Босс или дядя Степа достань воробушка

Я не знаю, зачем объясняю все это. Но в груди уже что-то оборвалось.

— Зачем вы устроили этот допрос?

— Затем, что ситуация меняется.

Степан медленно выпрямляется, поправляет манжету. Жест спокойный, почти расслабленный, но я вижу, как напряжены его плечи.

— Я навел справки. Алиса была беременна после нашего расставания. Родила сына и назвала Михаилом.

Я перестаю дышать.

— Сроки сходятся. И Миша очень похож на меня.

Он замолкает. И в этой паузе я слышу только стук собственного сердца.

— Вы хотите сказать… — голос срывается на шепот.

— Миша может быть моим сыном.

Слова падают в тишину, тяжелые, как камни. Я смотрю на него, на его лицо, на руки, сцепленные в замок. Пальцы у него белые от напряжения.

— Что? — выдыхаю.

— Вы слышали.

— Не может быть…

— Может. И мне нужен тест ДНК.

Я резко встаю. Кресло с грохотом откатывается, ударяется о стену.

— Вы не можете…

— Могу. Если он мой сын, я имею право знать.

— О каком праве вы говорите?! — голос срывается, я не могу его сдержать. Горло сдавливает, слезы подступают к глазам, но я не даю им волю. — Вы не были рядом! Вам не нужны были ни Миша, ни Алиса! Вы вообще…

— Я не знал, — перебивает он жестко. — Потому что Алиса не сказала. А вы молчали шесть лет.

— Я не знала! — кричу я. — Я не знала, что вы ее бывший! Я не знала, что вы тот самый подлец, бросивший мою подругу с ребенком!

Он смотрит на меня долго. Очень долго. Под его взглядом я чувствую себя маленькой, ничтожной, загнанной в угол.

— Теперь знаете, — говорит он тихо.

— Это ничего не меняет.

— Меняет. Я имею право на тест.

Мы стоим друг напротив друга. Между нами стол, документы, ваза с хомяком, который, кажется, единственный в этой комнате сохраняет спокойствие. Мои руки дрожат, пальцы ледяные. В груди пустота, в голове шум.

— Я не позволю, — говорю я.

— Я не спрашиваю вашего позволения.

— Вы не имеете права.

— Имею. Больше, чем вы.

— Я его мать.

Он делает шаг ко мне. Не угрожает, но сокращает дистанцию.

— Нет. Вы не его мать. По документам вы ему никто, Соболева. И если Миша мой сын, я не оставлю его в этой схеме.

— В какой схеме?

— В той, где одни получают права, другие — деньги, третьи — обязанности, а ребенок живет так, как всем удобно.

Я не сразу понимаю, что перестала дышать. Просто стою и смотрю на него, а пальцы почему-то не слушаются. Папка выскальзывает из рук и падает на пол.

— Что? — шепчу я. — Вы хотите отнять у меня ребенка?

Голос ломается. Я сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладони, но боль не пробивается сквозь панику.

Степан не отвечает.

За дверью раздается Мишин голос:

— Мам?