Хирург боярских кровей. Анатомия бездаря. Том 1

В углу Демьян медленно опустил наполовину вынутый палаш. И смотрел на своего юного барина так, будто видел впервые. А может, и правда впервые.

Глава 2 Рыжуля

Не сразу. Сперва он стоял, разевая рот, как вытащенная на лёд рыба, и переводил взгляд с пустой трости на огонёк в ладони мальчишки. Потом что-то в его сытом лице сломалось, и он, забыв про достоинство, про трость, про хозяйское поручение, кинулся к двери. Перепрыгнул через напарника, что всё ещё сидел на полу, держась за разбитый нос, и вылетел во двор. Второй мордоворот рванул следом, не дожидаясь команды.

В столовой остался только первый, тот, кого Глеб уложил. Он мычал и пытался встать на четвереньки. Демьян, не говоря ни слова, шагнул к нему, взял за шиворот и поволок к выходу, как мешок с мукой.

– И чтоб духу вашего тут не было, – прогудел десятник, выбрасывая мордоворота в снег. – Передай хозяину. Пришлёт ещё кого – назад тот не вернётся.

Дверь захлопнулась. Стало тихо.

Глеб опустился на стул. Точнее, упал, ноги не держали. Огонёк он давно погасил, но рука ещё дрожала, и в груди ныло так, будто там и вправду что-то зашивали на живую. Откат. Цена. Дар брал плату, и плата была честной, по-крупному.

Он сидел, дышал и слушал себя. Теперь уже как врач, склонившийся над собственным телом. Разбирал, что произошло.

Дыра в груди – не пустота. Это орган. Голодный орган, который умеет одно: забирать чужую Печать. Не копировать, а забирать. Тот щёголь теперь пуст, как был пуст сам Глеб ещё час назад. Бездарь сделал бездарём другого.

«Хорошо, – думал Глеб, морщась от пульсирующей в груди боли. – Допустим. Что я с этого имею и чем плачу».

Имею чужую огненную Печать. Ослабленную, кривую, он чувствовал, что она вполовину слабее, чем была у прежнего хозяина, будто при переносе половина выгорела. Но она его. И он, никогда не имевший своей стихии, теперь может зажечь огонь.

Плачу болью на грани отключки и откатом, который высосал силы досуха. Будь щёголь рангом выше, Скала, к примеру, Глеб, пожалуй, не выдержал бы переноса. Сгорел бы изнутри. Это надо помнить. Это предел.

И ещё одно, самое тревожное. Он прислушался к груди внимательнее. Зерно, тусклый уголёк, лежало на месте. А рядом свернулась новая Печать. И места рядом было немного. Глеб не знал, как объяснить это ощущение, но чувствовал ясно: его голодный орган не бездонный. Туда не набьёшь сколько влезет. Две Печати, три – и переполнится. А что будет при переполнении, проверять не хотелось. По тому, как ныло в груди от одной-единственной, было понятно: ничего хорошего.

Значит, не жадничать. Брать с умом. Не отбирать у каждого встречного, а выбирать. Что и у кого.

– Глеб Андреич. – Прохор стоял рядом, белый, трясущийся, со сложенными у груди руками. – Глеб Андреич, что ж это было. У вас же Сила. Откуда?

– Вода, Прохор, – сказал Глеб, не открывая глаз. – Принеси воды. И поесть, если осталось что. Мне сейчас надо много пить и есть.

Тело требовало восполнения, как после большой кровопотери, и он слушал тело. Старик умчался.

А Демьян, вернувшись со двора и отряхивая снег с рук, подошёл, развернул стул и сел напротив. Прямо, уперев ладони в колени. И посмотрел на Глеба долгим тяжёлым взглядом старого воина, который повидал на веку много, а такого не видел.

– Я тридцать лет при роде, – сказал он медленно. – При деде вашем служил, при отце. Видал, как бьются одарённые. Огонь, лёд, камень, всякое видал. – Он помолчал. – А такого не видал. Чтоб чужую Печать рукой из человека вынуть, будто занозу. Это, Глеб Андреич... – Он понизил голос, оглянулся на дверь, словно стены могли подслушать. – Это не простой дар. Об таком и не слыхивали. А о чём не слыхивали, того боятся. И за тем приходят.

– Знаю, – тихо сказал Глеб.

И правда знал. Чувствовал нутром, тем чутьём, что не раз спасало его в прошлой жизни. То, что он сделал, – это не редкий талант, которому позавидуют. Это аномалия, которую захотят либо запереть, либо использовать, либо уничтожить. Он видел такое с людьми. Теперь сам стал таким.

– Демьян. Кто в этом городе знает про Силу больше всех? Не про боярские понты, а про саму Силу. Про Печати, про ранги, про то, чего быть не может. Кто?

Десятник подумал.

– Орден, – сказал он наконец, неохотно. – Орден Печатников. Это они решают, чья Сила законная, а чья порча. Печати читают, как вы вон бумагу давеча прочли. Только к ним не ходят, барин. К ним попадают. И не возвращаются, ежели Печать не приглянулась. Так что про ваш дар Ордену знать незачем. Никогда. Слышите?

Глеб кивнул. Орден Печатников. Те, кто читает Печати и решает, кому жить с такой Силой, а кому нет. Его дар им очень, очень не понравился бы. Отложил. Запомнил.

– А по-тихому? – спросил он. – Не Орден. Кто-то сведущий, но не из тех, кто потащит меня на костёр. Знахарь, отшельник, старый мастер на покое. Кто-то, кто много повидал и держит язык за зубами.

Демьян поскрёб седую щетину.

– Есть одна, – сказал он медленно. – В Нижнем городе. Старуха. Кривой Аглаей кличут. Травница, костоправка, а поговаривают, и в Силе разбирается, будто сама из Печатников была когда-то, да ушла. К ней весь Нижний город ходит лечиться. И боярскую хворь штопает, и поножовщину, имён не спрашивает. Молчунья. За молчание её и держат. – Он прищурился. – Только Нижний город, барин, место недоброе. Туда без провожатого нельзя. А провожатого там ещё найти надо.

Нижний город. Кривая Аглая. И это пока подождёт – не до того.

Вернулся Прохор с кувшином воды, краюхой хлеба и куском сала, последним, что было в доме. Глеб пил жадно, ел жадно, чувствуя, как тело понемногу перестаёт дрожать, как откат отпускает. Молодое тело восстанавливалось быстро. Это был плюс. Большой плюс.

И пока он ел, в голове складывался план. Холодный, по пунктам, как складывался когда-то план операции.

Долг послезавтра. Триста рублей, которых нет. Сегодня он отбил наскок и нажил врага. Зунделевич, узнав, что бездарь не только не подписал отказную, но и обезличил его одарённого, не отступит. Он испугается. А от испуга ударит сильнее. Пришлёт уже не троих. Значит, до послезавтра надо не отсидеться, а решить вопрос с долгом по корню. С самим ростовщиком.

А для этого надо понять, кто стоит за Зунделевичем. Та самая рыба в тени, которой нужна земля. И почему она ей нужна. Что в этой земле такого, отчего Зерно качается, стоит подумать про подвал.

Цепочка выстраивалась сама. Земля ведёт к Зунделевичу. Зунделевич к рыбе в тени. А сбоку, отдельной ниточкой, Нижний город, Кривая Аглая, которая, может, объяснит, что за дар проснулся у него в груди.

Многовато для одного дня. Но Глеб умел делать многовато. Двадцать лет умел.

– Демьян, – сказал он, дожёвывая. – Завтра с утра ведёшь меня в Нижний город. К Аглае. И ищем провожатого по дороге. – Он встал, и на этот раз ноги держали почти твёрдо. – А сегодня мне надо проверить одну догадку. Прохор, неси свечу. Идём в подвал.

– Опять подвал, барин, – заохал старик. – Да что вам там неймётся, сырость одна.

– Сырость и крысы, – кивнул Глеб. – Помню. Вот и проверим, одни ли там крысы.

Потому что когда он встал и сделал шаг к двери, ведущей вниз, в подклеть, тёплая тяжесть в его груди качнулась снова. Сильнее, чем утром. Будто Зерно тянулось туда, под землю. К чему-то, что лежало глубоко. И ждало.

Лестница в подвал была крутой и выщербленной. Прохор спускался первым, заслоняя свечу скрюченной ладонью от сквозняка.

Подклеть оказалась больше, чем ждал Глеб. Низкие сводчатые потолки, кирпичные столбы, земляной пол. Пахло сыростью, плесенью и остывшим камнем. По углам рухлядь: рассохшиеся бочки, поломанная мебель, ржавый хлам, который не продали, потому что и даром не возьмут. Из-под ног прыснули крысы, мелькнули в темноте.

Демьян шёл последним, положив руку на палаш, и зыркал по углам. Глеб шёл в середине и слушал не ушами. Грудью.

Зерно тянуло. Чем глубже они спускались, чем дальше уходили вглубь подвала, тем настойчивее становилась тяга. Ровная, как стрелка к северу. Глеб закрыл глаза, доверился ей и пошёл, ведя ладонью по холодной кирпичной стене.

– Сюда, – тихо сказал он.

Тяга вела в дальний угол, к глухой стене, заваленной хламом. Демьян, не спрашивая, принялся растаскивать рухлядь. Бочки, доски, остов телеги. За ними открылся кусок стены, ничем не отличавшийся от прочих. Старая кирпичная кладка, потемневшая от времени.

Но Зерно билось теперь так, что Глеб прижал ладонь к груди. А когда поднёс другую руку к кирпичам, тяга стала почти болезненной.

– Здесь, – сказал он. – За этой стеной что-то есть. Демьян, она несущая?

Десятник постучал костяшками, прислушался, провёл рукой по швам.

– Нет, барин. Тонкая. Заложена позже, кладка другая. Будто замуровали что-то.

– Ломай.

Демьян взял из хлама ржавый лом и без лишних слов ударил. Кирпич был старый, но раствор крошился легко, кладку и впрямь делали наспех. Несколько ударов, и в стене образовалась дыра, дохнувшая на них спёртым древним воздухом, какого не тревожили лет сто. Прохор поднёс свечу.

За стеной была ниша. Маленькая, в рост человека, выложенная гладким, не здешним камнем. Тёмным, с прожилками, будто чешуёй. А в нише, на каменном основании, лежало нечто.

Глеб шагнул ближе. И задохнулся. Не от вида. От того, что Зерно в груди отозвалось так, что подкосились колени.

Камень. Гладкий, тёмный, размером с два кулака, неправильной формы, будто застывшая капля. И внутри него, в самой глубине, теплился свет. Слабый, тусклый, как уголёк под золой. Точь-в-точь как Зерно в его собственной груди.

– Что это, – выдохнул Прохор. Свеча дрожала в его руке.

Глеб не ответил. Он смотрел на камень и понимал. Не разумом, разум молчал. Той частью себя, что проснулась сегодня вместе с голодным органом в груди.

Это был Источник. Или то, что от него осталось. Спящий, угасающий, замурованный кем-то из предков в подвале родового дома. Затем, чтобы его не нашли. Не отняли. Глеб вспомнил герб Калитиных. Ключ. Род-сторож. Они стерегли не казну и не сокровище. Они стерегли вот это.

И за этим второй год тянулась рука из тени. Зунделевич, отказная на землю, рыба в тени. Им нужен был не дом и не земля сверху. Им нужно было то, что под ней. То, на что Глеб сейчас смотрел.

– Демьян, – сказал он очень тихо, не отрывая глаз от тусклого света в камне. – Теперь я знаю, чего они хотят. И, кажется, знаю, почему убили отца с матерью.

Старый воин за его спиной медленно, страшно выдохнул.

– Так это правда был не несчастный случай. Я сердцем чуял.

– Правда.

Глеб наконец оторвал взгляд от камня и повернулся к старикам. Лицо его было спокойным, но в глазах, в старых, чужих, сорокалетних глазах на юном лице, стояло что-то, от чего даже Демьян выпрямился.

– Им нужна была земля, чтобы добраться сюда. Отец не отдал, и его убрали. Долги, отказная, пристав, всё это только чтобы отнять то, что отдавать нельзя. Только они не знали одного.

Он шагнул к нише и осторожно, двумя руками, как берут спящего ребёнка, поднял камень с основания. Тот был тёплым. И тяжёлым не по размеру. Тяжёлым, как тяжела бывает суть.

– Они не знали, что у последнего Калитина в груди теперь то же, что в этом камне. И что бездарь, которого они списали, единственный, кто понимает, на чём стоит весь этот дом.

Зерно в груди Глеба и свет в камне качнулись навстречу друг другу. И впервые с тех пор, как он очнулся в этом мире, тусклый уголёк его Силы дрогнул. Стал чуть ярче. Будто узнал родню.

– Прохор. Про подвал и про это ни одной живой душе. Никогда. Понял?

– Понял, барин, – прошептал старик. – Нем как могила.

– Демьян. Завтра в Нижний город идём не только из-за моего дара.

Глеб двинулся к лестнице, пряча камень за пазуху, к самой груди. И голос его в темноте подвала звучал ровно и твёрдо, как у человека, который наконец понял, во что ввязался, и решил идти до конца.

– Мне нужно много узнать. Что это за камень. Что за дар у меня. И кто та рыба, что прячется за спиной ростовщика. Потому что теперь это не про долг и не про дом. Теперь это про то, за что убили моих родителей. А такие долги я привык отдавать сполна.

Он поставил ногу на первую ступеньку и оглянулся на тёмную нишу. Тёплый камень у груди бился в такт его сердцу. Два уголька, старый и новый, нашедшие друг друга в темноте под мёртвым домом.

Наверху, во дворе, скрипнул снег.

Демьян замер, вскинул руку. Все трое застыли на лестнице, вслушиваясь.

Шаги. Одни, лёгкие, осторожные. Кто-то крался по двору к дому. Не как мордовороты Зунделевича, шумно и нагло, а тихо, умело. Так ходит тот, кто не хочет быть услышанным.

Глеб задул свечу.

– Тихо, – выдохнул он. – У нас гость

Гость был один. Это Глеб понял по шагам - лёгким, частым, осторожным. И понял ещё кое-что: гость не знал, что в доме не спят.

Они стояли на лестнице в полной темноте. Демьян впереди, заслонив барина широкой спиной, палаш уже вынут наполовину и не лязгнул при этом - старый вояка знал, как обнажать клинок тихо. Прохор сзади, прижавшись к стене, дышал через раз. Глеб в середине слушал, как наверху, в столовой, скрипнула половица. Потом другая. Гость шёл не к двери. Гость уже был внутри.

Влез через окно, понял Глеб. То, что мордоворот разбил утром, так и не заколотили. Аккуратно влез. Без шума.

В темноте над лестницей качнулся слабый отсвет. Не свеча. Что-то тусклее, прикрытое ладонью, чтобы не выдать. Воровской огонёк. Гость искал. Шарил по пустой столовой, по тем углам, где у нормальных людей хранится хоть что-то ценное.

Демьян напрягся, готовый рвануть наверх. Глеб поймал его за локоть. Сжал. Подожди.

Он сам не знал, почему остановил десятника. Может, потому, что вор, лезущий в дом, где и красть-то нечего, - это не убийца, подосланный рыбой в тени. Убийцы так не ходят. Убийцы приходят с уверенностью людей, которым заплатили. А этот шарил по углам тихо и жадно, как тот, кто пришёл по нужде, а не по приказу. Голодный, а не наёмный.

И ещё. Глебу нужен был провожатый в Нижний город. А кто знает Нижний город лучше того, кто этим живёт?

– Прохор, – шепнул он на самое ухо старику. – Когда скажу, зажги свечу. Не раньше.

Он отпустил Демьяна, скользнул мимо него - тело Глеба было лёгким, и в кои-то веки это пригодилось, - и поднялся по оставшимся ступеням так тихо, как умел. А умел он неплохо: военный медик, который двадцать лет ходил по палаткам между спящими ранеными, не разбудив, ходить умеет.

Он вынырнул из проёма подвальной двери и увидел гостя.

Тот стоял спиной, склонившись над столом, и шарил рукой по столешнице в поисках хоть чего-нибудь. Тонкая фигурка, ниже Глеба на голову. Драный полушубок с чужого плеча. А из-под сбитого на затылок платка выбивались волосы - рыжие даже в тусклом воровском огоньке, который гость держал в прикрытой ладони.

– Ищешь чего-то конкретное, – спросил Глеб ровно, – или так, наугад?

Дальше всё случилось быстро.

Гость крутанулся на месте с той звериной скоростью, какая бывает у тех, кого жизнь много раз ловила за руку. Огонёк погас. В темноте свистнуло - нож, понял Глеб по звуку, не глядя, метнули туда, где он стоял. Но он уже сместился вбок, ещё когда говорил, старая привычка не стоять там, откуда раздаётся твой голос. Лезвие воткнулось в дверной косяк за его спиной.

– Прохор, свет! – сказал Глеб.

Старик чиркнул, и каморка осветилась дрожащим жёлтым.

В трёх шагах от Глеба, прижавшись спиной к стене, стояла девушка. Молодая, лет восемнадцати-двадцати, не разобрать в этой худобе и грязи. Рыжая, остроносая, с цепким злым взглядом загнанного зверька. В руке у неё блеснул второй нож - короткий, узкий, явно не первый и не последний. Она держала его умело, низко, лезвием вдоль предплечья. Не пугала. Готовилась резать.

– Один шаг, и вспорю, – выдохнула она. Голос был хриплый, но не сорвавшийся. Она боялась, но держала страх в кулаке.

За спиной Глеба из подвала поднялся Демьян, и палаш его теперь был обнажён до конца, тускло отсвечивая. Девушка стрельнула в него глазами, оценила, и Глеб увидел, как просчитанная злость в её взгляде дрогнула. Она поняла, что попалась. Окно за спиной далеко, у двери старый вояка с клинком, и не убежать.

Тут она и сделала то, что Глебу понравилось. Не заскулила, не бросила нож, не стала врать про то, что заблудилась. Она вздёрнула острый подбородок и сказала зло, в лицо:

– Ну? Чего встали? Режьте уже или зовите стражу. Только знайте, прежде чем я к стенке отойду, кому-нибудь из вас руку точно распишу. Выбирайте кому.

Демьян шагнул вперёд, но Глеб снова остановил его. И сделал то, чего ни девушка, ни старики не ждали.

Опустился на табурет напротив неё. Спокойно. Так, будто к нему зашла гостья, а не воровка с ножом. Положил руки на колени, открыто, на виду.

– Руку никому расписывать не будешь, – сказал он. – И к стенке не отойдёшь. Сядь. Разговор есть.

Девушка моргнула. Нож в её руке не дрогнул, но в глазах мелькнуло замешательство. Она ждала чего угодно - драки, крика, стражи, - но не того, что битый барчук сядет напротив и заговорит с ней, как с человеком.

– Чего тебе надо, – процедила она, не опуская ножа.

– Сперва ты скажи. Что искала в доме, где и мыши с голоду подохли?

Девушка молчала, кусая обветренную губу. Глеб ждал. Он умел ждать. В операционной иногда только и остаётся, что ждать, пока тело само покажет, что с ним. И с людьми так же.

– Жрать искала, – сказала она наконец, глухо и зло, будто сплюнула. – Думала, у боярья хоть в кладовке чего завалялось. Хлеб, сало. Я ж не знала, что вы тут сами на крысах сидите.

Глеб смотрел на неё и видел всё. Не Силу - в ней, кажется, не было ни искры дара. Видел то, что умел читать всегда. Кости, обтянутые кожей. Запавшие щёки. Дрожь в руке, которую она выдавала за боевую, а была это дрожь голодная. И ещё видел - синяк под глазом, старый, и свежую ссадину на скуле. Эту девчонку били. Недавно и не раз.

Медик в нём поставил диагноз раньше, чем человек успел подумать. Истощение, недели две на грани – кожа сухая, дёсны, наверное, кровят. Рёбра считаются под рубахой. Побои не разовые: ссадина свежая, а под глазом синяк уже желтеет, сходит – били не вчера и не впервые. Возраст меньше, чем кажется по злости. Злость ей не по годам, её нарастила жизнь.

– Демьян, – сказал Глеб, не оборачиваясь. – Убери палаш.

– Барин...

– Убери. Она нож тоже сейчас уберёт. Правда? – Он посмотрел девушке в глаза. – Потому что человек, который пришёл за хлебом, а не за горлом, ножом не работает. Он им только пугает. А пугать тут больше некого.

Долгая секунда. Потом девушка медленно, не доверяя, опустила нож. Не убрала, но опустила. Демьян, скрипнув зубами, вложил палаш в ножны.

– Прохор, – сказал Глеб. – У нас ещё осталась та краюха? И сало?

– Половинка, барин. Я на утро берёг...

– Неси.

Старик, ворча, принёс. Глеб взял хлеб с салом и протянул девушке. Просто протянул, через стол, на раскрытой ладони. Как протягивают руку пугливому животному.

Она смотрела на еду, потом на него. В рыжей голове, Глеб видел это ясно, билась одна мысль: подвох. Где подвох. Не бывает, чтобы вот так. За еду всегда платят, и обычно тем, чего у такой, как она, и просят.

– Бери, – сказал он спокойно. – Без условий. Просто ешь. Поговорим, когда перестанешь дрожать.

И она взяла. Выхватила, как зверёк, и впилась зубами, давясь, не сводя с него настороженных глаз. Ела быстро, некрасиво, по-голодному, и Глеб не отворачивался - не из любопытства, а чтобы она видела: на неё смотрят без брезгливости. Он за двадцать лет навидался, как едят те, кто долго не ел. В этом нет ничего стыдного. Стыдно тем, кто довёл.

Демьян стоял у стены, хмурый, ничего не понимающий. Прохор - в дверях, с той же растерянностью. Их барин, которого ещё вчера они держали за пропащего мальчишку, второй раз за день делал то, чего от него никто не ждал. Утром выдрал Силу из одарённого. А теперь кормил с руки воровку, которая минуту назад метнула в него нож.

А Глеб просто ждал, пока человек насытится. Потому что с сытым человеком можно говорить. С голодным - только воевать.

Доев, девушка отёрла рот тыльной стороной ладони и впервые посмотрела на Глеба без злости. С опаской, с недоверием, но без злости.

– Таисья, – сказала она вдруг. – Звать так. Раз кормишь, так хоть знай, кого.

– Глеб. А это Демьян и Прохор. – Он кивнул на стариков. – Теперь, Таисья, слушай. У меня к тебе дело. И, кажется, оно нам обоим в прибыль.

Она напряглась снова. Дело. Вот и подвох выползает.

– Какое ещё дело.

– Мне завтра нужно в Нижний город. К одной старухе, Кривой Аглае. Слыхала про такую?

Что-то изменилось в лице Таисьи. Имя Аглаи она знала, это было видно. И знала с уважением, какое в Нижнем городе берегут для немногих.

– Знаю Аглаю, – осторожно сказала она. – Все знают. Тебе-то она зачем, барчук? Хворь какая? Так ты вроде целый.

– Это моё дело, зачем. Твоё дело – довести. Нижний город я не знаю, а один туда сунуться – дурак. Мне нужен провожатый. Свой. Который знает, где ходить, а где не ходить, и кому в глаза не смотреть. Доведёшь до Аглаи и обратно – получишь плату.

– Чем платить-то будешь, – усмехнулась она криво, обводя глазами голые стены. – У вас тут платить нечем. Сам же на крысах сидишь.

Глеб помолчал. Потом сказал то, что решил, пока смотрел, как она ест:

– Едой. Крышей. Местом, где не бьют.

Таисья замерла. Усмешка сползла с её лица.

– Чего?

– Тебя бьют, – сказал Глеб ровно, как говорят очевидное. – Видно по ссадинам. И голодаешь так, что лезешь в дом, где красть нечего. Значит, там, откуда ты, совсем худо. Хуже, чем здесь. А здесь, видишь, тоже не дворец. Зато, – он чуть качнул головой в сторону Демьяна и Прохора, – тут тебя бить никто не станет. Тут вообще мало кто остался. Лишние руки нам не помешают, а лишний рот мы как-нибудь прокормим. Не салом, так чем найдём.

Он не давил. Просто положил перед ней выбор, как кладут перед раненым честный расклад: вот так будет больно, но ты выживешь, а вот так - легче сейчас, да помрёшь. Пусть выбирает сама. Он давно понял, что люди держатся только за то, что выбрали сами.

В каморке стало тихо. Таисья смотрела на этого странного барчука с глазами старше лица, и Глеб видел, как в ней борется недоверие со звериной, забитой, почти задушенной надеждой. Так смотрит тот, кому слишком часто врали, чтобы поверить с первого раза.

– Почему, – выдавила она наконец. – Почему ты. С чего вдруг. Я ж тебя обокрасть пришла. Нож кинула.

– А я тебе скажу почему, – Глеб подался чуть вперёд. – Потому что мне завтра идти в недоброе место, и мне нужен рядом человек, который умеет выживать там, где не выживают. Ты в дом залезла тихо, ножом работаешь не первый раз, по углам шаришь с умом. Ты не дура и не трусиха. Голодная и битая, но не сломанная. Такие мне и нужны. А что обокрасть пришла – так с голодухи святых не бывает. Я зла не держу.

Он не сказал главного. Того, что понял ещё в подвале, прижимая к груди тёплый камень. Что отныне дом Калитиных будет собирать не союзников по расчёту, не наёмников, а своих. Тех, кому больше некуда идти и кто потому будет держаться. Старик. Старый вояка. А теперь, может, и рыжая воровка. Не сила и не деньги - этого у него пока не было. Люди. С людей всё и начинается.

Таисья долго молчала. Потом сунула нож за голенище - тот самый, что метнула в него, - и сказала хрипло, отводя глаза, будто стыдясь собственного согласия:

– До Аглаи доведу. И обратно. А там поглядим. Только учти, барчук, – она ткнула в него пальцем, – обманешь – ночью приду и распишу всё-таки. Я злопамятная.

– Договорились, – сказал Глеб и впервые ей улыбнулся. Коротко, одними губами. – Демьян, постели ей в людской, рядом с моей каморкой. Прохор, утром собери, что есть на дорогу. Выходим затемно.

Таисья смотрела, как старики, поворчав, расходятся выполнять, и не могла взять в толк, что сейчас произошло. Час назад она лезла в окно за коркой хлеба. Теперь у неё была крыша, угол и место, где не бьют. И странный барин, который кормит с руки и говорит с воровкой, как с человеком.

Подвох наверняка был. Подвох всегда был. Но впервые за долгое время Таисья не могла его нащупать. И это пугало её сильнее ножа у горла.

А Глеб, оставшись один в своей каморке, сел на топчан и достал из-за пазухи тёплый камень. Тусклый свет в его глубине бился ровно, в такт сердцу. Завтра он отнесёт его к той, что, может, объяснит, что это. И что за дыра проснулась у него в груди.

Он прислушался к ней. К голодному органу. Тот молчал, насытившись одной-единственной огненной Печатью, но Глеб уже знал: молчит до поры. Захочет ещё. И тогда придётся решать, у кого брать.

Он убрал камень обратно за пазуху и лёг не раздеваясь, по фронтовой привычке.

А за тонкой стенкой, в соседней каморке, долго не спала рыжая Таисья. Сжимала под тощим одеялом рукоять ножа, вслушивалась в тишину чужого дома – и не могла понять, отчего ей впервые за год не страшно.