Босс или дядя Степа достань воробушка

В кухню вбегает Миша с мокрыми руками.

— Мам, а я завтра могу взять с собой синий карандаш? Зеленый уже короткий.

Я отворачиваюсь к окну, чтобы он не видел моего лица.

— Да, можешь, — говорю ему и снова в телефон: — Я вас услышала.

— Мы же не враги тебе, Надя.

Хуже всего, что она говорит это тем самым мягким голосом. Тем, которым обычно успокаивают, а не предупреждают.

— Я поняла, — отвечаю я. — Но решать, что тяжело Мише, пока буду я.

— Пока — хорошее слово, — мягко замечает она.

У меня леденеют пальцы.

— Доброй ночи, Людмила Сергеевна.

Я сбрасываю звонок раньше, чем она успевает добавить что-нибудь еще.

Миша уже забирается на стул и смотрит на меня снизу вверх.

— Это бабушка?

— Да.

— Она опять переживает?

— Да. Она тебя любит.

Он серьезно кивает, потом сразу спрашивает:

— Мы завтра к нему поедем?

Я смотрю на сына. На мокрые руки. На серьезное лицо. На синий карандаш, который он уже держит наготове, будто завтрашний день давно решен.

И в этот момент до меня наконец доходит одна простая вещь.

Сегодня я рисковала работой.

А потерять могу гораздо больше.

— Да, — говорю я. — Мы завтра к нему поедем.

И впервые за весь день меня пугает не Степан Макаров.

Глава 4. Степан

К восьми утра у меня на столе лежат три вещи, которые я сейчас особенно не хочу видеть: финансовый отчет, папка по слиянию и новый иск.

Я снимаю пиджак, кладу его на спинку кресла и открываю первую папку.

Чистый убыток.

Сухие цифры, от которых у нормального человека должен дернуться глаз. У меня дергается челюсть. За последний квартал мы просели сильнее, чем прогнозировали даже в самом паршивом сценарии. Один из ключевых контрактов встал. Два платежа зависли. Банк уже начал задавать вопросы таким вежливым тоном, после которого обычно заканчиваются разговоры про партнерство и начинаются разговоры про обеспечение.

Я перелистываю страницу.

Картина все та же: если мы не закроем слияние быстро, компания начнет тонуть уже всерьез. Сначала просадка, потом паника, потом люди начинают просто разбегаться.

Во второй папке — иск.

Свежий. Подан вчера вечером. Один из подрядчиков решил, что сейчас отличное время вспомнить старые претензии и попытаться выбить с нас деньги. Сумма не смертельная, но момент выбран идеально. Если история пойдет дальше, она добавит нам еще один груз туда, где и без того все трещит.

Я дочитываю до конца, закрываю папку и нажимаю кнопку селектора.

— Илья, ко мне.

— Уже иду, шеф.

Он появляется быстро, с планшетом в руках и лицом человека, который по одному моему голосу понял: утро дрянь.

— Что по банку? — спрашиваю я.

— Пока вежливо нервничают, — отвечает он. — Но уже намекают.

— По иску?

— Юристы подняли документы. Говорят, отбиться можно. Но быстро не получится.

— По слиянию?

Илья делает паузу. Очень не люблю такие паузы.

— Если коротко, — говорит он, — мы не можем больше тянуть. Вообще.

Я киваю. Это я и без него вижу.

— Внутренний юротдел?

— Не вывозит.

— Ясно.

Он молчит секунду, потом осторожно добавляет:

— Шеф... Корсаков же прислал для слияния своего юриста. Говорят, она профессионал.

Я поднимаю на него взгляд.

— И вчера она устроила цирк в моем кабинете.

— Но цирк цирком, а по документам лучше нам не найти. По крайней мере быстро.

Вот это и бесит больше всего.

Потому что он прав.

Я откидываюсь на спинку кресла. На столе лежит тонкая синяя ручка. Соболева вчера ее забыла. Я собирался отдать ее Марине и выбросить из головы весь этот балаган с ребенком и хомяком. Но ручка до сих пор здесь.

Как напоминание.

О ней. О вчерашнем дне. О том, что именно она сейчас нужна мне больше, чем хотелось бы.

— Хорошо, — говорю я. — К одиннадцати собери мне нормальную сводку. Без расплывчатых формулировок, без вранья и без попыток меня успокоить.

— Сделаю.

Илья кивает и выходит.

Я остаюсь один, смотрю на ручку, потом убираю ее в ящик стола.

В девять пятьдесят две у меня есть ровно одно рабочее решение, которое мне не нравится: Соболева должна быть здесь. Сейчас она мне нужна.

В девять пятьдесят семь звонит Марина.

— Да?

Пауза. Какая-то подозрительная пауза.

— Степан Евгеньевич, пришла Надежда Соболева.

Я смотрю в монитор.

— Одна?

Марина молчит ровно столько, чтобы я все понял.

— Нет.

Я закрываю глаза на секунду. Потом встаю.

Выхожу в приемную и понимаю, что день решил добить меня до конца.

Соболева стоит у стойки с папкой в руках. Сегодня она выглядит собраннее, чем вчера. Волосы убраны, пиджак отглажен, лицо спокойное. Рядом уже знакомый мне растрепанный мальчик в футболке с динозавром. На столике возле дивана стоит клетка с хомяком.

То есть вчерашний опыт ничему их не научил. Они просто улучшили упаковку.

Я останавливаюсь напротив Соболевой.

— Вчера я выразился недостаточно ясно?

Марина опускает глаза в монитор. Миша переводит взгляд с меня на мать, потом снова на меня. Хомяк умывается.

— Достаточно ясно, — отвечает Соболева. — Я вас услышала.

— Тогда почему вы снова здесь в этом составе?

Она не отводит взгляда.

— Потому что ситуация не изменилась.

Миша, чувствуя напряжение, почему-то делает шаг ближе ко мне. Я замечаю это боковым зрением и это раздражает отдельно.

— Удивительно удобная формулировка, — сухо замечаю я.

— Другой у меня нет.

Я смотрю на нее еще несколько секунд. Пусть почувствует весь смысл этой паузы.

— Вы решили, что мои слова можно не учитывать, если вам неудобно?

— Нет, — отвечает она. — Я решила, что если не приеду сегодня, мы потеряем день. И вы это понимаете не хуже меня.

Это сказано ровно. Без вызова. Без жалобы. Именно поэтому звучит особенно неприятно.

Потому что да, понимаю.

Миша переводит взгляд с меня на мать и обратно. Потом вдруг тянет ее за рукав.

— Мам, я писать хочу, — сообщает он так громко, что это слышит весь офис.

Марина опускает голову еще ниже к клавиатуре. Соболева закрывает глаза на секунду. Я смотрю в потолок.

Прекрасно. Просто идеально.

— Вон туда, — говорю я, указывая в сторону коридора. — Налево.

Миша смотрит на меня с неожиданным интересом.

— А ты проводишь меня в туалет?

— Твоя мама отлично с этим справится.

Он надувает губы и хватает мать за руку.

— Пойдем.

Соболева на секунду колеблется. Потом коротко кивает мне.

— Одну минуту.

— У вас две, — говорю я. — Потом мы либо начинаем работать, либо заканчиваем на этом наше милое знакомство.

Она сжимает пальцы на папке.

— Я поняла.

Они уходят по коридору. Клетка с хомяком остается на столике у дивана. Шурик сидит внутри с видом очень занятого существа, твердо уверенного, что все жизненные проблемы решаются запасами за щеками.

Марина осторожно поднимает глаза.

— Степан Евгеньевич...

— Нет.

— Я ничего не сказала.

— Вот и не начинайте.

Она кивает и снова утыкается в монитор.

Я стою посреди приемной и чувствую, как внутри поднимается привычное, холодное раздражение. На них. На себя. На цифры в утреннем отчете. На банк. На иск. На Корсакова, который слишком активно толкает сделку. На то, что именно сегодня мне нужна эта женщина, и придется терпеть детей и грызунов.

Через минуту Соболева возвращается. Миша рядом, уже заметно повеселевший после спасенной катастрофы. Она снова подходит ко мне и останавливается на той дистанции, где еще вежливо, но уже не безопасно.

— Итак, — говорю я. — Давайте еще раз. Медленно и доходчиво. Почему ребенок здесь?

Она отвечает сразу:

— Потому что я веду ваш пакет по слиянию. Потому что другого специалиста у вас сейчас нет. И потому что сегодня няня снова не вышла.

— А детский сад, родственники, друзья, соседи, люди с улицы?

— Вы сейчас серьезно?

— Более чем.

— У меня нет никого, кому я могу отдать Мишу вот так, с утра, по звонку, — говорит она все так же ровно.

Марина тихо втягивает воздух. Миша смотрит на нас с интересом. Хомяк грызет что-то внутри клетки. Видимо, мои нервы.

Я перевожу взгляд на Соболеву.

Хороша. Собралась. Держится. После вчерашнего цирка я ждал, что сегодня она войдет сюда либо слишком виноватой, либо слишком напряженной. А она стоит прямо и говорит по делу. Это, к сожалению, работает в ее пользу.

— Хорошо, — говорю я. — Сегодня работаем.

Миша довольно улыбается.

Я поднимаю палец.

— Я не закончил.

Улыбка у него гаснет, но ненадолго.

— Ребенок остается в приемной. По этажу не ходит. К сотрудникам не пристает. В мой кабинет не заходит без разрешения. Клетка не открывается. Вообще.

— Поняла, — говорит Соболева.

— Если повторится хоть что-то похожее на вчерашнее, разговор будет закончен.

Она кивает.

Миша поднимает руку, как на уроке.

— А если Шурику станет скучно?

Я смотрю на него.

— Тогда он мужественно переживет это чувство.

— Даже я не всегда могу его пережить, — честно признается он.

Марина кашляет в кулак. Соболева чуть заметно прикрывает глаза.

— Миша, — говорит она.

— Что? Я же уточняю.

— Уточнения закончились, — отрезаю я. — Марина, бумагу, карандаши, воду.

— Уже приготовила, — отвечает она.

— Не сомневаюсь.

Я смотрю на Соболеву.

— Жду вас в кабинете.

Она кивает.

Я уже поворачиваюсь, когда Миша вдруг говорит матери на всю приемную:

— Мам, а он все равно хороший. Он нам подходит, просто пока еще вредный.

Марина утыкается в монитор с таким усердием, будто от этого зависит ее премия.

Я медленно оборачиваюсь. Мальчик смотрит на меня спокойно. С искренним, почти деловым интересом.

Вот это меня раздражает особенно сильно. Я ухожу в кабинет, пока не сказал лишнего.

Глава 5. Надежда

Сегодня рабочий процесс идет жестче, но продуктивнее. Мы успеваем пройти почти все вопросы по первому блоку документов, и время пролетает незаметно. Степан работает быстро, без воды, задает вопросы ровно там, где нужно, и не спорит просто ради спора. Я даже почти начинаю уважать эту его собранную и холодную, но эффективную манеру.

По условиям я работаю здесь только до обеда. Но к часу мы все еще не закрываем последний раздел — там всплывают детали, которые требуют уточнений. Я уже собираюсь сказать, что остальное закроем завтра, но Макаров смотрит на часы, потом в документы.

— Мы не успеваем, — говорит он. — Значит, обедаем здесь.

Он нажимает кнопку селектора.

— Марина, обед в кабинет. На троих.

Я не успеваю возразить. Марина уже отвечает: «Хорошо», и динамик гаснет.

Через пятнадцать минут принесли обед, а Марина привела Мишу с клеткой в руках. Миша и Шурик, как неразлучники вот уже полгода, с тех пор, когда мы зашли в зоомагазин и Миша увидел этот рыжий комок.

Макаров смотрит на клетку, потом на меня.

— Я вижу, регламент у нас сегодня снова условный, — говорит он сухо.

И возвращается к бумагам.

Миша уже плюхнулся на стул и рассматривает обстановку с любопытством, которое обычно вызывает у взрослых желание спрятать все хрупкое.

— А почему у тебя столько бумаг? — спрашивает он.

— Потому что много работы, — отвечает Макаров сухо, но без раздражения.

— А ты сам все читаешь?

— Да.

— А глаза не устают?

Степан поднимает взгляд.

— Устают.

— А мама говорит, что если глаза устают, надо смотреть в окно на зеленое. У тебя окно большое. А зеленого мало. Не повезло тебе.

Макаров переводит взгляд на окно.

— Зеленого действительно мало, — говорит он. И только потом смотрит на меня.

Я даже не знаю, что делать с этим выражением его лица. Не улыбка, но что-то очень похожее. Какая-то трещина в льду.

— Ваш сын, — говорит он, — очень наблюдательный.

— О, да. Этого у него не отнять.

Миша отодвигает тарелку.

— А можно я посмотрю, что там за окном?

— Можно, — говорит Степан.

Миша спрыгивает со стула и бежит к окну.

Макаров смотрит на меня.

— Он всегда такой энергичный?

— Всегда.

— И вы справляетесь одна?

Вопрос задан нейтрально. Без любопытства, но и без сочувствия. Просто факт.

— Справляюсь.

— А его отец?

— Его отца нет, — говорю я коротко. Так, чтобы не развивать эту тему.

Макаров кивает. Тему не продолжает, что меня удивляет.

— А можно я Шурика выпущу? — кричит Миша от окна.

— Миша, конечно, нет, — говорю я. — Мы с тобой договаривались.

— Жалко, — Миша вздыхает так, будто ему сообщили об отмене дня рождения. — Он бы тут повеселился.

— В этом я не сомневаюсь, — говорит Макаров.

Миша возвращается к столу и садится с очень серьезным лицом.

— Дядя Степа, — говорит он.

Макаров замирает. Я успеваю заметить это.

— Что? — спрашивает он.

— А почему у тебя на столе нет фотографий?

Макаров молчит секунду.

— Мне не нужны фотографии, чтобы помнить, кто важен.

Миша кивает так серьезно, будто действительно понял смысл.

— А у меня есть, — говорит он. — Я маму фотографирую. И Шурика. И себя.

— Себя? — переспрашивает Громов.

— Ну да. Кто-то же должен.

Я пытаюсь скрыть улыбку.

На секунду у него все-таки дергается уголок рта. Он тут же убирает это с лица и снова смотрит в тарелку.

— Давайте закончим наш вопрос, — говорит он холодно. — У меня встреча через час.

Мы обсуждаем документ. Миша больше не задает вопросов, но его внимательные, серые глаза все равно смотрят. На секунду мне кажется, что у него такие-же глаза, как у Макарова.

После обеда я отвожу Мишу в приемную, где Марина уже приготовила бумагу и карандаши, а сама возвращаюсь в кабинет.

— Вы не обязаны были кормить нас обедом.

— Я и не собирался проявлять добрую волю, — говорит он. — Мне нужно было закрыть этот блок сегодня.

Он поворачивается и продолжает.

— Мне нужна эта сделка. Вы полезны. Если для этого нужно потерпеть обед с ребенком и хомяком, я потерплю.

— Звучит как сделка.

— Это и есть сделка, Соболева. Не путайте.

Я смотрю на него и вижу все ту же маску. Но теперь знаю, что под ней есть маленькая, едва заметная щель.

После обеда я забираю Мишу и Шурика и еду в «Легал-Альянс». Мое основное место работы — отдел корпоративного права, девятый этаж, кабинет с окном во двор и вечный запах кофе.

Мишу я отвожу Дине. Она работает в бухгалтерии, разносит первичную документацию и терпеть не может свою работу, но любит Мишу.

— Привет, боец, — говорит она, забирая у него клетку. — Будешь сидеть тихо?

— А шоколадка будет? — спрашивает Миша.

— Если будешь сидеть тихо.

— Договорились.

Я выхожу из бухгалтерии и поднимаюсь этажом выше. Захожу в кабинет.

Корсаков сидит за столом, перед ним три монитора, ни одного лишнего предмета. Только стакан воды.

— Соболева, — он не поднимает головы. — Садись.

Я сажусь.

— Как Макаров?

— Нормально. Работаем.

— Доверяет?

— Пока нет. Но слушает и пока задает много уточняющих вопросов.

— Это плохо. — Он наконец поднимает взгляд. — Ты помнишь, что мы обсуждали?

— Прекрасно помню.

— Тогда напомни.

Я делаю паузу.

— Я должна внимательно смотреть и слушать, не вызывая подозрений.

— И?

— И готовить документы так, чтобы они не вызывали вопросов.

— Чтобы они выглядели чистыми, — поправляет он. — Чтобы человек их подписал, не глядя. Это называется доверие, Соболева. Без него все остальное не работает.

Он откидывается на спинку кресла.

— Макаров не дурак. Он чувствует, когда ему пытаются продать кота в мешке. Поэтому ты должна быть не просто юристом. Ты должна быть своим человеком.

— Я сделаю, что смогу.

— Сделай больше, чем сможешь. — Его голос становится тише, плотнее. — Потому что, если он поймет раньше времени, вся конструкция рухнет. А за ней и ты.

Я молчу.

— Ты думаешь, я тебя запугиваю, — продолжает он. — Нет. Я тебе объясняю, как устроен мир. Все хотят жить спокойно, но спокойно живут только те, кто вовремя сделал правильный выбор.

— Вы хотите, чтобы я подставила его?

— Я хочу, чтобы ты усыпила его бдительность. Вошла в доверие. Подготовила документы так, чтобы у него не осталось вариантов. Все остальное — моя забота.

— Это называется подстава.

— Это называется бизнес.

В кабинете становится тихо. Я слышу, как где-то за стеной гудит принтер.

— А если я откажусь?

— Ты не откажешься, — он смотрит на меня с легкой усмешкой. — Тебе нужны деньги. Тебе нужна стабильность. Ты тянешь ребенка одна и не можешь позволить себе рисковать.

Он прав. И это самое паршивое.

— Ты просто делаешь свою работу. Готовишь бумаги. А подпишет он сам. Если перестанет ждать удара.

Он возвращается к монитору.

— Можешь идти.

Я выхожу от него с холодными пальцами и тяжелой головой.

Вечером я сижу на кухне за столом и смотрю в одну точку. Дверь в детскую приоткрыта. Миша спит с плюшевым динозавром в обнимку. Шурик доедает яблоко и косится на меня круглыми глазами.

— Это просто работа, — говорю я вслух.

И сама себе не верю.

Глава 6. Степан

На третий день я уже привыкаю к тому, что в моем офисе теперь всегда есть ребенок, хомяк и женщина, которая работает на Корсакова. Не то чтобы я смирился. Просто рабочий день идет своим чередом — отчеты, звонки, правки, снова отчеты, — и у меня нет времени каждый раз заново беситься.

Соболева сидит напротив меня с папкой в руках, быстро листает документы и отвечает без лишних слов. Нам обоим проще, когда между нами лежат бумаги, а не бегает хомяк.

Из приемной иногда доносится голос Миши. Что-то напевает, разговаривает с хомяком или донимает Марину своими бесконечными вопросами. Потом тихий голос Марины. Потом опять тишина. Клетка с Шуриком стоит на столике у дивана как напоминание, что жизнь в последнее время издевается надо мной с выдумкой.

— Нет, — говорю я, глядя в очередной лист. — Здесь формулировка слабая. Если это уйдет в таком виде, нам потом вернут все обратно.

— Не вернут, если вынести это в приложение, — спокойно отвечает Соболева.

— Вернут.

— Не вернут. Я уверена.

Я поднимаю глаза.

Она смотрит прямо и говорит все тем же ровным тоном, который уже начинает меня раздражать.

— Вы сейчас спорите со мной из принципа? — спрашиваю я.

— Я вообще с вами не спорю.

Я смотрю на нее еще секунду.

— Продолжайте.

Она кивает и делает пометку в документах.

Работает Соболева быстро. И, что особенно неприятно, действительно хорошо. Видит слабые места, не путается, не суетится. Уже третий день подряд я ловлю себя на одном и том же выводе: если бы не ее обстоятельства, с ней вообще было бы удобно работать.

В этот момент звонит внутренний.

— Да, — говорю я.

— Степан Евгеньевич, к вам Елена Андреевна, — сообщает Марина.

Я на секунду прикрываю глаза. Только этого мне сейчас и не хватало.

— Пусть зайдет.

Соболева поднимает голову.

— Я могу выйти.

— Не можете, — говорю я. — Мы не закончили.

Она коротко кивает. Правильно. Никаких лишних движений.

Через несколько секунд дверь открывается, и в кабинет входит Елена. Идеальная укладка, светлый дорогой костюм, спокойное лицо, тонкая папка в руках. Все на месте. Все выверено. Все соответствует картинке, к которой я привык.

Она проходит в кабинет без лишних слов, как будто имеет на это не только право, но и привычку. В общем, так оно и есть. Елена — дочь моего основного инвестора, и она давно считает себя моей потенциальной женой.

— Добрый день, — говорит она и почти сразу замечает Соболеву.

Елена делает короткую паузу, а потом улыбается.

— Как интересно у тебя теперь выстроен рабочий процесс,— говорит она мне, глазами указывая на приемную.

— Говори по существу, — отвечаю я.

Ее улыбка не исчезает, просто становится чуть тоньше.

— Отец просил передать обновленные комментарии по инвестиционному блоку. И еще его сильно интересует, насколько быстро ты собираешься закрывать юридическую часть.

Она кладет папку на стол. Я открываю ее и быстро просматриваю первую страницу.

По делу, как обычно. Именно поэтому Елена вообще сейчас здесь. Не как украшение, а как часть системы, в которой все всегда шло предсказуемо, дорого и по правилам.

— Спасибо, — говорю я. — Я посмотрю.

— Надеюсь, посмотришь внимательно. Отец не любит сюрпризов.

— Я тоже.

Елена переводит взгляд на Соболеву.

— Надежда, верно?

— Да, — отвечает та.

— У вас, я смотрю, все очень по-домашнему.

Сказано мягко, даже почти вежливо, но с уколом.

Соболева сохраняет равнодушное выражение лица.

— Форс-мажоры не всегда спрашивают, удобно ли им случиться.

Елена улыбается чуть шире.

— Это правда.

Из приемной доносится Мишин голос:

— Марина, а синий можешь поточить?

Потом стук карандаша. Потом Марина что-то отвечает очень тихо.

Елена все слышит. И меня раздражает уже сам факт, что она видит эту картину целиком: кабинет, документы, Соболеву за столом, ребенка и клетку с хомяком в приемной.

Мой мир обычно выглядит иначе. Гораздо правильнее.

Елена скользит взглядом по бумагам у Соболевой.

— Значит, вы ведете юридическую сторону сделки?

— Да, — отвечает Надя.

— Надеюсь, справитесь.

— Не сомневайтесь, — спокойно отвечает Соболева.

Елена смотрит на нее уже иначе. Как на проблему. Взгляд становится холодным и чужим.

И именно в этот момент в кабинет без стука заглядывает Миша. Он просовывает голову в дверь так естественно, будто это не кабинет генерального директора, а кухня у нас дома.

— Мам, а Марина сказала....

Он замечает Елену, смотрит на нее, потом на меня, потом на мать и совершенно спокойно говорит::

— Вообще-то он наш.

В кабинете становится тихо. Соболева на секунду закрывает глаза. Елена замирает на долю секунды.

Марина, видимо, тоже, потому что и в приемной тут же наступает образцовая тишина.

Я смотрю на Мишу. Он, как обычно, не понимает, что сказал что-то не то. Для него это просто факт, который нужно было вовремя уточнить.

— Неожиданно, — говорит Елена.

Голос у нее все такой же ровный, но улыбка стала холоднее.

Соболева быстро встает.

— Миша, в приемную. Сейчас же.

— А что? — искренне спрашивает он. — Я же правду сказал.

— В приемную, — повторяет она.

Он пожимает плечами, как человек, которого взрослые опять не поняли, и исчезает за дверью.

Я все еще молчу.

Вот здесь должен был прозвучать мой голос. Жестко. Сразу. Достаточно одной фразы, чтобы все вернулось на место.

Но фраза не звучит. Елена замечает и это. А меня это бесит особенно сильно.

— Что ж, — говорит она, поправляя рукав жакета. — Не буду мешать вашему рабочему процессу.

Я закрываю папку с ее документами.

— Если это все, передай отцу, что комментарии я просмотрю сегодня.

— Передам.

Она делает шаг к двери, потом оборачивается.

— И, Степан... надеюсь, ты все же помнишь, что у этой сделки слишком высокая цена для импровизации.

— Я всегда это помню.

— Рада слышать.

Она уходит.

Дверь закрывается мягко, почти бесшумно. В кабинете остается неприятное ощущение сбившейся картинки.

Елена пришла по делу. Передала документы. Ушла. Ничего личного. Ничего лишнего. Никаких детей, заявляющих в моем кабинете, что я «их». Никаких пауз, после которых нужно самому себе объяснять, почему ты промолчал там, где всегда говорил сразу.

Почему я промолчал? Почему не обрубил сразу? И почему меня так задело, что это увидела именно Елена?

Не потому, что мне нужно ее мнение. Мне не нужно. Но кабинет, приемная, люди, роли — все это вдруг выглядит не так, как должно. Не так, как я привык.

И проблема уже не в ребенке. Не в клетке с хомяком. Даже не в самой Соболевой. Проблема в том, что рядом с ними привычный порядок все время сбивается.

И меня начинает раздражать уже не их присутствие, а то, что я под него подстраиваюсь.

Когда Соболева возвращается в кабинет, я уже сижу за столом и смотрю в документы.

— Садитесь, — говорю я.

Она молча садится. Мы оба делаем вид, что ничего не произошло.

Глава 7. Надежда

К обеду я уже начинаю различать оттенки макаровского раздражения.

Есть раздражение на людей, которые приходят неподготовленными. Есть — на документы, в которых кто-то попытался спрятать мусор под красивую формулировку. Есть — на звонки, где ему предлагают “временно упростить” то, что потом «взорвется» у него в руках. И есть отдельное, очень сухое раздражение на все, что связано с ребенком, хомяком и любыми живыми существами, которые не входят в утвержденный график его рабочего дня.