Знаменитые кондотьеры. Их жизнь. Их битвы. Их судьба

Вторая свадьба вскрыла проблему еще более деликатного свойства. Четырнадцатилетнюю Катерину выдали за Конрада Прассберга, успешного наемника благородных кровей из южногерманского Алльгой. Свою итальянскую карьеру он начал в начале 1380-х как протеже графа Конрада Айхельберга, и по иронии судьбы его первым поручением стало противостояние самому Хоквуду в 1381 году, когда немец служил Генуе. Однако война сближает вчерашних врагов. В тяжелые дни 1388 и 1389 годов, в кровавых стычках на сиенской границе, а затем в большой войне с Миланом, Прассберг сражался плечом к плечу с англичанином. Он зарекомендовал себя храбрым и эффективным командиром, особенно в операциях под Болоньей. Вместе с Хоквудом и своим покровителем Айхельбергом он прошел через ад весеннего наступления 1391 года и изнурительное отступление через Ольо, где, по легенде, старый капитан лично посвятил его в рыцари. Мир открыл другую грань его таланта. Прассберг блистал на турнирах, утверждая славу не только мечом, но и куртуазностью. В Болонье его команда взяла главный приз — жемчужный убор, а во Флоренции он повторил триумф, завоевав брошь в форме льва, украшенную жемчугом.

Брачный контракт был составлен 5 ноября 1392 года, а венчание назначено на 24 января следующего, 1393 года. Однако за десять дней до торжества жених был вынужден обратиться к влиятельному флорентийцу Донато Аччайуоли с неловкой просьбой. Прассберг жаловался, что в доме невесты «не хватает только денег», чтобы обеспечить ей подобающее подвенечное платье. Он просил выдать ему аванс в тысячу флоринов из собственного жалования, дабы не позорить фамилию Хоквуда из-за платьев, заказанных слишком поздно. Любопытно, что в своём искреннем письме Прассберг ссылается на письмо своей прижимистой будущей тещи Доннины Висконти, которая, вероятно, просто не хотела платить деньги семьи там, где это могли сделать другие.

Этот эпизод часто списывают на мелкие бытовые неурядицы, но в действительности он вскрывает фундаментальную проблему стареющего «идеального чужака»: даже его богатство имело пределы. Документы бесстрастно фиксируют финансовую уязвимость семьи: осенью 1392 года Хоквуд предстал перед флорентийским судом за долг в 1834 флорина, а год спустя, 11 июля 1393 года, жаловался городскому совету на грабительские проценты ломбардов Болоньи и Венеции, где были заложены семейное серебро и драгоценности. Впрочем, члены совета, разбирая эти жалобы, могли позволить себе язвительную усмешку. Герой, которого сравнивали с древнеримским военачальником Квинтом Фабием Максимом Кунктатором за мастерское отступление 1391 года, даровав ему и его потомкам флорентийское гражданство и увеличила пожизненную пенсию, теперь вынужден был отступать не перед легионами Висконти, а перед натиском ростовщиков. Ирония была оправдана: годовой доход кондотьера составлял не менее 3200 флоринов, не считая земель близ Ареццо, Сиены и поместий в далекой Англии. Речь шла не о нищете, а о том особом виде задолженности, что рождается из привычки жить на широкую ногу в ожидании следующей выплаты. Однако именно такие обязательства делают отъезд предприятием крайне рискованным: кредиторы, как известно, питают глубокое недоверие к путешествиям своих должников.

Примечательно, что, несмотря на милости флорентийского правительства, Хоквуд не искал партии для своих дочерей среди местных граждан. Вместо того чтобы породниться с купеческой элитой города, он выдавал их за людей своей профессии. Выбор Хоквуда в пользу военной касты служит лишним доказательством того, что, хотя Флоренция и стала центром его поздней карьеры, он так и не отождествил себя с городом до конца. Дух его дома оставался духом военного лагеря, а не городской пьяццы. Годы спустя, когда придёт время выдавать замуж младшую, Анну, её мужем станет миланский кондотьер Амброджоло ди Пьеро делла Торре, изгнанник из родного города, — ещё одна нить, связывающая семью скорее с профессией, чем с региональными элитами.

Фреска с изображением Джованни Акуто (Джона Хоквуда) работы Паоло Уччелло. Собор Санта-Мария-дель-Фьоре, Флоренция

В тени свадебных церемоний неизменно присутствовала фигура Доннины Висконти — супруги, которую современники находили «достойной такого человека», и хозяйки с волей, подобающей её миланскому происхождению. Этот брак, скрепленный в 1377 году как чистая политическая сделка, не претендовал на романтическую идеальность, но доказал свою исключительную функциональность. Доннина не просто принесла в семью солидное приданое землями и золотом, но и взяла в свои руки управление делами, а впоследствии, уже после кончины мужа, с яростным упорством будет отстаивать его наследство в далекой Англии. Ирония судьбы заключалась в том, что именно наличие такой жены превращало возвращение «домой» в уравнение со многими неизвестными: теперь дом Хоквуда стал двойным — английским по крови и памяти, но неразрывно миланско-флорентийским по обязательствам и связям.

К этому сложному семейному гобелену добавлялась еще одна нить, проясняющая истинный масштаб связей Хоквуда и отчасти проливающая свет на его происхождение. У кондотьера была дочь от первого брака — Антиохия, выданная за сэра Уильяма Коггесхолла. Её избранник происходил из влиятельной эссекскому роду, исторически близкому к отцу Хоквуда и, по всей вероятности, к его старшему брату Джону — тёзке, который, в отличие от знаменитого родственника, никогда не покидал английских берегов. Этот брак, вкупе с обширной собственностью в Англии, привязывал планы возвращения старого капитана к реальным интересам едва ли не крепче, чем любые другие обстоятельства и создавали надежный плацдарм на родине.

Пока устраивались браки старших дочерей, Хоквуд вплотную занялся подготовкой к возвращению в Англию. Для этой деликатной миссии он избрал Джона Сэмпсона, верного сквайра и земляка из Эссекса, который совершил несколько поездок между Флоренцией и островом. Сэмпсон вёз инструкции доверенным лицам капитана, и прежде всего Томасу Коггесхоллу — давнему другу и главному поверенному в делах Хоквуда на родине. Именно эти разъезды сохранили для истории единственные известные письма кондотьера на английском языке, датированные 8 ноября 1392 года и 20 февраля 1393 года. В февральском послании содержался чёткий приказ обеспечить безопасность пути. Сэмпсону предстояло уладить все детали переезда, добыть охранные грамоты и нанять эскорт из пяти всадников для сопровождения через порт Кале. Старый наёмник прекрасно понимал, что дороги и границы таят не меньше угроз, чем открытое сражение.

Летом 1393 года Хоквуд начал методичную ликвидацию своих итальянских владений. С молотка уходили поместья и земли, в том числе хозяйство в Ла-Роккетта близ Поджибонси и недвижимость у Сан-Донато-ин-Польвероза. В этой распродаже проявилась характерная для него осмотрительность: часть имущества предусмотрительно записали на семилетнего Джона-младшего, чтобы оставить сыну открытую дверь в Италию, если туманный Альбион окажется неласков к наследникам. Источники не называют точных сумм, но смысл происходящего был предельно ясен. То был не сентиментальный жест прощания, а сугубо прагматичная операция по переводу тяжеловесных активов в звонкую монету, необходимую для последней большой кампании старого солдата — возвращения домой.

Параллельно с распродажей земель Хоквуд разослал доверенных людей по всей Италии для взыскания старых долгов и жалованья, накопившегося за долгие годы службы. Доннина Висконти действовала с не меньшей решимостью, приводя в порядок свои дела в Милане и других городах и закрывая счета с эффективностью, достойной её имени. Кульминацией этих сборов стало 11 марта 1394 года, когда во Флоренции состоялся окончательный расчёт. Хоквуд подал прошение о замене ежегодных выплат и земельных пожалований на единовременную сумму. В обмен он уступал республике стратегически важные крепости в южной Тоскане: Мильяри, аббатство дель Пино и Монтеккьо. Тот факт, что старый капитан удерживал эти ключевые пункты до последнего, красноречиво свидетельствует о его понимании природы власти — замки оставались его единственной твёрдой валютой в торге с нанимателем. Сделка состоялась: флорентийцы согласились выплатить 6000 флоринов в счёт прошлых заслуг и стоимости возвращаемых земель. В качестве жеста доброй воли власти добавили 1000 флоринов на дорожные расходы, оговорив, что это решение окончательное: получив деньги, Хоквуд терял право на любые претензии в будущем. Республика, впрочем, не держала зла и сохраняла благодарность своему спасителю. Ещё в августе 1393 года совет постановил воздвигнуть ему мраморный памятник, подкрепив это решение высокой риторикой:

«Великолепные и верные деяния Джона Хоквуда, его преданность и честь перед Флорентийской республикой должны быть не только вознаграждены, но и навечно явлены к его славе, дабы храбрые мужи знали, что коммуна Флоренции воздает за истинную службу своим признанием и благотворной благодарностью».

Ностальгическое стремление старого воина вернуться к родным берегам стремительно обрастало вязкой паутиной бытовых мелочей, не оставлявших места для героической легенды. Имущественные сделки, бесконечные письма, согласования, залоги, подготовка обоза — вся эта суета требовала логистики, не уступавшей организации полноценного военного марша, только теперь целью была не победа, а покой. Самое важное заключалось в том, что все эти усилия совершал человек, которого флорентийские источники описывают с безжалостной прямотой: «утомленный годами и обремененный недугами». Он решил закрыть свою войну не торжественным триумфом под звон колоколов, а тихо и бесповоротно, словно захлопнув толстую бухгалтерскую книгу после сведения последнего баланса.

Чтобы понять глубину той тоски, с которой старый кондотьер грезил о возвращении домой как о спасении, необходимо оглянуться назад — к истокам его итальянской одиссеи и природе той войны, что вознесла его к славе. Источники скупы на детали ранней биографии Джона Хоквуда и порой противоречивы, однако общий контур проступает достаточно ясно. Он был сыном Эссекса, выходцем из среды, где служба под знаменем лорда воспринималась не как авантюра, а как естественная социальная норма. Не принц крови, но и не нищий бродяга — деталь принципиальной важности. Судьба распорядилась так, что он оказался средним из трёх сыновей Гилберта Хоквуда: первенца Джона-старшего, нашего героя — Джона-младшего, и Николаса. По заведённому порядку удача улыбнулась старшему брату, унаследовавшему отцовские владения. Джон-старший проявил себя рачительным хозяином и приумножил семейное достояние, особенно в окрестностях Госфилда, где приобрёл ключевые маноры: Парк-Холл, Листонс-Холл и, наконец, Госфилд, или Беллоуз-Холл. Последний, ставший известным как «Хоквудс Госфилд» или Хоквуд-Холл, превратился в главную резиденцию рода. Новый глава семьи умело использовал отцовские связи, укрепив контакты с могущественным домом де Вер, графами Оксфордскими, чей нормандский замок Хедингем доминировал над всей округой. Младшим же братьям оставалось искать свой путь: Джон-младший выбрал долю воина, а Николас — стезю священнослужителя.

Впрочем, прежде чем взять в руки меч, будущий кондотьер, по-видимому, попытал счастья в столице. Автор современной ему «Вестминстерской хроники» без обиняков называет Хоквуда «учеником лондонского чулочника», а анонимный продолжатель «Полихроникона» Ранульфа Хегдена упоминает о его причастности к artem sartoriam — портновскому ремеслу. Свою лепту в легенду внёс и флорентийский хронист Маттео Виллани, который летом 1359 года, возможно, упомянул его под прозвищем Gianni dell’aguglia («Джанни Игла»), описывая как «английского портного» с «великим сердцем к ратным подвигам». Однако игла недолго удерживала его в Лондоне, и он покинул Англию, чтобы сменить ремесло на войну на полях Франции. Время для военной карьеры было как нельзя более подходящим: в 1337 году Англия вступила в затяжной конфликт с соседом. Король Эдуард III предъявил претензии на французский трон, основываясь на родстве с покойным Карлом IV через свою мать Изабеллу, сестру монарха. Французская знать отвергла притязания Эдуарда, возведя на престол Филиппа, кузена Карла. Этот династический спор разжёг пожар, которому суждено было полыхать более столетия.

Поля Столетней войны стали для Хоквуда настоящей школой — суровой, лишённой романтического флёра, но предельно эффективной. Английская армия того времени, при всей своей жестокости и ненасытной жажде грабежа, представляла собой механизм, работавший по жёсткой дисциплинарной логике. Здесь прививались строевые навыки, уважение к командной иерархии и строгий учёт добычи. Здесь учились расчёту на марше, искусству взаимодействия кавалерии и пехоты с лучниками, мастерству внезапных рейдов и, главное, пониманию того, что война должна кормить сама себя за счёт вражеской земли. Много позже итальянцы будут с изумлением отмечать «северную» организованность и сплочённость людей Хоквуда. В действительности это была не врождённая национальная добродетель, а выживание, отточенное опытом бесконечной войны. Вдали от дома, на чужой земле, отряд мог существовать только как единый организм — в противном случае его неминуемо перемалывали жернова конфликта.

Принято считать, что боевой путь Хоквуда пролегал через две величайшие битвы Столетней войны — при Креси в 1346 году и при Пуатье в 1356-м, и, хотя прямых документальных подтверждений этому немного, вся его последующая итальянская карьера несёт явный отпечаток именно такого опыта. Поразительное сходство между решающим фланговым манёвром гасконского отряда Жана III де Грайи, капталя де Бюша, при Пуатье и знаменитой тактикой самого Хоквуда в битве при Кастаньяро наводит на мысль, что он вполне мог находиться среди тех самых лучников, чья атака решила исход сражения. Эту гипотезу косвенно подкрепляет и тот факт, что к финалу своей службы под английскими знамёнами он уже командовал отрядом в 250 стрелков.

Что касается рыцарского звания, то заявление Джона Стоу и других поздних авторов о том, что принц Уэльский посвятил Хоквуда в рыцари на поле Пуатье, не подтверждается ни одним надёжным документом. «Регистр» Эдуарда, скрупулёзно перечисляющий пожалования, упоминает рыцарство, дарованное портному Уильяму Страттону, но хранит молчание о Хоквуде. Гораздо убедительнее выглядит версия анонимного продолжателя «Полихроникона», согласно которой золотые шпоры будущий капитан получил позднее, уже на итальянской земле.

Подписание мира в Бретиньи 8 мая 1360 года, хотя и приостановило официальную войну между коронами Франции и Англии, парадоксальным образом породило новую угрозу — банды рутьеров, сколоченные из оставшихся не у дел солдат. Роты таких героев Столетней войны как Ле Бурка18 де Бретёйя, Ле Бурка Камю, Ле Бурка де Леспара, Баско де Молеона, Роберта Ноллиса проторили дорогу разорения французские провинций Бургундии, Лангедока, Оверни, занимаясь грабежами и вымогательством (pâtis) у местного населения и монастырей. Такие отряды рутьеров, как «Кампания бастардов» (Compagnie des Bâtards), «Запоздалых» (Tards-Venus), «Белая рота» (Compagnie Blanche), которую не надо путать с более поздним формированием, имели в своём штате специального клерка19, который вёл учёт собранных от городов и населённых пунктов отступных и выкупа. Чтобы получать стабильный доход, эти отряды разделили между собой территорию Франции. Это не всегда были крупные отряды. В своих «Хрониках» (Chroniques) 1322 -1400 годов Жан Фруассар описывает, как группы из 20 или 30 тридцати бригандов20 скрытно отправлялись для набега на город, создавая хаос и иллюзию, что на жителей напала огромная армия.

Самый грозный конгломерат, «Великая компания» (Grandes Compagnies), наёмников образовалась на востоке Франции, и именно к нему примкнул Джон Хоквуд. Он оказался в компании колоритных фигур: Сегена де Бадефоля, Бернардона (Бернардо) де ла Салля, Роберта Брике, Уолтера Лесли, Эспри, Джона Кресвелла, Нодона де Бажерана, Ламита, Батайе, Эспарра, Ричарда Мусарда, Альберта Штерца, Джованни Гуччио и других гасконских, английских и немецких авантюристов. Эта армия без государства, словно саранча, прошла по Шампани и Бургундии, а затем, спустившись по долине Роны, вызвала серьёзную тревогу у папы, чья резиденция находилась в плохо защищённом Авиньоне. В ночь с 28 на 29 декабря 1360 года наёмники дерзким налётом захватили Пон-Сен-Эспри — стратегическую крепость в нескольких лигах от папского дворца. Компания обосновалась там на три месяца, фактически взяв Авиньон в блокаду с севера и диктуя свои условия самому наместнику Христа. Успех предприятия красноречиво подтверждается реакцией курии: в январе 1361 года папа предал отряд анафеме, а затем, сменив гнев на расчёт, выплатил сумму, эквивалентную 100 тысячам золотых флоринов, за обещание не нападать и покинуть район. Впрочем, возвращение чумы и переговоры с понтификом изменили расклад сил. В марте 1361 года было заключено соглашение: святой отец нанял часть компании для службы в Испании, а другую часть — для войны в Италии. Марескалло Йоханни Скакаик, как назвал его папа в официальном письме, присоединился к тем, кто отправился за Альпы, где Иннокентий VI вёл борьбу с миланским тираном Бернабо Висконти.

Прежде чем двигаться дальше, стоит отметить абсолютное первенство Хоквуда в одной специфической области — невероятном разнообразии вариантов написания его имени. В официальных документах на латыни он предстаёт как Iohannes de Hakeude, Johannes Haud, Iohannes de Acuto и Johannes Haukwod. Итальянские хронисты, не вдаваясь в тонкости, перекрестили его в Giovanni Acuto — наиболее распространённую местную форму. Встречается и вариант Gianni dell’Aguglia («Джанни Игла» или «Джанни Орлиный»), где игра слов изящно соединяла английское hawk («ястреб») с инструментом портного, намекая на популярную легенду о его скромном старте. Французы, в свою очередь, именовали его Jean Haccoude или Jehan Hakewode. Список вариаций бесконечен: Acud, Aguto, Augud, Haukewode, Hawkwode, Haucod. Флорентийские документы последних лет, когда англичанин прочно осел на службе республики, перешли на торжественную латынь: Iohannes Acutus, eques — «Иоаннес Акутус, рыцарь». Именно эта форма, дополненная эпитетом britannicus, увековечена на знаменитой фреске Паоло Уччелло в соборе Санта-Мария-дель-Фьоре. Такое лингвистическое буйство отражает не только муки средневековых писцов, столкнувшихся с варварским наречием, но и масштаб славы самого человека. О нём писали так много, на стольких языках и в стольких городах, что каждый летописец находил свой способ запечатлеть это жёсткое, непривычное для южного уха английское имя.

Висконти недавно атаковал Болонью, резиденцию папского викария и вместе со своим братом Галеаццо угрожал значительной части северной Италии. Папа договорился, чтобы отряд оказал военную помощь Джованни II Палеологу, маркизу Монферратскому. Перейдя Альпы весной 1361 года, не без сопротивления со стороны графа Амадея VI Савойского, известного как «Зелёный граф»21, и вступив в долину реки По, компания не спешила на помощь маркизу, а целый год занималась разорением Савойи и вымогательством с её городов.

Официально отряд именовался «Великой компанией англичан и немцев», что было явной данью уважения его капитану Альберту Штерцу и опосредованно Вернеру фон Урслингену. Возможно, в возрождении его прославленной компании и состоял замысел Штерца. Однако местные наблюдатели пренебрегали этими сентиментальными тонкостями. Туринские архивариусы педантично вносили пришельцев в реестры как Societas Angliciis, миланский летописец Пьетро Азарио вторил им, а франкоязычный хронист Жан Сервьон использовал термин Compagnez des angloys. Для Италии они были прежде всего англичанами. Именно здесь за отрядом закрепилось название, затмившее все прочие: «Белая компания» (Compagnia Bianca). В Новое время этот образ романтизировали Джон Рёскин и Артур Конан Дойл, но корни легенды уходят непосредственно в XIV век. Самая распространённая версия, опирающаяся на текст Филиппо Виллани, связывает название с ослепительным блеском начищенных до зеркальности лат, сверкавших под южным солнцем. Другие гипотезы ищут причину в белых плюмажах на шлемах командиров или в белых сюрко, которые носили поверх доспехов некоторые бойцы.

Хронисты того времени подробно описывают и другие особенности этих «английских» наёмников. Они усовершенствовали и широко применяли тактику спешивания тяжёлой кавалерии для боя. Идея спешивания латников возникла как оборонительная уловка, позволявшая твёрже удерживать позицию и сберечь коней от вражеских стрел или копий. Однако англичане превратили её и в грозное наступательное оружие. Отряд спешенных латников, двигаясь плечом к плечу с длинными копьями наперевес, представлял собой почти несокрушимую силу. Для реализации этой тактики была адаптирована структура копья — основной тактической единицы тяжёлой кавалерии. Как уже отмечалось традиционное итальянское копьё того времени состояло из одного тяжеловооруженного всадника, одного легковооружённого сержанта и одного пажа. В «английской версии» копьё состояло из трёх человек: двух тяжеловооруженных латников, которые сражались вместе, прикрывая друг друга спинами в ближнем бою, и одного пажа, который держал коней в тылу. Пажи подводили коней, когда нужно было преследовать разбитого врага или быстро отступить. Хотя трёхчастное копьё как таковое не было абсолютной новинкой для Италии, «англичане» придали ему специфическое тактическое применение в контексте пешего боя всадников.

В-третьих, главной ударной силой «Белой компании» были лучники, вооружённые знаменитым английским длинным луком (long bow). Этот лук превосходил арбалет, доминировавший в итальянской пехоте, как по дальнобойности, так и, что особенно важно, по скорострельности. Опытный лучник мог выпускать стрелы в несколько раз чаще, чем арбалетчик. Однако эффективное использование длинного лука требовало большой физической силы, сноровки и долгих лет тренировки. Именно поэтому эта английская тактика не получила широкого распространения в Италии: найти и обучить таких лучников было сложно, а постоянный приток рекрутов с Британских островов иссяк. Кроме того, производство длинного лука требовало особого мастерства, так как представляло собой сложный и многоэтапный технологический процесс. Так или иначе, влияние английского длинного лука на итальянское военное дело оказалось кратковременным.

Наконец, «английские» компании отличались высоким боевым духом и, что особенно ценилось итальянцами, несравненно большей дисциплиной, чем у их предшественников из немецких и венгерских компаний. Это не значит, что их дисциплина была идеальной. Жители Пизы горько жаловались на поведение «Белой компании» в городе и, по слухам, даже устраивали ложные тревоги, чтобы отправить англичан за городские стены. Однако флорентийцы позже отмечали, что английские солдаты были самыми дисциплинированными из всех, кого они нанимали, всегда аккуратно платили за провиант и не грабили местное население (в отличие от действий на вражеской территории). Итальянцев также впечатляла выносливость англичан: они привыкли совершать ночные марши и вести боевые действия даже глубокой зимой. В отличие от большинства итальянских наёмных отрядов, они имели снаряжение для осадных работ, включая специальные складные штурмовые лестницы и даже ранние образцы артиллерии — бомбарды.

Компания была организована по военному принципу с чёткой иерархией: десятки (decine), сотни (centinaia), тысячи (migliaia), каждая со своим командиром. Высший орган — совет капитанов, принимавший стратегические решения. Дисциплина была строгой. В отличие от феодальных ополчений, где знатные воины часто действовали как им заблагорассудится, игнорируя приказы, в «Белой компании» действовала военная иерархия, близкая к современной армейской. Приказы выполнялись немедленно, нарушители наказывались публично — порой смертью. Жалованье распределялось регулярно и справедливо: каждый конный получал определённую долю, пехотинец — меньше, капитаны — больше. Добыча делилась по установленным правилам, записанным в уставе компании. Треть шла командирам и в казну компании (на снабжение, замену павших коней, оружия), две трети — рядовым, пропорционально рангу. Тот, кто захватывал пленника, имел право на его выкуп, но должен был выплатить долю компании. Тот, кто присваивал добычу, не деля с товарищами, наказывался битьём, а в серьёзных случаях — изгнанием или смертью.