Хирург боярских кровей. Анатомия бездаря. Том 1

– Число видите? – Глеб ткнул пальцем. – Это день, когда долг моего отца перешёл к вам. Отец признал и передал право требования.

– Обычное дело.

– Обычное.

Глеб положил рядом четвёртый лист – метрику с приходской печатью, которую с утра отыскал Прохор.

– А умер мой отец вот в этот день. Двенадцатого ноября.

Он подвинул расписки одну за другой.

– Эту вы оформили через месяц. Эту через полтора. Эту через два.

Он поднял глаза, и голос не повысился ни на ноту.

– Объясните мне, Зунделевич. Как мёртвый через месяц после похорон признавал долги и передавал права? Он что, вставал подписывать?

В столовой стало очень тихо.

Ростовщик не шевельнулся. Но Глеб двадцать лет читал людей по мелочам и увидел всё: как побелели костяшки сложенных рук, как дёрнулся кадык, как встали за стёклами быстрые глаза. Прижатый к стене человек выдаёт себя телом раньше, чем языком. Зрачок, испарина, дыхание.

Ростовщик считал. Быстро и нехорошо.

– Канцелярская ошибка, – сказал он наконец, ровно, но уже без скуки. – Писарь напутал с числами. Бывает. Долг от этого не пропадает.

– Не пропадает, – согласился Глеб. – Только знаете, как эта ошибка называется, когда ложится на стол в Долговом приказе?

– Ну?

– Подлог долговых бумаг. А подлог – это не выселение. Это острог. И пересмотр всех ваших дел, не одного моего.

Он дал словам осесть.

– А заодно, раз уж приказ заинтересуется, всплывёт и старое. Год назад. Купчик молодой, которого ваши люди забили за долг. Родня шумела, вы откупились. А если открыть заново, да приложить вот эти расписки, да найти кое-кого, кто снова готов говорить…

Он чуть повернул голову в сторону Демьяна. Родню купца десятник ещё не привёл, и Глеб знал, что блефует наполовину. Зунделевич не знал.

– Как думаете, во что вам это станет? Дороже трёхсот рублей?

Тишина натянулась. Одарённый за спиной ростовщика переступил с ноги на ногу, и марево над ним качнулось. Он ждал слова. Демьян у стены неприметно сместился, оказавшись между бойцами и барином, и ладонь его легла на палаш. Глеб не отрывал взгляда от Зунделевича. Всё решалось сейчас.

Решит ростовщик, что убрать мальчишку проще, чем торговаться, – будет драка. Он один с ослабленной чужой Печатью, старик с палашом, двое бойцов, один из них Скала.

Расклад скверный. Но Глеб ставил не на драку. Он ставил на то, что прочёл в этом человеке с первой минуты: тот не любит крови, потому что кровь – это шум, а шума он боится больше всего. Зунделевич медленно снял очки. Протёр. Надел. Этот жест, понял Глеб, был у него вместо брани.

– Чего вы хотите, Глеб Андреевич, – сказал он тихо. – В приказ вы не собрались, иначе уже пошли бы, а не сидели тут со мной. Вы торговаться хотите. Так торгуйтесь.

Вот теперь они говорили на одном языке.

– Первое. Долг признаётся ничтожным. Весь, не часть. Раз бумаги поддельные, нет и долга. Расписки заберёте и сожжёте. Дорогу к этому дому забудете.

– Дальше.

– Отказную заберёте тоже. – Глеб подвинул её обратно. – Земли Калитиных вы не получите. Ни вы, ни тот, кто за вами.

Зунделевич считал. Триста рублей он терял. Острог стоил бы дороже.

– Допустим, – выдавил он. – А второе? Я же вижу, у вас есть второе.

– Есть.

Глеб понизил голос так, чтоб слышал только он.

– Кто велел вам отжимать эту землю? Назовите имя, и я забуду про расписки навсегда. Не назовёте – они завтра лягут в приказ. И пусть ваш большой человек вытаскивает вас из острога, если захочет.

– Он не захочет.

– Вот и я так думаю. Таких, как он, пешки из огня не интересуют.

Зунделевич дёрнулся. И впервые за весь разговор на его лице проступило настоящее – страх. Не перед Глебом.

– Вы не понимаете, во что лезете, мальчик, – прошептал он, и голос сел. – Долг я вам прощу, бог с ним. Земли не трону. А имени не назову.

– Почему?

– Потому что за расписки меня посадят. – Он оглянулся на своих бойцов и понизил голос до едва слышного. – А за имя убьют. И вас следом, едва вы его выговорите вслух.

– Он так велик?

– Он из тех, кому весь Долговой приказ – карман. И стража – карман. И кое-кто повыше тоже. – Зунделевич смотрел ему в лицо. – Вы своими расписками до него не достанете, Глеб Андреевич. А он до вас достанет одним словом.

Глеб глядел в испуганные глаза и видел: Зунделевич говорит правду. За ним стояла настоящая власть, перед которой дрожал даже хищник, державший в страхе полгорода.

– Хорошо, – сказал он, выпрямляясь и возвращая голосу обычную громкость. – Имени не называйте. Сойдёмся на первом: долг ничтожен, земля моя, вы исчезаете.

Ростовщик выдохнул с явным облегчением.

– Согласен.

Он собрал расписки, спрятал за пазуху и поднялся. И посмотрел на мальчишку почти с сочувствием.

– Я вам зла не желаю, поверьте. Я в этом деле такой же невольник. Но послушайте совета старого человека, который умеет считать.

– Слушаю.

– Вы нынче у меня выиграли. Ловко выиграли, не спорю. Только вы не понимаете, какого размера тот, против кого вы играете. Уйдите от этой земли. Продайте – хоть не мне, – бросьте дом, уезжайте из города. Тот, кто её хочет, не отступится. И он не я. Он крови не боится. Он на ней живёт.

Он надел шубу, кивнул своим, и они вышли так же молча, как вошли. У двери Зунделевич обернулся.

– И вот ещё. Про вашего огневика, которого вы вчера… обработали.

– Что про него?

– Молчите. Крепко молчите. Потому что если про такой ваш талант прознает не один Нижний город, а те, кому положено, – к вам придёт не пристав.

– А кто?

– Орден, – сказал Зунделевич. – А от Ордена я вас, при всём желании, не откуплю.

Дверь закрылась. На дворе скрипнул снег под полозьями, и всё стихло.

***

Прохор, всё это время простоявший ни жив ни мёртв в дверях кухни, мелко перекрестился и сел на лавку.

– Барин. Барин, неужто отбились? Долга-то… долга нет?

– Нет долга, Прохор. Дом наш. Земля наша.

Демьян медленно убрал руку с палаша. Он смотрел на барина долго, и во взгляде не было уже ни недоверия, ни опаски.

– Я думал, до железа дойдёт, – сказал он глухо. – Уж и приготовился. А вы их бумажкой да словом. Без единого удара.

– Удар был бы хуже.

– Чем хуже? Двоих я бы взял.

– Двоих взял бы, – согласился Глеб. – А потом пришёл бы пристав со стражей, и нас бы не выселили. Нас бы повесили за бунт, и землю всё равно отдали бы им, только уже с чистой совестью.

Демьян покачал седой головой.

– Где вы так научились людей ломать, Глеб Андреич? Это ж не мальчишеское.

– В полку научился, – сказал Глеб. – У нас лекарь был. Он говорил: сперва спроси, что человек прячет. Там обычно и болит сильнее всего.

– И что ж этот прятал?

– Что он не хозяин. Он ко мне приехал сам, Демьян. Понимаешь? Хозяин с половиной города в кабале послал бы людей. Личная поездка означала одно: с него спросили.

Демьян подумал.

– А второй-то? Который при нём стоял, со Скалой.

– Что второй?

– Он не за него стоял, барин.

Глеб повернулся.

– Поясни.

– А вот как. – Демьян отошёл к стене, на то место, где стоял боец, и стал. – Я тут был. Он был тут. При хозяине как становятся? Чуть позади и сбоку, чтоб хозяина прикрыть и чтоб хозяину не мешать. А этот стоял так, чтоб хозяина видеть.

– Он его сторожил.

– Он его сторожил, – кивнул десятник. – И на вас, барин, глядел вторым делом. А первым – на затылок своему.

Глеб постоял, укладывая. Стало быть, к нему приехал не человек с охраной. К нему приехал человек с приставленными. И, стало быть, каждое слово, которое Зунделевич тут сказал и не сказал, нынче же уйдёт наверх.

– Демьян. Он в конце шепнул мне про Орден. Тихо, у самой двери, отвернувшись.