Знаменитые кондотьеры. Их жизнь. Их битвы. Их судьба

Знаменитые кондотьеры

Их жизнь. Их битвы. Их судьба

Александр Круглов

© Александр Круглов, 2026

ISBN 978-5-0069-9638-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

«Знаменитые кондотьеры: Их жизнь. Их битвы. Их судьба» — это захватывающий рассказ об итальянских наёмных армиях XIV—XV веков и людях, которые сделали войну своей профессией. От эпохи Великой схизмы до катастрофы Итальянских войн книга прослеживает, как менялся мир кондотьеров: как заключались контракты, как собирались и снабжались войска, как велись осады и полевые сражения, как жили, рисковали, богатели и погибали военные люди Ренессанса. В центре книги — судьбы самых знаменитых кондотьеров, от Джона Хоквуда и Альберико да Барбиано до Сиджизмондо Пандольфо Малатеста и Федерико да Монтефельтро, чьи биографии читаются как хроника яркой, жестокой и переломной эпохи. Автор показывает, что кондотьер был не просто солдатом удачи: он мог стать дипломатом, государственным деятелем, основателем династии или опасным авантюристом, от решений которого зависела судьба целых городов и государств. Это книга о времени, когда рыцарская война уходила в прошлое, а на её месте рождались профессиональная армия, новая политика и новый тип человека — честолюбивого, расчётливого и готового бороться не только за деньги, но и за славу, власть и место в истории. Она адресована широкому кругу читателей, интересующихся Средними веками, Возрождением, военной историей Италии и биографиями выдающихся исторических личностей.

ПРОЛОГ: СМЕРТЬ «БОЛЬШОГО ДЬЯВОЛА»

25 ноября 1526 года, в холодном тумане близ Говерноло, где воды Минчо сливаются с По, завершилась не просто одна жизнь, но целая эпоха. Именно в тот день, когда Джованни делле Банде Нере де Медичи получил смертельную рану, которая с его мучительным уходом символически завершила эру великих кондотьеров. Войны в Италии продолжались ещё десятилетиями, его династия пережила века, но то время, когда доблесть одного человека с горсткой верных воинов могла перевернуть судьбы государств, кануло в Лету.

Джованни, сын неукротимой «Тигрицы» Катерины Сфорца и Джованни де Медичи, отец будущего великого герцога Тосканы Козимо I, воплощал кровь двух могущественнейших династий Италии. Воинственная ярость Сфорца сплеталась в нём с банкирским расчётом Медичи. Ещё в ранней юности он отверг интриги дворцов в пользу меча и битвы, став кондотьером в самом чистом своем проявлении — последним из той породы воинов, для которых война была не просто ремеслом, но подлинным искусством, а честь оставалась единственным, непреложным законом, превышающим любые политические расчёты или финансовые интересы.

Ему было всего двадцать восемь лет, семь месяцев и двадцать четыре дня, но за эти годы он успел прожить три жизни и стать легендой. Прозвище «Большой Дьявол» (Il Gran Diavolo), данное ему при рождении из-за мук, которые претерпела Катерина во время родов, оказалось пророческим. Для врагов он действительно явился дьяволом — стремительным, беспощадным и непредсказуемым. Его «Черные отряд» (le Bande Nere) — прозванный так из-за черных полос на гербе Медичи, символизирующих траур по папе Льву X, и созвучия с bande (итал. роты, отряды), — двигался как молния, атаковал с неожиданных направлений, создавая иллюзию численного превосходства там, где его на деле не существовало, и сеял ужас в сердцах противников.

За плечами у Джованни стояли серьезные победы, достойные его предков по линии матери. При Пассиньяно он захватил укрепление, которое казалось неприступным: его швейцарские наёмники, привыкшие к верности за золото, отказались сражаться без немедленной оплаты, но Джованни обратился к своим итальянским воинам, и, вдохновив их словами о чести… и обещанием добычи, взял борго штурмом. При Каприно, с 2000 солдат, он разбил пятитысячную армию швейцарцев, атаковав ночью и заставив их бежать обратно в горы, где они чувствовали себя в безопасности. А при Ровазенде в Пьемонте именно его люди загнали в угол легендарного Пьера Террайля де Байяра, того самого, который обессмертил эпитет «рыцарь без страха и упрека» (le chevalier sans peur et sans reproche). Впрочем, сам он предпочитал имя, данное ему современниками за его жизнерадостность и доброту, «le bon chevalier» («добрый рыцарь»). Рыцарь был смертельно ранен из аркебузы, оружия, которое он презирал как трусливое, но которое уносило всё больше и больше жизней. Он умер, прислонившись к дереву, отчасти проклиная, отчасти прощая своих противников, которые окружили его и смотрели как он уходит, и среди которых были Фернандо Франческо д’Авалос, маркиз ди Пескара, итальянский кондотьер арагонского происхождения, командующий имперской армией в Италии, и старый товарищи Байяра, коннетабль Карл III де Бурбон, который теперь сражался на противоположной стороне. Карл, как сообщается, сказал: «Ах! Монсеньор Байяр… Мне очень грустно видеть вас в таком состоянии; вы, такой добродетельный рыцарь!» На что Байяр ответил: «Монсеньор, нет нужды меня жалеть. Я умираю, как и подобает человеку чести, исполняя свой долг; но я жалею вас, потому что вы сражаетесь против своего короля, своей страны и своей клятвы».

Но вернемся к Джованни. Его главная победа произошла близ Говерноло, став в его жизни роковой. 15000 ландскнехтов — непобедимых немецких наёмников императора Карла V под командованием Георга фон Фрундсберга, который вёл их с золотой веревкой на седле, клянясь повесить папу Климента VII, — спускались через долину Кьезе, пройдя через земли Мантуи с согласия маркиза Федерико II Гонзага. Однако против них стоял Джованни, который, не дожидаясь медлительного Франческо Мария делла Ровере, герцога Урбинского и главнокомандующего Коньякской лигой (Lega di Cognac) — коалицией против императорских армий, включавшей папу, Францию, Венецию и других, — с 800 всадниками и 400 пехотинцев нагнал огромную орду. Весь день 25 ноября его отряды атаковали фланги волнами, не давая развернуться, сея хаос и оставив на поле 300 германцев, после чего ландскнехты в панике отступали, крича, что их преследует не армия, а воинство самого дьявола.

Но когда битва затихла, а солнце садилось за горизонт, из заброшенной печи для обжига кирпича, скрытой в кустах на насыпном валу, внезапно раздался выстрел фальконета — маленькой пушки, которой там не должно было быть. По злой иронии, пушечное ядро устремилось в правую ногу Джованни выше колена, в то место, где уже была рана после сражения под Павией, полученная от выстрела аркебузой. Это орудие прибыло тайно от герцога Феррарского Альфонсо I д’Эсте, который ранее отказал Джованни в артиллерии, а теперь, предательски, типичному для итальянской политики, ночью переправил её по реке и передал врагу.

Его немедленно перевезли в Сан-Николо-По, но врача найти не удалось, и поэтому его отвезли в Мантую во дворец друга Джованни Алоизио Гонзага, кондотьера и маркиза Кастель-Гоффредо. Однако его двоюродный брат Федерико II, ревностный хранитель неприкасаемости Мантуи в этом кровавом водовороте, опасаясь гнева императора Карла V, сначала отказал в убежище, запретив открывать ворота. Яростные слова Пьетро Аретино, верного друга Джованни, переломили это решение: «Если не откроете, имя Гонзага станет синонимом предательства на века!» (Se non aprite, il nome Gonzaga diventerà sinonimo di tradimento per i secoli!). Только тогда город принял раненого кондотьера.

Хирург Абрамо Арие, уже оперировавший Джованни при Павии, попытался спасти его, ампутировав ногу без настоящей анестезии — лишь с помощью алкоголя и лауданума, которые лишь притупляли боль. Восемь сильных мужчин удерживали тело, пока Абрамо пилил кость, а сам Джованни держал свечу, наблюдая за процессом ампутации. Он не издал ни звука, демонстрируя ту нечеловеческую стойкость, за которую его звали Дьяволом. После операции, увидев отрезанную конечность в ведре, он рассмеялся и, то ли размахивая ею, как оружием, то ли просто указав на неё, воскликнул: «Смотрите на меня, Пьетро. Я исцелён!» (Guardatemi, Pietro. Sono guarito!), хотя гангрена уже пожирала тело, и даже Абрамо шепотом признавался Аретино, что никогда не видел такой выдержки, но спасти кондотьера он не в силах.

Четыре дня он отчаянно боролся со смертью, в бреду призывая своих солдат к новым атакам и сражаясь с невидимыми врагами, пока не потребовал, чтобы его вынесли из душной комнаты: «Я не хочу умирать среди этих компрессов! Положите меня на походную койку!» (Non voglio morire fra questi impiastri! Mettetem i sul mio letto da campo!). Его перенесли на простую походную постель, где, обретя миг ясности, он исповедался священнику со словами, полными простоты и достоинства: «Отче, будучи мастером оружия, я жил по обычаям солдат и вел себя так, как подобает воину; точно так же жил бы по обычаям монахов, если бы носил вашу рясу» (Padre, essendo io maestro d’arme ho vissuto secondo il costume dei soldati. Allo stesso modo avrei vissuto secondo quello dei religiosi se avessi portato l’abito che vestite voi). И вот, 30 ноября 1526 года, в ночь на пятницу, Джованни делле Банде Нере де Медичи скончался.

Его «Черная банда» стояла под снегом на улицах Мантуи — сотни, тысячи убийц, грабителей и бесстрашных воинов, закаленных в бесчисленных битвах, плакали как дети, не скрывая слез, ибо потеряли не просто капитана, но отца, брата и символ их несокрушимой мощи. Лукантонио Газисса, первый лейтенант, верный соратник, чья преданность была известна всем, вышел к ним на балкон и провозгласил дрожащим от горя голосом: «Это самый черный из дней! Уходит наш Джованни, герой невиданной доблести!» (Questo è il più nero dei giorni! Ci lascia il nostro Giovanni, eroe di valore inaudito!). Тысяча мечей взметнулась к небу в знак скорби, а эхо его слов разнеслось над замерзшим городом, где даже враги втайне склоняли головы в этом трауре.

Его погребли в доспехах, с мечом у бедра, как он завещал. На гробу начертали стихи, барабаны и трубы задрапировали черным. Воины пели: «Под звуки труб восстань из гроба! Мертвый, но грозный Джованни!» (Sotto le trombe, risorgi dal sepolcro! / Morto, ma tremendo Giovanni!).

Через несколько месяцев те самые ландскнехты фон Фрундсберга и Карла III де Бурбона, остановленные Джованни у Говерноло, дошли до Рима, поскольку Франческо Мария делла Ровере медлил, преднамеренно блуждал и боялся вступить в схватку с противником. 6 мая 1527 года голодные немецкие наёмники, ожесточенные длительным отсутствием жалования, напуганные вспышками чумы, после гибели во время штурма Карла III де Бурбона, ворвались в Вечный город, где три дня терзали и грабили его жителей. Будучи преимущественно лютеранами, они убивали священников, насиловали монахинь, оскверняли церкви и превратили собор Святого Петра в конюшню. Папа Климент VII, брошенный всеми, обещал в обмен за свою жизнь немыслимые 400000 дукатов и передачу Пармы, Пьяченцы, Чивитавеккьи и Модены Священной Римской империи. Он провёл в качестве пленника шесть месяцев заключения в замке Сант-Анджело, но, подкупив нескольких имперских офицеров, бежал, переодевшись торговцем, и укрылся сначала в Орвието, а затем в Витербо. Он вернулся в опустевший и разрушенный Рим только в октябре 1528 года.

Италия продолжала истекать кровью. Но, возможно, могло быть иначе — если бы не тот выстрел, не предательство д’Эсте и Гонзага, если бы Джованни остался жив, чтобы сдержать лавину, как сдерживал её в Говерноло.

Со смертью «Большого Дьявола» не просто ушёл один из величайших военачальников, но теперь необратимо завершилось целое историческое явление — эпоха кондотьеров, когда один харизматичный лидер с небольшой, но преданной и мобильной компанией наемников мог перевернуть баланс сил в раздробленной Италии, когда личная доблесть, тактический гений и кодекс чести решали больше, чем численное превосходство или казенные армии. Джованни делле Банде Нере стал последним настоящим представителем этой породы. После него война преобразилась под натиском новых реалий: артиллерия, мушкеты и тяжелые пушки сделали поле боя ареной для массовых армий. Храбрость одного воина уступала место дисциплине, логистике и огневой мощи. Кондотьеры, некогда непререкаемые властители Италии, превратились в анахронизм, не способный противостоять регулярным войскам королей и императоров.

Больше никогда небольшой отряд не остановит лавину ландскнехтов, как это сделал Джованни под Говерноло. Больше не будет капитанов, чья харизма вдохновит солдат сражаться без жалования ради чести и добычи. Эпоха Ренессанса, с её идеалами индивидуального героизма, сменилась эпохой абсолютизма, где государства собирали огромные армии, финансируемые налогами, а не частными контрактами, где предательство интриганов вроде делла Ровере или д’Эсте определяло исход не меньше, чем мечи на поле боя.

Однако прежде были другие — те, кто заложил основы этой традиции в периоды Треченто и Кватроченто. Они создали школу военного искусства, которая сделала Италию полигоном тактических инноваций. Их истории, полные триумфов и трагедий, предшествуют закату, который олицетворила смерть Джованни, знаменуя переход от эры рыцарей-авантюристов к эпохе профессиональных армий и национальных государств. Именно о них — о великих кондотьерах XIV—XV веков, чьи мечи ковали историю полуострова в те бурные годы, до появления «Большого Дьявола», — расскажет эта книга. Хотя большая часть из них руководствовалась прежде всего жаждой наживы и власти, а честь и верность значили для них не больше медной монеты, именно эти исключительные фигуры воплотили дух той эпохи и показали, что даже один человек способен изменить ход истории.

ВВЕДЕНИЕ

Частные военные компании, действующие по контракту наряду с регулярными армиями, — феномен не только нашего времени. Кондотьеры Италии XIV—XV веков были прямыми предшественниками современных частных военных компаний, предлагая свои услуги тому, кто платил больше, и превращая войну в ремесло, бизнес и порой в путь к власти. Их история — это история профессионализации военного дела в эпоху, когда гражданская доблесть уступала место расчётливому прагматизму.

Феномен наёмничества, разумеется, не был уникальным для Апеннинского полуострова. Профессиональные воины и их предводители встречались по всей средневековой Европе — от английских free companies времён Столетней войны до германских söldner и landsknechte. Особое место среди них занимали швейцарские reisläufer — элитная наёмная пехота, чьи новаторские тактические приёмы и плотные копейные построения доминировали на полях сражений позднего Средневековья и раннего Ренессанса. Однако именно в политически раздробленной Италии XIV и XV веков наёмничество достигло своего апогея, превратившись из военной практики в подлинный институт, определявший характер конфликтов, логику политической жизни и даже социальную структуру эпохи. Это не случайность географии или климата. Это следствие уникального стечения обстоятельств, которые сделали Апеннинский полуостров классической землёй кондотьеров.

Чтобы понять, почему это произошло именно здесь, необходимо взглянуть на ту политическую мозаику, которую представляла собой Италия в эти два столетия. Страна оставалась лишь географическим понятием и смутным воспоминанием о давно угасшей Римской империи. Италия XIV — XV веков представляла собой политическую мозаику, состоявшую из множества независимых или полунезависимых государственных образований, каждое из которых ревниво охраняло свой суверенитет, историю, традиции и вело собственную внешнюю политику. Фактическое угасание имперских притязаний Гогенштауфенов к середине XIII века и неудача последующих попыток императоров Священной Римской империи утвердить своё господство на полуострове оставили Италию без общего политического центра. Папство, претендовавшее на верховную власть в Церковном государстве и моральное лидерство во всём христианском мире, в действительности контролировало лишь часть Центральной Италии и само периодически становилось жертвой внутренних смут и внешнего давления. Авиньонское пленение пап (1309—1377) и последовавшая за ним Великая Схизма (1378—1417) лишь усугубили хаос.

В этих условиях на полуострове сформировалось несколько крупных региональных держав, каждая из которых стремилась к гегемонии, но ни одна не обладала достаточными ресурсами для её достижения. На севере доминировал Милан, находившийся под властью династии Висконти, а с 1450 года — Сфорца. Милан был богатейшим и наиболее милитаризованным государством Северной Италии, располагавшим плодородными землями Ломбардии и развитым ремесленным производством, в особенности оружейным делом. Миланские герцоги вели агрессивную экспансионистскую политику, стремясь подчинить себе соседние города и синьории1. Их главными противниками были Венеция на востоке и Флоренция на юге.

Венецианская республика, морская торговая держава, традиционно сосредоточенная на Средиземноморье и Леванте, в XV веке начала активную экспансию на terraferma — материковую Италию. К середине столетия Венеция контролировала обширные территории от Фриули и Истрии до Бергамо и Брешии, бросая вызов миланскому господству. Венецианская система управления наёмными армиями, основанная на длительных контрактах и пожизненных назначениях капитанов-генералов, стала образцом для других итальянских государств. Флорентийская республика, богатейшая благодаря банковскому делу и ткацкому производству, доминировала в Тоскане, хотя и сталкивалась с постоянным сопротивлением соседних городов — Пизы, Сиены, Лукки, Ареццо. Флорентийцы предпочитали дипломатию и золото открытой войне, но, когда дипломатия не помогала, они нанимали лучших капитанов своего времени — Хоквуда, Сфорца, позднее Федерико да Монтефельтро.

Папское государство, простиравшееся через Центральную Италию от Лацио до Романьи, раздиралось внутренними противоречиями. Мятежные города, амбициозные викарии, местные синьоры — все стремились к автономии от Рима. Каждый новый папа вынужден был нанимать армии для подчинения непокорных вассалов и защиты от внешних врагов. Великая Схизма превратила Папское государство в арену жестокой борьбы между сторонниками римского папы и антипапы.

На юге находилось Неаполитанское королевство, крупнейшее по территории итальянское государство, охватывавшее весь материковый юг полуострова и остров Сицилию (вплоть до «Сицилийской вечерни» 29 марта 1282 года, когда Сицилия стала отдельным королевством под властью арагонской династии). Неаполь был беднее северных республик, его экономика базировалась на сельском хозяйстве и феодальных отношениях. Неаполитанские короли из анжуйской и арагонских династий активно вмешивались в дела Центральной и Северной Италии, нанимая кондотьеров для своих амбициозных проектов.

Помимо этих гигантов, на политической карте Италии существовали десятки более мелких государств: синьории Феррары, Мантуи, Римини, Урбино, Перуджи, республики Генуи, Сиены, Лукки, многие из которых сами управлялись династиями, выросшими из родов потомственных кондотьеров, таких как д’Эсте, Гонзага, Малатеста, Монтефельтро, Сансеверино и других. Эта политическая раздробленность, сопровождавшаяся постоянными конфликтами: территориальными, династическими, идеологическими (гвельфы против гибеллинов), создала неисчерпаемый спрос на военные услуги профессионалов.

Сводить фигуру кондотьера только к образу «солдата удачи», «дикого гуся» — значит допускать серьёзное упрощение. Кондотьер стоял на пересечении трёх начал: военного мастерства, высокой политики и предпринимательства. Он был военачальником, лично ведущим войска в бой и несущим личную ответственность за тактические решения; политическим игроком, способным влиять на судьбы государств, а порой и захватывать власть, превращаясь из наёмного капитана в суверенного правителя; наконец, своего рода антрепренёром, организатором военного предприятия, вкладывавшим собственный капитал и репутацию в набор, оснащение и удержание отряда. Именно эта тройственная природа — воин, политик, предприниматель — является ключом к пониманию специфики войн и политической жизни Треченто и Кватроченто. Без неё невозможно объяснить, почему одни кондотьеры увековечены фресками в соборах и конными статуями на городских площадях, другие стали основателями правящих династий, а третьи закончили жизнь на плахе, казнённые теми самыми государствами, которым прежде верно служили.

История кондотьерства имела свою внутреннюю логику и свои отчётливые фазы. Всё началось в 1320-1360-е годы с эпохи почти первобытного хаоса: тысячи немецких, бретонских, гасконских, провансальских и каталонских солдат, оставшихся без работы после итальянских походов Людвига Баварского, объединились в так называемые свободные компании — compagnie di ventura, — существовавшие за счёт грабежа и откупных, которые города платили за право сохранить свои стены и посевы нетронутыми. Затем, во второй половине столетия, хаос начал обретать форму: крупные, относительно устойчивые компании под командованием известных капитанов всё чаще работали по долгосрочным контрактам, а итальянские военачальники постепенно вытесняли иностранцев. Первая половина XV века стала подлинной кульминацией эпохи. Именно тогда сложились великие военные школы — Scuola Braccesca и Scuola Sforzesca, чьи ученики, принципы и традиции определяли облик итальянской войны на десятилетия вперёд. Наконец, вторая половина столетия принесла обманчивую стабилизацию: крупнейшие державы поделили сферы влияния, кондотьеры всё заметнее превращались в элемент политической элиты, меценатов и строителей великолепных дворцов — до тех пор, пока вторжение Карла VIII в 1494 году не обнажило военную несостоятельность всей этой утончённой системы перед лицом новых европейских армий.

Именно сквозь эту сложную эпоху и предлагает провести читателя данная книга. Судьба каждого из представленных в ней кондотьеров служит одновременно биографией и документом времени: через личный путь — от первого найма до конца карьеры — становятся видны механизмы, которые в абстрактном изложении легко ускользают. Как выстраивалась военная репутация и как она рушилась в одночасье. Как работали деньги, право и личная преданность на рынке военной силы. Почему одни государства умели управлять своими кондотьерами, а другие — нет. Как тонкая граница между наёмным командиром и политическим властителем стиралась до полного исчезновения, и почему именно раздробленная Италия стала классической ареной этого превращения.

В традиции XIX — начала XX века кондотьеров часто описывали либо с романтической симпатией как «последних рыцарей» и выразителей национального начала, либо с морализаторской враждебностью как циников, разрушителей, торговцев кровью. Реальность сложнее… и интереснее. Среди них встречались авантюристы и государственные строители, жестокие практики и тонкие дипломаты, безжалостные грабители и люди, умевшие превращать военные доходы в политические проекты и культурные жесты. И если у Возрождения есть «тёмная сторона», то она не отменяет его достижений. Она объясняет цену, которую общество платило за великолепие дворцов и библиотек, за безопасность торговых путей и за амбиции правителей. Понять эту цену — значит лучше понять и саму эпоху.

ЧАСТЬ I. КАК ИТАЛИЯ РАЗУЧИЛАСЬ ВОЕВАТЬ САМА

ГЛАВА 1. КОНТРАКТ НА ВОЙНУ: АНАТОМИЯ КОНДОТЬЕРСТВА

Само слово «кондотьер», ставшее символом целой эпохи в военной истории Италии, происходит от слова кондотта (condotta) — контракта на военную службу. В самом прямом значении оно обозначает предводителя наёмного военного отряда, капитана, заключившего со своим нанимателем формальное соглашение, ту самую кондотту, определявшую условия его службы.

Кондотьер был фигурой многогранной и сложной, стоявшей на пересечении военного дела, высокой политики и предпринимательства. Он был не только военачальником, ведущим войска в бой, но и политическим игроком, способным влиять на судьбы государств, а порой и захватывать власть, превращаясь из наёмного капитана в суверенного правителя. Одновременно он выступал как своего рода антрепренёр, организатор военного предприятия, ответственный за набор, оснащение и содержание своего отряда, рискующий собственным капиталом и репутацией в погоне за славой и богатством. Эта тройственная природа — воин, политик, предприниматель — и составляла суть профессии кондотьера.