Босс или дядя Степа достань воробушка

— Я не сплю, — бормочет тот уже с закрытыми глазами. Голос сонный, тягучий, будто слова плывут сквозь вату.

Через минуту он съезжает ниже и совершенно бессовестно устраивается у Степана под боком, вцепившись в динозавра. Макаров сидит с таким лицом, будто на него только что положили взрывоопасный объект и забыли приложить инструкцию. Одной рукой он все еще держит документы. Вторую очень осторожно, почти не дыша, кладет рядом, чтобы Миша не свалился на пол.

И смотрит на меня с легким недоумением, будто я должна сейчас объяснить, что принято делать, когда на тебе засыпает чужой ребенок.

Я почему-то едва сдерживаю улыбку.

— Простите, — шепчу.

— За что именно? — так же тихо, почти не разжимая губ, спрашивает он.

— За… все это.

Он опускает взгляд на спящего Мишу. Молчит пару секунд, смотрит на детское лицо, на динозавра, прижатого к груди.

— Поздно уже извиняться, — говорит он очень тихо.

Но звучит это почему-то совсем не зло.

Глава 12. Степан

Миша съезжает ниже и совершенно бессовестно устраивается у меня под боком, вцепившись в динозавра.

Я замираю. Но не от умиления. Просто в правой руке документы, левую не могу убрать — мальчишка скатится на пол. А если оставлю, придется признать, что я сижу с чужим мальчишкой под боком и боюсь пошевелиться.

Идиотизм.

Поднимаю взгляд на Соболеву. Она смотрит так, будто ждет от меня чего-то.

— Простите, — шепчет.

— За что именно? — спрашиваю тихо, почти не разжимая губ.

— За… все это.

Опускаю глаза на Мишу. Спит. Спокойно и беззащитно. Дышит ровно, и от этого дыхания у меня внутри что-то шевелится.

— Поздно уже извиняться, — говорю я. Сам не знаю, зачем.

Голос звучит не так, как планировал. Слишком мягко.

Твою мать.

Я делаю вдох. Еще один. Потом смотрю на часы, на ее бледное лицо, на спящего ребенка.

— Все, — говорю сухо. — Собирайтесь. Я вас отвезу.

Она открывает рот, чтобы возразить, но я уже наклоняюсь, аккуратно перехватываю Мишу, поднимаюсь.

— Документы не забудьте, — бросаю через плечо и выхожу в приемную, не дожидаясь ответа.

Сам не понимаю, зачем повез их сам, а не вызвал водителя. Просто сажусь за руль, жду, пока она устроится с ребенком на заднем сиденье, и завожу двигатель.

Вечер опускается на город раньше, чем обычно, и к тому моменту, когда мы выезжаем с парковки, фонари уже горят в полную силу. Миша спит на заднем сиденье, голова запрокинута, динозавр прижат к груди, губы чуть приоткрыты. Надежда сидит рядом с ним, тихая, уставшая, и всю дорогу смотрит в окно, не произнося ни слова.

Я тоже молчу. В салоне слышно только шум колес и ровное дыхание ребенка.

Мыслей нет. Есть только тяжесть где-то в груди и странное, непрошеное ощущение, что я делаю неправильный шаг, безо всякой деловой необходимости.

Но я уже паркуюсь у ее подъезда, выхожу и, не спрашивая, открываю заднюю дверь.

— Я сам, — говорю тихо, чтобы не разбудить Мишу.

Соболева смотрит на меня секунду, потом кивает.

Я беру мальчика на руки — он легкий, теплый, пахнет чем-то детским и сладким. Миша всхлипывает во сне, но не просыпается, только крепче прижимает динозавра.

Мы заходим в маленькую квартиру. В прихожей темно, Надежда щелкает выключателем, и я вижу узкий коридор, старый паркет, вешалку. Она идет вперед, открывает дверь в комнату Миши, и я заношу ребенка внутрь.

Здесь тесно. Кровать, шкаф, письменный стол, заваленный карандашами. На стенах рисунки — драконы, роботы, что-то космическое. Я опускаю Мишу на кровать, он сразу сворачивается калачиком, не отпуская игрушку.

Поправлять одеяло не собирался, но рука тянется сама.

И в этот момент я вижу ее.

На тумбочке у кровати стоит фотография в простой деревянной рамке. Женщина. Светлые волосы, улыбка, глаза…

Алиса.

У меня будто кто-то выдергивает звук из комнаты. На секунду перестаю слышать вообще все. Ни холодильника, ни дыхания ребенка, ни шагов Соболевой. Только кровь в ушах.

Нет.

Не может быть. Просто похожа. Просто женщина со светлыми волосами. Но я уже знаю, что вру сам себе. Потому что эту улыбку я когда-то целовал. Эти глаза видел сонными. Эту родинку у скулы мог найти с закрытыми глазами.

— Все в порядке? — голос Соболевой звучит тихо, но я слышу в нем напряжение.

Я медленно выпрямляюсь.

— Кто это? — спрашиваю, кивая на фото.

Она подходит ближе. Смотрит на рамку, потом на меня.

— Алиса. Мама Миши. Моя подруга.

Я знаю. Я уже знаю. Но услышать это вслух — совсем другое.

— Она погибла три года назад, — продолжает Надежда. — Точнее, через месяц будет три года. Я растила Мишу с тех пор.

Я перевожу взгляд на Мишу. На его лицо. На фото Алисы. Снова на лицо мальчика. Линия бровей, упрямый подбородок, даже привычка хмуриться во сне.

Господи.

Я это уже видел. В зеркале.

— Как ее фамилия? — выдыхаю я.

Соболева хмурится.

— Что?

— Фамилия Алисы.

— Кравцова. А что?

Кравцова.

Да. Точно. Она. Мы встречались почти полгода, она была яркой, живой, ни на кого не похожей. Я уже не помню, из-за чего мы расстались. Какая-то глупая ссора, гордость, нежелание уступать. Она исчезла из моей жизни, и я почти не думал о ней потом.

А она, оказывается, родила сына.

Моего?

Я смотрю на спящего Мишу. Считаю про себя: ему шесть лет. Мы расстались почти семь лет назад. По срокам сходится. По лицу — тоже.

Воздуха становится мало настолько, что приходится сделать вдох через рот. Я выхожу из комнаты: слишком тесно, слишком жарко, слишком много воздуха и одновременно его нет. На кухне темно. Я упираюсь ладонями в столешницу. Вдох. Еще. Не думать. Проверить. Убедиться. Потом думать.

Твою мать.

— Степан, — Надежда касается моего локтя. Осторожно, почти невесомо. — Что происходит? Вы меня пугаете.

Я вздрагиваю сильнее, чем должен, будто меня поймали на чем-то. Резко поворачиваюсь к ней.

Она стоит близко. Домашний свет делает ее другой — мягче, живее. Волосы чуть растрепались, под глазами усталость. В одной руке телефон, второй она все еще будто неосознанно касается моего локтя.

Только сейчас замечаю, что правда дрожу. Плечи каменные. Пальцы свело. Сердце бьется тяжело и неровно, будто не понимает, в какую сторону вообще теперь работать.

Я смотрю на нее и понимаю: еще секунда — и спрошу.

Ты знала?

Скажу это вслух и назад дороги уже не будет. Потому что если она знала… Нет. Сначала факты. Всегда сначала факты. Но взгляд сам возвращается к двери детской. К спящему ребенку, который уснул у меня под боком, будто так и надо. К ребенку, который, возможно…

Твою мать.

Я резко провожу рукой по лицу. Собираю себя обратно буквально по кускам.

— Все нормально, — говорю наконец.

Голос звучит хрипло. Она не верит.

— Это не похоже на «нормально», — тихо отвечает.

И вот тут становится опасно. Потому что она стоит слишком близко. Потому что поздно. Потому что в квартире тихо. Потому что в соседней комнате спит ребенок. И потому что после всего этого хаоса мне вдруг до боли хочется за что-то зацепиться. За что-то живое. Понятное.

Надежда не отходит. Смотрит внимательно. Тревожно. И почему-то именно это добивает окончательно. Я замечаю прядь волос, упавшую ей на щеку. Сам не понимаю, в какой момент поднимаю руку. Просто чтобы убрать.

Наверное.

Или убедиться, что она настоящая. Что этот вечер вообще настоящий. Ладонь почти касается ее лица. Замирает в миллиметре.

Соболева тоже замирает. Не отступает. Только дыхание становится чуть чаще. И мое тоже. Тихо. Слишком тихо. Я чувствую запах ее волос. Теплый. Домашний. Чужой и уже почему-то знакомый.

И вдруг в голове вспыхивает настолько ясная мысль, что меня почти физически отбрасывает назад.

А если это мой сын?

Если все это время я сидел рядом? Слушал, как он болтает. Как смеется. Как проверяет меня своим динозавром.

И если сейчас я сделаю шаг к Наде… Что тогда? Кто она во всей этой истории, что знает — и что, черт возьми, скрывает?

Я резко опускаю руку. Делаю шаг назад. Потом еще один. Будто дистанция вдруг может что-то исправить.

— Уже поздно, — говорю слишком жестко.

Голос снова становится моим. Холодным и собранным. Надежда чуть вздрагивает. Я это вижу, но все равно не останавливаюсь. Потому что иначе сейчас просто сорвусь.

— Вам нужно отдыхать.

Глава 13. Надежда

Я закрываю дверь за Степаном и еще несколько секунд держу ладонь на замке. В квартире тихо, только из комнаты Миши доносится ровное сонное дыхание, а на кухне негромко гудит холодильник. Все вокруг снова становится обычным: узкая прихожая, старый паркет, мой пиджак на вешалке. Только я никак не могу вернуться в это обычное, потому что внутри все продолжает стоять на месте, как после резкого торможения.

Я медленно опускаю руку от замка и прислоняюсь спиной к двери. В щеке до сих пор живет ощущение его почти-прикосновения, хотя он так и не дотронулся. Глупо, взрослая женщина, юрист, мать шестилетнего ребенка, стоит в прихожей и помнит не прикосновение, а расстояние до него. Несколько миллиметров между его пальцами и моей кожей, несколько секунд тишины, один странный взгляд, после которого он будто испугался самого себя.

Сначала я пытаюсь разозлиться. Это было бы проще всего. Степан Макаров в своем репертуаре: появился, распорядился, занес спящего Мишу, увидел фотографию Алисы и словно выпал из реальности. Потом чуть не коснулся меня и через секунду снова стал холодным, собранным человеком, который умеет одним тоном поставить между собой и всеми остальными бетонную стену.

“Вам нужно отдыхать”. Как будто это я сейчас была странной. Как будто не он стоял в моей кухне с таким лицом, что мне впервые за все время стало за него по-настоящему страшно.

Я делаю шаг к выключателю, щелкаю им и вдруг понимаю, что все еще дышу слишком поверхностно. Приходится сделать несколько медленных вдохов, чтобы перестало тянуть под ребрами. В голове снова всплывает детская комната: Миша на кровати, скомканное одеяло, карандаши на столе, фотография Алисы в деревянной рамке и Степан, который в какой-то момент перестал быть уверенным, жестким, раздражающим Макаровым. Он просто стоял и смотрел на фото. Слишком долго. Слишком неподвижно. И спросил ее фамилию голосом, в котором было что-то чужое.

Зачем ему фамилия Алисы? Откуда эта реакция? Они были знакомы? Работали вместе? Встречались когда-то? Эта мысль неприятно цепляет, хотя я не имею права даже на смешную ревность. Алиса была моей подругой, Мишиной мамой, частью жизни, которую я до сих пор держу в памяти бережно и больно. Степан не должен был вдруг оказаться рядом с этой памятью. Но он оказался. И посмотрел на ее фотографию так, что теперь я не смогу просто забыть.

Прохожу на кухню, машинально намыливаю Мишину кружку. Вода бьет по керамике, а мысли все равно возвращаются туда же: его ладонь у моего лица, его резкий шаг назад, его хриплое “все нормально”, в которое не поверил бы даже Миша. Я видела, как он держался. Видела, как у него дрожали пальцы. И самое опасное — я хотела не отстраниться, а подойти ближе.

От этого становится стыдно. Но не потому, что он мне неприятен. Как раз наоборот. Я должна думать о Корсакове, о сделке, о том, что каждый следующий документ может оказаться ловушкой, а мне отведена роль человека, который подведет Степана к нужной подписи. Я должна держаться на расстоянии, считать его клиентом, задачей, проблемой, кем угодно, только не мужчиной, который сегодня сидел с моим сыном под боком и боялся пошевелиться, чтобы не разбудить.

Я вытираю мокрые руки о полотенце и сажусь за стол. В квартире по-прежнему тихо, Миша спит, Шурик где-то шуршит в клетке, а я сижу в своей маленькой кухне и понимаю, что самое страшное случилось не в тот момент, когда Степан почти коснулся моего лица. Самое страшное случилось раньше. Наверное, когда он взял Мишу на руки так осторожно, будто держал не чужого ребенка, а что-то важное и хрупкое. Или когда приказал Марине принести плед. Или когда молча отдал динозавра после того ужасного дня.

Я закрываю глаза и упираюсь пальцами в переносицу. Мне нужно выспаться, завтра снова работа, документы, Корсаков, чужие интересы, моя зарплата, Мишины кружки, квартира, няня и все остальное, что не терпит красивых слабостей. Но вместо списка дел перед глазами снова стоит Степан в моей кухне, его поднятая рука и взгляд, в котором на секунду было слишком много.

И я никак не могу понять, в какой момент начала думать о человеке, которого должна обмануть.

* * *

Утро встречает меня тяжелой головой и ощущением, что ночь была не сном, а долгим перерывом между двумя рабочими сменами. Я просыпалась несколько раз, смотрела в потолок, слушала, как за стеной ровно дышит Миша, потом снова закрывала глаза и проваливалась в неглубокую, беспокойную темноту. К будильнику я уже не сплю, просто лежу и думаю, что надо встать, приготовить завтрак, собрать ребенка, документы, Шурика, себя и при этом сделать вид, что вчера в моей кухне ничего не произошло.

Миша, в отличие от меня, просыпается бодрым и подозрительно разговорчивым. Он сидит за столом, болтает ногами, жует бутерброд и рассказывает Шурику, как вчера было интересно в парке кормить уток.

— Мам, а Шурик понял, что мы снова едем на работу?

— Думаю, он сейчас больше занят завтраком.

— Это потому что у него нет календаря, — серьезно говорит Миша. — Был бы календарь, он бы знал, что сегодня рабочий день.

Я ставлю перед ним кружку с чаем.

— Шурику пока хватит клетки, воды и твоего контроля.

— Я не контролер. Я руководитель.

— Руководитель чего?

— Хомячьего отдела.

— Звучит солидно.

— Ага. Только он меня не слушается.

— Добро пожаловать во взрослую жизнь.

Миша хмурится, будто я сказала что-то важное и не очень приятное.

— А дядю Степу все слушаются?

Я едва заметно сбиваюсь, но сразу отворачиваюсь к раковине, чтобы он не увидел моего лица.

— Думаю, да.

— А он кого-нибудь слушается?

— Возможно, документы.

— Документы не разговаривают.

— Иногда это их главное достоинство.

Миша задумывается и ковыряет кашу ложкой.

— Он вчера хороший был.

Пальцы сами крепче сжимают край столешницы.

— Кто?

— Дядя Степа.

— Ешь, не болтай, — говорю я. — Нам через двадцать минут выходить.

— Только я ему сегодня динозавра не дам.

— Почему?

— Рано еще.

— Значит так, — я забираю у Миши пустую тарелку. — Сегодня в офисе ты сидишь спокойно. Шурика не выпускаешь. В кабинет без спроса не заходишь. Документы не трогаешь.

— Даже если там будет непонятно?

— Особенно если там будет непонятно.

— Жалко, — вздыхает он. — Я хорошо объясняю.

— Да. Именно это нас всех и пугает.

Миша сползает со стула и важно поправляет на клетке ручку.

— Ладно. Тогда я сегодня буду просто наблюдать.

— Вот и отлично

Я собираю посуду, проверяю документы, потом еще раз проверяю телефон. Сообщений нет. И это почему-то раздражает, хотя я сама не знаю, чего ждала. От Степана? Смешно. Очень смешно. Он сказал “вам нужно отдыхать”, ушел и наверняка уже успел вернуть себя в нормальный режим: совещания, документы, холодный голос, никакой кухни, никакой Алисы на фотографии, никакого почти-прикосновения.

А я, видимо, решила заняться утренним самообманом вместо нормальных сборов. Потому что никакого сообщения от Степана мне быть не должно. И все равно я проверяю телефон еще раз.

Глава 14 Надежда

В офис мы приезжаем без пяти девять. Приемная уже проснулась: Марина за стойкой, телефон мигает входящими, на столике в малой переговорной снова лежат бумага, карандаши, бутылка воды. В углу даже стоит отдельный маленький столик для клетки. Я замечаю это сразу и чувствую неприятный укол под ребрами. Степан предусмотрел.

Миша тоже замечает столик.

— Это Шурику кабинет?

Марина приподнимает брови, но быстро справляется с лицом.

— Можно сказать и так.

— Хорошо. Ему давно пора.

Я ставлю клетку на столик и оглядываюсь на дверь кабинета. Закрыта. Я успеваю подумать, что сейчас он выйдет, сухо посмотрит на нас, спросит, все ли сегодня готовы к работе, и этот привычный раздражающий порядок почему-то почти успокаивает.

Но дверь не открывается.

Марина смотрит на меня чуть внимательнее обычного.

— Степан Евгеньевич сегодня с утра не в офисе, — говорит она. — Вы можете работать в малой переговорной. Все документы я уже подготовила.

Я несколько секунд просто смотрю на нее.

— Его не будет?

— Не знаю. Он не уточнял время. Сказал, чтобы вы работали без него.

— Понятно.

Голос получается ровный. Даже слишком. Миша уже занялся карандашами, Шурик шуршит в клетке, а я стою на месте и чувствую, как внутри неприятно стягивает.

Почему его нет? Из-за вчерашнего? Он передумал? Понял что-то после фотографии Алисы? Или просто решил, что ему больше не нужно лично сидеть рядом со мной после той странной сцены на кухне?

Самое неприятное — не тревога. С ней я бы справилась. Самое неприятное то, что под тревогой быстро проступает глупое, совсем неуместное разочарование. Я ловлю себя на этом и тут же злюсь.

Очень удачно, Надя. Просто блестяще. Человек вчера чуть не поцеловал тебя, потом отступил с ледяным лицом, сегодня не приехал в офис, а ты уже успела расстроиться, что он не встретил тебя у двери.

— Надежда? — осторожно зовет Марина.

Я моргаю и наконец захожу в малую переговорную.

— Да. Спасибо. Работаем.

Сажусь за стол, открываю папку и заставляю себя смотреть в документы. Смотрю в документы, но глаза не фокусируются. Потом беру себя в руки, и буквы снова становятся четкими. Я беру ручку, нахожу нужный пункт, делаю первую пометку.

Миша рядом что-то тихо объясняет Шурику про офисную дисциплину.

Марина закрывает дверь.

А я все равно еще несколько минут слушаю коридор, хотя прекрасно понимаю: ждать там нечего.

Телефон звонит ближе к одиннадцати, когда я уже почти заставляю себя не слушать коридор и не ждать шагов за дверью. Миша сидит за соседним столом, тихо рисует Шурику “план офиса”, клетка стоит рядом, документы разложены передо мной ровными стопками. Со стороны все почти прилично: я работаю, ребенок занят, хомяк под контролем. Степана нет, и никто не смотрит на меня так, что я потом забываю, как дышать.

На экране высвечивается Корсаков.

Я беру телефон не сразу. Пальцы холодеют еще до того, как я отвечаю.

— Да, Алексей Валерьевич.

— Соболева, как у вас?

Голос спокойный. Даже слишком. Без раздражения, без нажима, почти будничный. Именно поэтому внутри неприятно стягивает.

— Работаю. Документы привожу в порядок.

— Макаров на месте?

Я смотрю на закрытую дверь переговорной, потом на разложенные бумаги.

— Нет. Сегодня с утра его нет в офисе.

Пауза выходит короткая, но я успеваю пожалеть, что сказала это.

— Значит, работаете без него?

— Да.

— Хорошо. Иногда отсутствие руководителя ускоряет процесс. Особенно если руководитель любит все контролировать.

Я молчу. Корсаков не ждет от меня реакции, ему она и не нужна.

— Сроки вы помните?

— Помню. Сделка через два дня.

— Не сделка, Соболева. Подписание ключевого пакета. Сделка начнется после того, как нужные бумаги окажутся там, где должны быть.

Я сжимаю ручку. Пластик чуть скрипит под пальцами.

— Что именно нужно?

— Дополнительный документ. Ничего сложного. Доверенность на нашего представителя. Для регистрационных действий, согласований, оперативного сопровождения. Техническая бумага.

У меня внутри все замирает.

— С каким объемом полномочий?

— Достаточным, чтобы не бегать к Макарову за каждой подписью.

Я медленно отодвигаю от себя верхний лист.

— Алексей Валерьевич, если там широкий объем полномочий по активам, это не техническая бумага.

— Не драматизируйте.

— Я не драматизирую. Я уточняю.

— Вы юрист, вот и оформите так, чтобы выглядело корректно.

Он говорит ровно. Спокойно. Так, как говорят люди, которые заранее решили, где у тебя будет совесть, а где подпись.

Я встаю и отхожу к окну, чтобы Миша не слышал. Он все равно занят рисунком, но я не хочу, чтобы даже отдельные слова долетели до него.

— Макаров такое не подпишет, если увидит.

— Поэтому документ должен идти в общем пакете.

Я закрываю глаза.

— Он читает документы.

— Все читают документы, Соболева. На словах. На практике человек, которому через два дня надо спасать компанию, подписывает то, что подготовил специалист, которому он уже начал доверять.

В горле становится сухо.

Вчерашняя кухня всплывает сразу, без спроса. Его рука у моего лица. Миша, спящий у него под боком. Плед в малой переговорной. Степан, который пытался держать документы одной рукой, потому что второй страховал моего сына, чтобы тот не съехал на пол.

— Я не уверена, что он мне доверяет, — говорю тихо.

— Не скромничайте. Вы уже почти вошли в доверие.

Слова попадают точно. Пальцы немеют, телефон вдруг кажется скользким.

Я смотрю на Мишу — он поднимает лист и что-то важно объясняет Шурику На листе, кажется, нарисован длинный коридор, стол и маленький рыжий круг в углу.

— Надежда, — голос Корсакова становится чуть ниже. — Вы меня слышите?

— Да.

— Тогда фиксируем. Сегодня готовите основной пакет. Завтра доверенность должна быть внутри. Без отдельного обсуждения, без лишних вопросов, без вашей личной оценки ситуации. Это не ваша компания и не ваша война.

Я слишком быстро отвечаю:

— Я поняла.

И сразу понимаю, что ничего я не поняла. Точнее, поняла как раз слишком хорошо.

Корсаков хочет, чтобы я подвела Степана к подписи. Не помогла закрыть сделку. Не исправила документы. Не удержала процесс от развала. А положила в этот процесс бумагу, которая потом может стоить ему компании.

— Отлично, — говорит Корсаков. — Держите меня в курсе.

Связь обрывается.

Я еще несколько секунд стою у окна с телефоном в руке. Потом опускаю его и смотрю на свое отражение в стекле. Темный костюм, собранные волосы, нормальное лицо профессионального человека.

Только пальцы холодные. И в груди неприятно тянет, как перед плохой новостью, которую уже услышала, но еще не успела принять.

После звонка я еще час правлю документы почти на автомате. Слова складываются в нормальные формулировки, руки делают работу, а внутри все время лежит одна мысль: доверенность.

Из офиса мы уходим после обеда. Я забираю документы, Мишины рисунки, благодарю Марину и почти сразу переключаюсь в обычный режим: магазин, дом, обед, прогулка, занятия по тетради, конструктор, спор из-за мультиков и обязательное “еще пять минут”, которое никогда не длится пять минут.

День получается нормальным. Не спокойным, нет, но хотя бы понятным. Миша носится по площадке, потом собирает дома космическую станцию для динозавра, потом старательно выводит буквы, высунув язык от усердия. Я проверяю задания, режу яблоко, отвечаю на пару рабочих сообщений и все время ловлю себя на том, что мысли уходят не туда.

К Степану. К его вчерашнему взгляду. К фотографии Алисы. К тому, как он почти коснулся моего лица, а потом отступил так резко, будто перед ним открылась пропасть.

Вечером, когда Миша уже в пижаме, а на кухне остывает чай, я наконец вспоминаю о Шурике.

— Миш, покорми хомяка, пожалуйста.

— Сейчас!

Он уходит в комнату. Через несколько секунд там становится слишком тихо.

Я сразу поднимаю голову.

— Миша?

Ответа нет.

Захожу и вижу сына возле стола. В одной руке у него корм, в другой динозавр. Перед ним открытая клетка.

Пустая.

Я подхожу ближе, хотя уже все вижу. Заглядываю внутрь, трогаю сено, поднимаю маленький картонный домик, будто хомяк мог спрятаться под ним и стать невидимым из принципа.

— Миша, — говорю очень спокойно. — Где Шурик?

Он смотрит на клетку, потом на меня. Моргает. Думает.

— Ой.

— Что “ой”?

— Наверное, в офисе остался.

Я закрываю глаза на секунду.

В офисе. У Степана. В тот самый день, когда он не появился после вчерашнего вечера, фотографии Алисы и своего странного взгляда.

Миша, в отличие от меня, выглядит почти философски.

— Мам, не волнуйся. Шурик маленький, но деловой. Он найдет, где устроиться.

Вот именно это меня и пугает.

Глава 15. Степан

В офис я возвращаюсь уже после семи. За день успеваю выслушать банк, инвесторов, налогового консультанта и двух людей, которые почему-то считают, что слово “срочно” отменяет реальность. К концу рабочего дня голова должна быть забита цифрами, сроками и рисками, но стоит мне закрыть дверь кабинета, как вместо всего этого перед глазами снова встает деревянная рамка на тумбочке.