Хирург боярских кровей. Анатомия бездаря. Том 1

А в груди, рядом с тусклым угольком Зерна, лежало теперь новое. Свёрнутое, горячее, чужое. Огненная Печать. Та. Ободранная по краям, вполовину слабее, чем была.

Его. Глеб медленно поднял голову. Щёголь стоял белый и смотрел на свою трость. Огня на ней не было. И марево вокруг него больше не дрожало. Глеб видел это ясно – новым, проснувшимся чутьём. Одарённый стал пуст. Он не поймал его огонь. Он его забрал. Выдрал Печать с корнем.

– Что… – прохрипел щёголь, пятясь и шаря рукой позади себя. – Что ты сделал? Где моя Сила? Что ты такое?

Глеб поднялся, качнулся, опёрся о стол. Сил не осталось совсем, откат выпил досуха, ноги дрожали. Но он встал. И поднял ту самую руку. На раскрытой ладони, повинуясь ему, неуверенно и криво вспыхнул маленький рыжий огонёк. Чужой огонь. Теперь его.

– Я же сказал, – выговорил Глеб, тяжело дыша, и голос вышел хриплый, но твёрдый. – Плохая у тебя работа. Бесперспективная.

В углу Демьян медленно опустил наполовину вынутый палаш. И смотрел на своего барина так, будто видел впервые. А может, и правда впервые.

Глава 2 Рыжуля

Щёголь стоял и разевал рот, как рыба, вытащенная на лёд. Он глядел то на пустую трость, то на огонёк в ладони мальчишки, которого пришёл пугать, и не мог свести одно с другим.

Потом в сытом лице у него что-то сломалось, и он кинулся к двери. Перепрыгнул через напарника, что сидел на полу, зажимая разбитый нос, зацепился полой за косяк, рванул и вылетел во двор простоволосый. Второй пошёл следом, не дожидаясь, когда прикажут. Демьян не спеша подошёл к тому, что остался, взял за шиворот и поволок, как мешок.

– Чтоб духу вашего тут не было, – сказал он в снег. – Хозяину передай. Пришлёт ещё кого – тот назад не вернётся.

Дверь захлопнулась. Глеб сел на стул. Вернее, упал: ноги перестали держать разом, будто из них вынули кость.

Огонёк он погасил давно, а рука всё дрожала, и в груди ныло так, словно там шили на живую, без спирта и без спешки. Он положил ладонь под ключицу и стал слушать. Не сердце. Сердце как раз работало хорошо, частило, но ровно, без перебоя. Слушал он то место, где утром была пустота, а теперь лежало чужое. Там же, чуть глубже, лежало Зерно – всё такое же с горошину, всё под той же золой.

Двадцать лет он делал это над другими: клал руку, закрывал глаза и спрашивал у тела, что с ним. Тело отвечало всегда, надо только уметь ждать ответа. Своё тело ответило так.

Зерно тут ни при чём, понял он. Зерно у него какое было, такое и осталось: Пыль, и Пылью останется. Взял он не Зерно. В груди не дыра. В груди орган.

Голодный, с одной-единственной работой: взять чужую Печать и оставить прежнего хозяина пустым. Не списать, не повторить – вынуть. Щёголь сейчас бежит по улице таким же бездарем, каким Глеб был утром.

Приход: чужой огонь. Кривой, ослабленный, вполовину против прежнего – при переносе половина куда-то делась, будто пролилась мимо. Расход: боль на самой границе обморока и откат, который выпил его досуха, как выпивает кровопотеря. И вывод, который ему не понравился. Щёголь был мелкий.

Возьми он такое у Скалы – не выдержал бы переноса и сгорел изнутри, и это не догадка, это он чуял так же ясно, как чуют, что второй такой наркоз больной не переживёт.

А главное – место. Зерно, тусклый уголёк, лежало где лежало. Рядом с Зерном свернулась новая Печать. И рядом с ними было тесно. Он не знал, как это объяснить словами, а на ощупь понимал: орган не бездонный. Одно Зерно и одна Печать уместились. Вторая, может, влезет. Третья – и переполнит.

Что бывает при переполнении, проверять не тянуло. По тому, как ныло от одной, было понятно, что ничего хорошего. Значит, не жадничать. Значит, выбирать – что и у кого.

– Глеб Андреич. – Прохор стоял рядом белый и держал руки сложенными у груди, как перед образом. – Глеб Андреич, что ж это было? У вас же Сила. Откуда?

– Воды принеси, – сказал Глеб, не открывая глаз. – И поесть, если осталось. Мне сейчас надо много пить и много есть.

– Так ведь…

– Прохор. Воды.

Старик умчался. Демьян вернулся со двора, отряхнул снег с рук, развернул стул и сел напротив – прямо, уперев ладони в колени. Так садятся, когда собираются говорить долго и неприятно.

– Я тридцать лет при роде, – сказал он. – При деде вашем служил, при отце. Видал, как бьются одарённые. Огонь видал, лёд видал, камень. Всякое.

– И?

– А такого не видал. – Демьян помолчал. – Чтоб чужую Печать из человека рукой вынуть, будто занозу.

– Может, редко бывает.

– Барин. – Десятник оглянулся на дверь, будто стены слушали, и понизил голос. – Про редкое говорят. Про это не говорят вовсе. А о чём не говорят, того боятся. А за тем, чего боятся, приходят.

Глеб открыл глаза.

– Знаю, – сказал он.

И правда знал. То, что он сделал, – не талант, которому позавидуют. Это уродство, а уродство либо запирают, либо приспосабливают к делу, либо изводят. Он видел, как поступают с людьми, которые оказались устроены не как все. Теперь сам стал таким.

– Демьян. Кто в этом городе знает про Силу больше всех? Не про боярские спеси – про самую Силу. Про Печати, про ранги, про то, чего не бывает.

Десятник подумал.

– Орден, – сказал он неохотно. – Орден Печатников.

– Кто такие?

– Они решают, чья Сила законная, а чья порча. Печати читают, как вы давеча бумагу прочли. – Демьян поглядел исподлобья. – Только к ним не ходят, барин. К ним попадают. И не всякий обратно выходит, коли Печать не приглянулась.

– Стало быть, к ним нельзя.

– К ним нельзя никогда. Слышите? Никогда.

– Слышу. – Глеб потёр грудь. – А по-тихому? Не Орден. Кто-то сведущий, но не из тех, кто потащит на костёр. Знахарь, отшельник, старый мастер на покое. Тот, кто много видел и молчит.

Демьян поскрёб седую щетину, и по этому Глеб понял, что такой есть.

– Есть одна. В Нижнем городе. Старуха, Кривой Аглаей кличут.

– Кривая от чего?

– Лицо у ней с одной стороны в ожоге. Травница, костоправка, а поговаривают, и в Силе смыслит, будто сама из Печатников была да ушла. К ней весь Нижний ходит. И боярскую хворь штопает, и поножовщину, а имён не спрашивает. Молчунья. За молчание и держат.

– Веди завтра.

– Барин. – Демьян положил ладони на колени. – Нижний город – место недоброе. Туда без провожатого не суйся. А провожатого там ещё сыскать надо, и не всякий доведёт куда обещал.

– Стало быть, нужен провожатый, – сказал Глеб.

– Стало быть, нужен. А где я вам его к утру возьму?

Прохор принёс кувшин, краюху и кусок сала – последний, что был в доме. Глеб пил жадно, ел жадно и слушал, как тело перестаёт трястись. Молодое, оно поднималось быстро. Это был плюс, и плюс немалый.

Доев, он отставил кружку и посмотрел на свою правую ладонь. Ту самую, которой поймал огонь. Ожога не было. Ни волдыря, ни красноты, ни даже той сухой стянутости, какая остаётся после близкого жара.

Кожа как кожа, только волоски на тыльной стороне свернулись в чёрные точки. Он потрогал их пальцем. Осыпались. Стало быть, жар был. Просто прошёл насквозь, не задержавшись.

– Демьян. Погляди-ка.

Он положил руку на стол ладонью кверху и сосредоточился на том, что теперь лежало в груди рядом с угольком. Ничего не вышло. Он попробовал иначе – не тянуть, а разрешить, как разрешают телу закашляться. Над ладонью дрогнуло, и вспыхнул огонёк с напёрсток.

Рыжий. Кривой. Он качался и норовил сползти к запястью, будто его сносило ветром, которого не было. Демьян отодвинулся вместе с табуретом.

– Ох ты, господи.

– Тихо. Смотри и говори мне, что видишь. Ты одарённых видал, я нет.

Десятник, не отрывая глаз, сказал:

– Малый он у вас, барин. Совсем малый. Тот щёголь вчетверо больше держал, а щёголь был не боец.

– Ещё что?

– Дрожит. У кого Печать своя, у того ровно горит, будто свечка в затишье. А у вас пляшет.

Глеб держал огонёк ровно столько, сколько смог, и погасил. В груди тут же потянуло – глухо, широко, от солнечного сплетения к горлу, будто выпили залпом. Он переждал, положив ладони на стол.

– Долго я его держал?

– Да с полминуты.

Полминуты. За полминуты чужого огня он расплатился испариной на висках и такой слабостью, что рука на столе казалась чужой. Он зажёг ещё раз – теперь нарочно медленно, следя, как оно поднимается, и пробуя удержать пламя на одном месте, не давая сползать.

Со второго раза стало чуть послушнее. С третьего он погасил его в один вдох, как задувают спичку. После третьего в глазах поплыло, и он остановился.

– Хватит с меня, – сказал он.

– Барин, а на что вам это? – спросил Демьян. – Огонёк-то… Им и лучины не запалишь.

– Лучину и Прохор запалит. – Глеб отёр висок и поглядел на ладонь, где уже не было огня. – А мне надо знать, сколько у меня есть. Оказалось – мало.

– Демьян, – сказал он. – Скажи-ка мне. Зунделевич теперь как поступит?

– Осерчает.

– Нет. – Глеб отёр руки. – Осердится тот, кто силён. А этот испугается. Он послал троих с одарённым к битому мальчишке – верное дело, дешёвое. А мальчишка отправил его одарённого домой пустым. Что делает трус, когда его дешёвое дело сорвалось?

Демьян подумал.

– Шлёт больше народу.

– Шлёт больше народу, – кивнул Глеб. – И шлёт раньше срока, потому что теперь ему надо не долг взять, а лицо сберечь. Значит, отсиживаться до послезавтра нельзя. Послезавтра будет поздно.

– Так что ж, самим на него идти? Втроём на ростовщика?

– На ростовщика идти незачем, он не хозяин. – Глеб отодвинул кружку. – Демьян, ты вслушайся, что он утром велел передать. Не деньги ему нужны. Отказная на землю. Он мне за триста рублей предлагал отдать землю, которая стоит вдесятеро. Так торгуются, когда платят не из своего кармана.

Демьян медленно свёл брови.

– За ним кто-то стоит.

– За ним кто-то стоит, и этому кому-то нужна не усадьба. Усадьба – труха, ты сам говорил, крыша течёт. Нужна земля. – Глеб помолчал. – Земля или то, что под ней.

В горнице стало тихо. Прохор перестал греметь посудой.

– Барин, – сказал он от печи. – Вы это к чему?

– К тому, что мне надо в подвал. Неси свечу.

– Да что вам там неймётся, Глеб Андреич! Сырость одна да крысы.

– Вот и проверим, одни ли там крысы.

Он встал, и на этот раз ноги держали. И, шагнув к двери в подклеть, почувствовал, как тёплая тяжесть в груди качнулась – сильнее, чем утром. Тянуло вниз.

***

Лестница была крутая и выщербленная. Прохор спускался первым, заслоняя свечу скрюченной ладонью.

Подклеть оказалась больше, чем Глеб думал. Низкие своды, кирпичные столбы, земляной пол. Пахло сыростью, плесенью и остывшим камнем – тем особым холодом, какой держится в погребах и в мертвецких. Из-под ног прыснуло, мелькнуло по стене.

Демьян шёл последним, положив руку на палаш. Глеб шёл посередине и слушал не ушами. Тяга была ровная, как стрелка к северу. Он закрыл глаза, дал ей вести и пошёл, ведя ладонью по холодной кладке.

– Сюда.

Дальний угол был завален рухлядью: рассохшиеся бочки, остов телеги, доски, ржавьё, которое не продали, потому что и даром никто не взял бы.

Демьян, не спрашивая, начал растаскивать. За хламом открылась стена. Кирпич как кирпич, потемневший от времени. Глеб поднёс к ней ладонь, и в груди рвануло так, что он придержался за столб.

– Здесь. Демьян, она несущая?

Десятник постучал костяшками, послушал, провёл пальцем по шву.

– Нет, барин. Тонкая. И кладка другая, позже клали. – Он поглядел на Глеба. – Заложили что-то.

– Ломай.

Демьян выдернул из хлама ржавый лом и ударил. Раствор крошился легко: делали наспех, торопясь. С шестого удара кирпич просел внутрь, и оттуда дохнуло воздухом, какого не трогали лет сто.

Прохор поднёс свечу. За стеной была ниша в рост человека, выложенная гладким тёмным камнем с прожилками, будто чешуёй. Здешний камень так не выглядел. А в нише, на каменном основании, лежало.

Глеб шагнул ближе и задохнулся от отклика уголька в груди: тот ударил так, что подкосились колени. Камень был гладкий, тёмный, с два кулака, неправильный, будто застывшая капля. В глубине теплился слабый свет под золой – такой же, как в нём самом.

– Что ж это, – выдохнул Прохор. Свеча плясала.

Глеб не ответил. Он глядел и понимал – не головой, голова молчала. Той частью себя, которая проснулась сегодня утром вместе с голодным органом под рёбрами.

– Демьян. Герб наш какой?

– Ключ, барин, – сказал десятник, не отрывая глаз от ниши. – На чёрном поле ключ.

– Ключ. – Глеб усмехнулся коротко, без веселья. – Не меч, не башня, не зверь какой. Ключ.

– И что?

– А то, что ключ не для того, чтоб хвалиться. Ключ – это когда тебе доверили запереть. – Он кивнул на нишу. – Род-сторож. Триста лет сторожили и никому не сказали что.

Демьян очень медленно и страшно выдохнул.

– Барин. Так это и есть то, за чем к нам второй год лезут?

– Это и есть.

– А отец ваш… – Десятник не договорил.

– Отец не отдал, – сказал Глеб. – И его убрали. Долги, отказная, пристав – это всё сверху, для приличия. Им нужен был не дом. Им нужно было вот это, а через ворота сюда не войдёшь, надо, чтоб земля стала твоя.

Прохор всхлипнул у него за спиной.

– Так это ж выходит, не по случайности они… Матушка ваша…

– Не по случайности.

Глеб шагнул к нише и поднял камень – двумя руками, осторожно, как берут спящего ребёнка. Тёплый. И тяжелее, чем полагалось бы такому размеру. Зерно в груди и свет в камне качнулись навстречу друг другу, и тусклый уголёк его Силы дрогнул и стал чуть ярче. Узнала родню.

– Прохор. Про подвал и про это – ни одной живой душе. Никогда.

– Нем как могила, барин, – прошептал старик.

– Демьян. Завтра в Нижний город идём не только из-за меня.

Он двинулся к лестнице, пряча камень за пазуху, к самой груди.

– Мне надо узнать три вещи. Что это за камень. Что у меня в груди. И кто стоит за ростовщиком. Потому что это уже не про долг и не про дом.

– А про что?

– Про то, за что убили моих. – Глеб поставил ногу на ступень. – Такие долги я привык отдавать полностью.

Наверху, во дворе, скрипнул снег. Демьян вскинул руку. Все трое застыли. Шаги. Одни. Лёгкие, частые, осторожные. Так не ходят те, кому заплатили. Те ходят уверенно. Глеб дунул на свечу.

– Тихо, – выдохнул он. – У нас гость.

***

Гость был один, и гость не знал, что в доме не спят. Они стояли на лестнице в темноте. Демьян впереди, заслонив барина спиной; палаш вынут наполовину и не лязгнул при этом – старый вояка знал, как обнажать клинок тихо. Прохор сзади, прижавшись к стене, дышал через раз.

Наверху скрипнула половица. Потом другая. Гость шёл не от двери. Гость был уже внутри. Окно, понял Глеб. То, что разбили утром и не заколотили. Влез аккуратно, без стука.

Над лестницей качнулся слабый отсвет – не свеча, что-то тусклее, прикрытое ладонью. Гость шарил по столовой, по тем углам, где у людей держат хоть что-нибудь. Демьян напрягся, готовый идти наверх. Глеб поймал его за локоть и сжал.

Он и сам не знал, почему остановил. Убийца ходит иначе – убийце некуда торопиться, за него уплачено. А этот шарил жадно и мелко, как шарит тот, кто пришёл по нужде. И ещё. Ему завтра нужен был провожатый в Нижний город. А кто знает Нижний город лучше того, кто им кормится?

– Прохор, – шепнул он старику на самое ухо. – Как скажу – зажигай. Не раньше.

Он отпустил Демьяна и поднялся по оставшимся ступеням так тихо, как умел. Умел он неплохо. Двадцать лет ходил ночами между спящими ранеными и научился ставить ногу так, чтоб никого не поднять.

Гость стоял спиной и шарил рукой по столешнице. Тонкий, ниже Глеба на голову. Драный полушубок с чужого плеча. Из-под сбитого на затылок платка выбивались волосы – рыжие даже в этом огрызке света.

– Ищешь что-то определённое, – сказал Глеб, – или наугад?

Дальше пошло быстро. Гость крутанулся с той звериной скоростью, какая заводится у тех, кого много раз ловили за руку. Огонёк погас. В темноте свистнуло. Глеб уже сместился вбок – ещё когда говорил, по старой привычке не стоять там, откуда идёт твой голос. Нож воткнулся в косяк.

– Прохор, свет!

Старик чиркнул, и горницу залило дрожащим жёлтым.

В трёх шагах, спиной к стене, стояла девка. Молодая, лет восемнадцати, а может, и меньше – по такой худобе не разберёшь. Рыжая, остроносая, с цепким злым глазом. В руке блеснул второй нож, короткий и узкий, и держала она его правильно: низко, лезвием вдоль предплечья.

Не пугала. Готовилась резать.

– Шаг сделаешь – вспорю, – выдохнула она.

Голос был хриплый, но не сорванный. Боялась и держала. Из подвала поднялся Демьян, и палаш у него был уже обнажён до конца. Девка стрельнула на него глазами, и Глеб увидел, как в её злости что-то дрогнуло. Она сосчитала: окно далеко, у двери старик с клинком, не уйти.

И тут она удивила его. Паники не было: нож остался в руке, подбородок вздёрнулся выше. Девка сказала в лицо:

– Ну и чего встали? Режьте или стражу зовите. Только знайте: прежде чем меня к стенке отведут, кому-нибудь из вас руку распишу. Выбирайте кому.

Демьян шагнул вперёд. Глеб опять остановил его – и сделал то, чего не ждал никто. Сел на табурет напротив, будто к нему зашли в гости. Положил руки на колени, ладонями кверху, на виду.

– Руку никому расписывать не будешь, – сказал он. – И к стенке не пойдёшь. Садись, разговор есть.

Девка моргнула. Нож не опустила, но в глазах мелькнуло замешательство. Она ждала драки, крика, стражи. Разговор с битым барчуком в её расчёт не входил.

– Чего тебе надо, – процедила она.

– Сперва ты скажи. Что искала в доме, где мыши с голоду подохли?

Она молчала, кусая обветренную губу. Глеб ждал. Ждать он умел: в операционной иной раз только и остаётся, что ждать, покуда тело само покажет, что с ним. С людьми так же.

– Жрать искала, – сказала она наконец, глухо, будто сплюнула. – Думала, у боярья хоть в кладовке чего завалялось. Я ж не знала, что вы тут сами на крысах сидите.

Глеб смотрел на неё и читал. Ни искры дара, это он теперь чуял. Зато всё прочее было написано крупно. Кости, обтянутые кожей. Запавшие щёки. Сухая кожа, какая делается, когда долго не пьют вдоволь; и десны у неё наверняка кровят, надо будет глянуть.

Рука с ножом подрагивала, и она эту дрожь выдавала за боевую, а дрожь была голодная. Синяк под глазом уже пожелтел и сходил. Ссадина на скуле свежая. Били не вчера и не впервые.

– Демьян. Убери палаш.

– Барин…

– Убери. Она нож тоже сейчас уберёт. – Он поглядел ей в глаза. – Верно ведь? Кто пришёл за хлебом, горло резать не станет. Ножом тут уже некого пугать.

Долгая секунда. Потом она медленно, всё ещё не доверяя, опустила остриё. Нож остался в руке. Демьян, скрипнув зубами, вложил палаш в ножны.

– Прохор. Та краюха осталась? И сало?

– Половинка, барин. Я на утро берёг…

– Неси.

Старик, ворча, принёс. Глеб взял хлеб с салом и протянул через стол на раскрытой ладони – так протягивают руку пугливой собаке.

Она смотрела то на еду, то на него, и Глеб видел, как в рыжей голове бьётся одна мысль: где подвох. Потому что за еду всегда платят, и обычно тем, чего у такой, как она, и просят.

– Бери, – сказал он. – Без условий. Ешь. Поговорим, когда трясти перестанет.

Она выхватила, как зверёк, и впилась зубами, давясь и не сводя с него глаз. Ела быстро и некрасиво.

Глеб не отворачивался. Ему нужно было, чтобы она видела: на неё смотрят без брезгливости. За двадцать лет он не раз видел голодных за едой и знал: стыдно тут нечего.

Демьян стоял у стены хмурый. Прохор топтался в дверях. Их барин, которого ещё вчера они держали за пропащего, второй раз за день делал не то, чего от него ждали.

Утром выдрал Силу из одарённого. Теперь кормил с руки воровку, которая минуту назад метнула в него нож. А Глеб ждал, покуда человек наестся. С сытым можно говорить.

С голодным только воевать. Доев, она отёрла рот тыльной стороной ладони и посмотрела на него уже без злости. С опаской, с недоверием – но без злости.

– Таисья, – сказала она вдруг. – Звать так. Раз кормишь, знай кого.

– Глеб. Это Демьян, это Прохор. – Он кивнул на стариков. – Теперь слушай, Таисья. У меня к тебе дело, и, сдаётся, оно нам обоим в прибыль.

Она напряглась снова.

– Какое ещё дело.

– Мне завтра в Нижний город. К старухе, Кривой Аглае. Слыхала?

Что-то в её лице переменилось. Имя она знала – и знала с тем уважением, какое в Нижнем городе берегут для немногих.

– Знаю Аглаю, – сказала она осторожно. – Все знают. Тебе-то она на что, барчук? Хворь какая? Так ты вроде целый.

– Это моё дело. Твоё – довести. Нижнего города я не знаю, а соваться туда одному глупо. Мне нужен провожатый, который знает, где ходить и кому в глаза не смотреть. Доведёшь до Аглаи и обратно – получишь плату.

– Чем платить будешь? – усмехнулась она криво и обвела глазами голые стены. – У вас тут платить нечем. Сам на крысах сидишь.

Глеб помолчал. Потом сказал то, что решил, пока смотрел, как она ест.

– Едой. Крышей. Местом, где не бьют.

Усмешка сползла у неё с лица.

– Чего?

– Тебя бьют, – сказал он сухо. – Синяк под глазом желтеет, ссадина свежая. Бьют по привычке, не первый раз. И голодаешь так, что лезешь в дом, где красть нечего. Выходит, там, откуда ты, хуже, чем тут.

– А тут-то что?

– А тут не дворец, сама видишь. – Он качнул головой в сторону стариков. – Зато бить тебя тут не станет никто. Нас и осталось-то трое. Лишние руки нам не помеха, лишний рот прокормим. Не салом, так чем найдём.

Он не давил. Разложил перед ней выбор по пунктам: так будет больно, зато выживешь; так легче сегодня, да завтра помрёшь. Пусть решает сама. Он давно понял: люди держатся только за то, что выбрали.

В горнице стало тихо.

– Почему, – выдавила она наконец. – Почему ты. С чего вдруг. Я ж тебя обокрасть пришла. Нож кинула.

– И кинула плохо, – сказал Глеб. – Я говорил и сдвинулся, а ты била на голос. Так бьют, когда торопятся.

– Ты меня учить будешь?

– Я тебе объясняю, почему зову. – Он подался чуть вперёд. – Мне завтра идти в недоброе место, и рядом мне нужен тот, кто умеет выживать там, где не выживают. Ты в дом влезла тихо. Нож держишь не первый год. По углам шаришь с умом. Ты не дура и не трусиха. Голодная и битая, а не сломанная. Такие мне и нужны. А что красть пришла – так с голодухи святых не бывает. Зла не держу.

Он не сказал главного. Того, что понял ещё в подвале, прижимая к груди тёплый камень: отныне этот дом будет собирать не наёмников и не союзников по расчёту. Своих. Тех, кому больше некуда идти и кто потому останется.

Старик. Старый вояка. И, может, рыжая воровка. Ни силы, ни денег у него не было. Люди были. Таисья долго молчала. Потом сунула нож за голенище – тот самый, что метнула, – и сказала хрипло, отводя глаза, будто стыдясь собственного согласия:

– До Аглаи доведу. И обратно. А там поглядим. – Она ткнула в него пальцем. – Только учти, барчук. Обманешь – ночью приду и распишу всё-таки. Я злопамятная.

– Договорились. – Глеб улыбнулся ей коротко, одними губами. – Демьян, постели ей в людской, рядом с моей каморкой. Прохор, собери с утра, что есть, на дорогу. Выходим затемно.

– В людской, – буркнул Демьян. – Барин, она ж нож при себе оставила.

– Оставила. – Глеб встал. – Пусть будет. Человеку спокойнее спать в чужом доме с ножом, чем без.

Таисья глядела, как старики, поворчав, расходятся исполнять, и не могла взять в толк, что сейчас случилось.

Час назад она лезла в окно за коркой. Теперь у неё была крыша, угол и место, где не бьют. Подвох был наверняка. Подвох был всегда. Но нащупать его не удавалось, и это пугало сильнее ножа у горла.