Кондотьеры и власть в Италии XV века: от военного предпринимательства к династической политике

Начало фриуланской кампании Фачино Кане было отмечено той безжалостной и в высшей степени методичной эффективностью, которая и была его фирменным стилем. В ноябре, выступив из Тревизо во главе мощного соединения в 500 всадников, в котором находились такие же безжалостные командиры — Уголино Гислиери, его брат Филиппино, Антонио Конте и Бруноро Гаттеро — он пересёк Пьяве и появился под стенами Сачиле. Здесь он не стал ввязываться в дорогостоящую осаду, а ограничился молниеносным штурмом небольшой крепости-бастиона у городских ворот, которую он, после захвата пленных и скота, немедленно предал огню. Продолжая свой рейд, он осадил замок в Прато, однако и здесь он продемонстрировал свою прагматичность, предпочтя долгой осаде быструю контрибуцию: он отступил лишь после того, как защитники пообещали ему выплатить определённую сумму денег. После этого его действия приобрели ещё более дерзкий характер: раздобыв несколько судов, он совершил внезапный рейд на Медуна-ди-Ливенца, отдав город на разграбление. Однако, когда жители Праты, обнадёженные, возможно, его уходом, отказались выполнять свои финансовые обязательства, Фачино Кане преподал им и всей округе жестокий урок. Он не стал возобновлять осаду, а перешёл к тактике тотального экономического террора, подвергнув все окрестные деревни и поля полному разорению, ясно продемонстрировав тот железный и непреклонный принцип, на котором строилась вся его репутация: любое обещание, данное ему, должно было быть исполнено, а любая попытка обмануть его неминуемо влекла за собой не просто военное поражение, а полное экономическое уничтожение. Именно эта безжалостная последовательность в сочетании с тактической гибкостью и делала его столь грозным и эффективным инструментом в руках любого нанимателя.

Однако Фачино Кане, похоже, не понимал подобных тонкостей и новый 1388 год прекрасно показал это. Зимняя кампания во Фриули не принесла с собой никакого затишья; напротив, Фачино Кане продолжал действовать с той же дерзостью и эффективностью, превратив весь регион в зону постоянной военной активности. В январе мы застаём его в окрестностях Медуна-ди-Ливенца, у реки Тальяменто, где он совершил акт, ставший, без сомнения, одной из самых громких и прибыльных операций за всю его раннюю карьеру. В районе Удине его отряд перехватил огромный торговый караван, состоявший из 137 повозок, принадлежавших немецким купцам. Добыча, попавшая в его руки, была поистине колоссальной: золотые и серебряные ткани, бархат, атлас, шёлк, а также дорогостоящие специи, общая стоимость которых, по разным оценкам, составляла от 80000 до 120000 дукатов. Это было уже не просто военным грабежом; это была операция, сопоставимая по своим масштабам с выигрышем целой кампании.

Захват каравана превратился в триумфальное шествие для солдат Фачино. Воины, привыкшие к грубой военной одежде, внезапно оказались обладателями роскошных нарядов. Они облачились в шёлковые одеяния немецких купцов, украсили себя золотом и серебром, превратившись из грубых наёмников в пародию на придворных франтов. Эта метаморфоза стала символом их внезапного богатства, но также и предвестником грядущих неприятностей. Опьянённые неожиданной удачей, солдаты устремились в Чивидале, Белунно и Тревизо, чтобы обратить свою добычу в звонкую монету. Однако жадность и нетерпение сыграли с ними злую шутку. Вместо того чтобы дождаться подходящих покупателей и выгодных сделок, они принялись распродавать драгоценности за бесценок. Роскошные ткани, над которыми трудились лучшие мастера Европы, уходили за гроши к случайным торговцам. Результат был предсказуем — от огромного состояния в руках у них осталась лишь небольшая часть первоначальной стоимости. Этот эпизод стал зеркалом, отражающим главную слабость отрядов Фачино Кане. При всей их боевой доблести и беспощадности, дисциплина в его лагере оставляла желать лучшего. Солдаты, привыкшие к немедленному удовлетворению своих потребностей, не умели думать о завтрашнем дне или стратегических выгодах. И эта недисциплинированность вскоре обернулась серьёзными последствиями. В конце января его врагам удалось отбить Медуна-ди-Ливенца, захватив при этом всё то имущество, которое Фачино успел там складировать. Его реакция на эту потерю была мгновенной, яростной и в высшей степени показательной для его характера. Не смирившись с потерей, он немедленно предпринял контрштурм, вновь отбил крепость и, в качестве акта устрашающей мести, приказал сровнять её с землёй.

Начавшаяся зима не принесла никакого облегчения жителям Фриули, продолжавшим страдать от неослабевающей военной активности Фачино Кане. На протяжении всего февраля он со своими войсками продолжал маневрировать в междуречье Ливенцы и Тальяменто, удерживая весь регион в состоянии перманентного напряжения. В марте его наступательная мощь нашла себе очередную жертву: после упорного сопротивления он силой овладел Польчениго. Однако апогеем всей его кампании, событием, которое одновременно стало и его величайшим военным триумфом, и причиной его величайшего позора, стал штурм Аквилеи в апреле. Войдя в этот древний и священный город — центр огромной и влиятельной епархии, резиденцию могущественного патриарха — он подверг его чудовищному разграблению. Ярость его солдат была настолько велика, что, как особо отмечают хронисты, не были пощажены даже религиозные здания. Летописец Андреа Гатари, современник этих событий, запечатлел в своих хрониках образы, от которых кровь стынет в жилах. Он с горечью отмечал, что солдаты Фачино «не щадили ни церквей, ни монастырей»26. Священные места, которые веками считались неприкосновенными даже во время самых жестоких войн, подвергались такому же разграблению, как и светские постройки. Алтари лишались драгоценной утвари, библиотеки сжигались, а монахи изгонялись из своих обителей.

Этот акт варварства, совершённый против одного из духовных центров всего региона, вызвал такой мощный и всеобщий скандал, что даже его наниматель, синьор Падуи, которому жестокость и грабежи были вовсе не чужды, оказался не в силах проигнорировать случившееся. Под давлением общественного мнения, а возможно, и из опасений навлечь на себя гнев самого понтифика, он был вынужден сделать то, на что до этого не решался ни один из врагов Фачино. Он уволил его. Этот, казалось бы, парадоксальный исход, когда самый успешный и эффективный капитан был изгнан со службы в самый разгар победоносной кампании показывал, что даже в том жестоком мире существовали определённые границы, за которые не мог безнаказанно переходить даже самый могущественный кондотьер. Фачино Кане, опьянённый собственным успехом и жаждой наживы, эти границы перешёл, что и стоило ему самого выгодного на тот момент контракта в его карьере.

Увольнение со службы у синьора Падуи, ставшее прямым следствием его безмерной жестокости при разграблении Аквилеи, ничуть не повредило рыночной стоимости Фачино Кане; напротив, оно лишь вернуло на рынок самого востребованного и самого безжалостного военного специалиста своего времени. Его услугами немедленно воспользовался его синьор, Теодоро ди Монферрато, ведший в тот момент сложную и изнурительную войну против савойского графа, вошедшую в историю под названием восстания тукинов27 или Тукинаджо28.

Та сложная и зачастую неразрешимая борьба между зарождающейся властью территориальных государей и старой феодальной аристократией, определявшая политический ландшафт Северной Италии в конце XIV века, нашла в Пьемонте своё самое яркое и жестокое проявление в феномене, известном как «Тукинаджо». Историки долгое время ошибочно рассматривали это движение как одно из многих крестьянских или еретических восстаний, сотрясавших Европу. В действительности его природа была куда более сложной. Это была не столько война бедных против богатых, сколько полномасштабная гражданская война, спровоцированная институциональной слабостью Савойского графства и безжалостной междоусобной борьбой двух могущественнейших феодальных кланов региона Канавезе — Вальперга и Сан-Мартино. Эти огромные семейные конгломераты, известные как консортерии или, на местном диалекте, консортилии29, на протяжении десятилетий вели друг против друга войну на уничтожение. Их владения были разбросаны по всей территории, подобно пятнам леопарда, что делало мирное сосуществование практически невозможным. Как ядовито заметил хронист Пьетро Азарио, они относились друг к другу не как соседи, а «как если бы одни были христианами, а другие — сарацинами». Главными жертвами в этой непрекращающейся борьбе были местные общины и мелкие коммуны, подвергавшиеся постоянным набегам, грабежам и поборам со стороны обеих враждующих фракций.

Конечный взрыв, произошедший в 1386 году, был спровоцирован не столько очередным актом феодального насилия, сколько неумелыми и в высшей степени непродуманными действиями их формального сюзерена, графа Амадео VII Савойского. Местные общины, доведённые до отчаяния, объединились в лигу и обратились к нему с мольбой о защите от произвола баронов. Ответ графа был актом колоссального политического просчёта. Вместо того чтобы поддержать своих подданных, он, признав их правоту лишь частично, наложил на сами коммуны огромные денежные штрафы за сам факт создания лиги без его соизволения. Эта мера, воспринятая как неслыханное оскорбление, и стала той искрой, что разожгла пламя всеобщего восстания. Мятеж носил характер не столько социального бунта, сколько тотальной войны за независимость от феодальной власти: замки баронов были захвачены и разграблены, а сами представители кланов Вальперга и Сан-Мартино — изгнаны со своих земель. Сам граф Савойский, по-видимому, занял выжидательную позицию, не без оснований полагая, что взаимное истощение его непокорных вассалов и разгневанных подданных в конечном счёте пойдёт лишь на пользу его собственной, верховной власти.

В этот момент хаоса, когда весь регион Канавезе оказался в огне, на сцену вышли и другие великие державы, стремившиеся использовать ситуацию в своих интересах. Маркиз Теодоро II ди Монферрато, давний соперник Савойского дома, немедленно открыл военные действия, пытаясь вернуть себе те пьемонтские земли, что были им ранее уступлены. Разрешение этого многолетнего и кровавого конфликта стало возможным лишь в 1391 году, после вмешательства самого могущественного арбитра в Северной Италии — миланского герцога Джан Галеаццо Висконти. Условия окончательного мира, продиктованные регентшей Боной де Бурбон, матерью Амадео VII, были шедевром политического прагматизма. Феодальным кланам были возвращены их земли, но с одной ключевой оговоркой: отныне они владели ими не по праву рождения, а по милости савойского графа, что наносило непоправимый удар по их былой независимости. Восставшие коммуны, в свою очередь, добились отмены наиболее унизительных феодальных повинностей и, что самое главное, получили право апеллировать напрямую к суду государя, тем самым выходя из-под полной юрисдикции своих старых синьоров. Однако подлинным победителем из всей этой кровавой смуты вышел сам Савойский дом. Он не только сумел сокрушить как мятежные коммуны, так и чрезмерно могущественных вассалов, но и окончательно утвердил себя в качестве единственной и неоспоримой верховной власти в регионе, заложив тем самым фундамент для своего будущего превращения из феодального графства в централизованное герцогство.

В мае Фачино Кане уже был в самом центре этого нового для него конфликта, и его появление немедленно изменило баланс сил. Он одержал в высшей степени важную и престижную победу, захватив в плен самого Оттона де Грансона — одного из самых знаменитых и влиятельных рыцарей при савойском дворе. Сразу после этого он приступил к осаде Тронцано-Верчеллезе, однако и здесь он продемонстрировал ту прагматичную гибкость, которая всегда была ему свойственна. Вместо того чтобы ввязываться в дорогостоящую и кровопролитную осаду, он предпочёл решить дело путём переговоров. Он добился сдачи города «на определённых условиях», главным из которых была выплата денежной суммы коннетаблю, державшему оборону. Таким образом, несмотря на свою репутацию безжалостного головореза, Фачино Кане в совершенстве владел и искусством дипломатии, предпочитая быстрый и гарантированный финансовый результат долгой и непредсказуемой военной операции.

После своего стремительного дебюта в этой войне Фачино полностью погрузился в выполнение тех рутинных, но критически важных военных задач, которые и составляли суть службы любого кондотьера. В июне и июле его основной задачей стало нарушение коммуникаций савойской армии, осаждавшей в тот момент Веруа. Действуя из Бьянзе, он совершал непрерывные рейды, направленные на то, чтобы перехватывать любые подкрепления и конвои со снабжением, шедшие на помощь осаждавшим. Это была классическая война на истощение, в которой Фачино, со своей мобильной и агрессивной кавалерией, без сомнения, чувствовал себя как рыба в воде. Однако эта кампания также предоставила ему возможность вступить в прямое столкновение с самим савойским графом Амадео. В ходе одного из таких рейдов у Ливорно-Феррарис произошла стычка между его отрядом и отрядом самого Амадео. Исход этого небольшого, но, без сомнения, престижного столкновения оказался не в пользу Фачино. Как сообщается, прибытие основных сил противника заставило его отказаться от дальнейшего боя и отступить. Этот, казалось бы, незначительный эпизод был на самом деле чрезвычайно показательным. Он демонстрировал, что, несмотря на всю свою дерзость и тактическое мастерство, Фачино Кане прекрасно осознавал границы своих возможностей. Он был мастером малых войн, набегов и засад, но в то же время оставался достаточно прагматичным, чтобы не ввязываться в заведомо проигрышное большое сражение против превосходящих сил, ведомых самим государем. Его отступление было не признаком трусости, а актом холодного профессионального расчёта, лежавшего в основе выживания и успеха любого кондотьера.

Служба, на которую Фачино Кане был нанят маркизом Монферрато, оказалась, как и следовало ожидать, недолгой, и уже в сентябре он, повинуясь логике рынка, вновь вернулся к своему старому и более щедрому нанимателю — синьору Падуи. Он был немедленно отозван во Фриули, где ситуация для дома да Каррара, очевидно, складывалась не лучшим образом. Здесь он, вместе с Антонио Балестраццо и Антонио Конте, присоединился к самому Конте да Каррара30 в его попытке овладеть Спилимберго. Однако театр военных действий в Северной Италии в тот период был подобен калейдоскопу, и едва начавшаяся фриуланская кампания была немедленно прервана новым, куда более серьёзным вызовом. В октябре Фачино пришлось оставить Фриули, укрепиться в Сачиле и срочно вернуться в Венето. Причиной тому было появление здесь армий миланских Висконти, что немедленно превратило весь регион в арену столкновения двух великих держав. Фачино Кане был немедленно брошен в бой против миланцев, после чего он, вместе с Антонио Балестраццо, применил свою излюбленную тактику, подвергнув опустошительному рейду все контадо вокруг Виченцы. Эти действия преследовали двойную цель. Во-первых, они были направлены на подрыв экономической базы противника, а во-вторых, что было, возможно, ещё важнее, они служили своего рода демонстрацией силы, направленной на то, чтобы отвлечь на себя часть миланских войск и тем самым ослабить их давление на главные силы да Каррара.

После падения Падуи в феврале 1389 года, ознаменовавшего собой сокрушительное поражение да Каррара, Фачино Кане продемонстрировал тот холодный и циничный прагматизм — не испытывая ни малейших угрызений совести и не видя никакого смысла в дальнейшей верности проигравшей стороне, он немедленно перешёл на службу к победителям. Его новая служба на миланской стороне, впрочем, очень скоро привела его к столкновению с единственной военной силой в Италии, способной на равных противостоять армиям Висконти, — с армией Джона Хоквуда. В июне, действуя под командованием Якопо даль Верме в ходе войны против Флоренции и её союзников, его отряд сошёлся с войсками англичанина на берегах ручья Самоджа. В последовавшем затем сражении тактический гений Хоквуда вновь оказался неоспорим: миланские силы были разбиты, а сам Фачино Кане потерпел унизительное поражение и попал в плен.

IV

Пережитое поражение и последовавший за ним плен, по-видимому, никоим образом не подорвали доверия миланского командования к Фачино Кане. Напротив, этот опыт, скорее всего, был воспринят как неизбежный профессиональный риск, лишь закаливший молодого капитана. С наступлением весны 1391 года мы вновь застаём его в самом сердце ломбардских кампаний, где он, как сообщается, «неизменно находился бок о бок» с верховным главнокомандующим армий Висконти, Якопо даль Верме. Это лаконичное, но в высшей степени красноречивое свидетельство говорит о многом. Фачино не просто вернулся в строй, но и был полностью интегрирован в высшее военное командование, став одним из ближайших и, без сомнения, самых доверенных лейтенантов самого даль Верме. Его постоянное присутствие рядом с главнокомандующим в ходе всех операций этого периода было живым доказательством его реабилитации, а также, без сомнения, предоставило ему уникальную возможность ежедневно учиться искусству большой стратегии у одного из самых выдающихся и успешных полководцев своей эпохи.

Несмотря на высокое покровительство со стороны Якопо даль Верме, военная удача продолжала испытывать Фачино Кане, и июнь принёс ему новое, ещё более тяжёлое и унизительное поражение, вскрывшее, к тому же, серьёзные тактические просчёты миланской армии. В бою у ворот Колоньо под Бергамо он вступил в столкновение с опытным немецким капитаном Конрадом фон Ландау, и исход этого сражения был для войск Висконти катастрофическим. Их потери были огромны и свидетельствовали не просто о тактической неудаче, а о настоящем разгроме: сообщается об убийстве 80 тяжеловооруженных всадников и множества арбалетчиков, а также о захвате в плен ещё 150 кавалеристов. В довершение всего, отряд миланских ополченцев-чернид, численностью в 200 человек, в панике утонул при попытке форсировать реку. Такая концентрация потерь, охватившая все рода войск — от элитной кавалерии до простого ополчения, — вскрыла неудобную правду о том, что поражение было не просто следствием численного превосходства противника, а результатом полного тактического провала, который вновь поставил под сомнение как полководческие способности самого Фачино, так и боеспособность вверенных ему войск.

Едва оправившись от разгрома под Бергамо, Фачино Кане уже в июле столкнулся с новым, ещё более страшным испытанием, на этот раз встретившись в бою у Патерно с самим Джоном Хоквудом. Исход этого столкновения был столь же предсказуем, сколь и катастрофичен. В ходе сражения он не просто потерпел поражение, но и получил тяжёлое ранение от арбалетного болта. Последовавший затем эпизод, подробно описанный в хрониках, продемонстрировал крайнюю степень отчаяния, в которой он оказался, так и его невероятную волю к жизни. Чтобы избежать неминуемого плена или смерти, он, вместе со своим знаменосцем Беллора, прибег к отчаянной уловке. Сняв с убитого швейцарского солдата кожаную куртку и надев на голову английский шлем, он, таким образом замаскировавшись, спрятался в придорожной канаве. Пролежав там до наступления ночи, он, наконец, сумел под покровом темноты ускользнуть от патрулей противника. Этот эпизод, в котором один из самых гордых капитанов Висконти был вынужден скрываться под чужой личиной на дне канавы, стал, пожалуй, самым унизительным моментом во всей его ранней карьере.

Полностью оправившись от своего тяжёлого ранения, Фачино Кане вновь вернулся на поля сражений, однако на этот раз не в Ломбардии, где он потерпел столько унизительных поражений, а на своей родной земле, в Пьемонте. Этот переход был для него, без сомнения, не только сменой театра военных действий, но и своего рода новым началом. Поступив на службу к маркизу Теодоро ди Монферрато, он с головой ушёл в тот конфликт, который и определял всю его жизнь, — в непрекращавшуюся войну против графов Савойских. Именно здесь, вдали от великих армий и прославленных полководцев, его талант, наконец, смог раскрыться в полной мере. Действуя в Нижнем Канавезе, он последовательно захватил Каризио, Каравино и Сеттимо-Роттаро. Он превратил их в свою личную военно-административную базу, установив в них своих собственных кастелянов и тем самым создав своего рода небольшое военное государство в самом сердце вражеских земель. Обезопасив, таким образом, свой тыл, он немедленно перешёл к той тактике, которая и станет его фирменным знаком, — к тактике непрерывных и опустошительных рейдов. В ноябре его отряды уже хозяйничали в Борго-Сан-Мартино, Картозио и Ацельо, что, наконец, заставило савойцев отреагировать, выслав против него своё главное оружие.

В том непрекращающемся конфликте, определявшем политический ландшафт Пьемонта на рубеже XIV и XV веков, Фачино Кане противостоял не просто очередной феодальной армии, а всей военной и административной мощи Савойского дома. Эта мощь была воплощена в фигуре Бонифачо ди Шаллана. Принадлежавший к могущественному вальдостанскому роду Шаллан, Бонифачо представлял собой квинтэссенцию савойской служилой аристократии — человека, чья долгая и насыщенная событиями жизнь была неразрывно связана со службой графам Амедео VII и Амедео VIII. Его карьера была отмечена тем характерным для высшей знати того времени слиянием военных, дипломатических и административных функций, делавшим его одним из столпов государства. Он получил престижную и чрезвычайно влиятельную должность маршала Савойи, занимая этот пост с 1387 по 1421 год. Именно в этом качестве он и противостоял Фачино Кане, организуя оборону и контрудары против его опустошительных набегов.

Впрочем, его деятельность отнюдь не ограничивалась чисто военным командованием. Он был одним из самых доверенных дипломатов Савойского дома, выполнявшим чрезвычайно деликатные миссии: от переговоров в Генуе и Пьемонте до сложнейшей попытки добиться освобождения королевы Джованны Неаполитанской при дворе Карла III. Его чрезвычайная важность для государственной системы подчёркивалась и той широчайшей сетью административных постов, которые он занимал на протяжении десятилетий, будучи кастеляном таких ключевых крепостей, как Шамбери и Бард, а также инспектором всех савойских укреплений и, в конечном итоге, губернатором всего Пьемонта с 1410 года. Противостояние Фачино Кане и Бонифачо ди Шаллана было, таким образом, не просто столкновением двух полководцев. Это было столкновение двух миров: с одной стороны, неутомимый и хищный кондотьер, чья власть основывалась исключительно на его личной доблести и верности его армии; с другой — могущественный аристократ, чья сила проистекала из всей полноты институциональной и феодальной мощи одного из самых стабильных и организованных государств Европы.

Несмотря на все военные и дипломатические таланты его противника Бонифачо ди Шаллана, Фачино продолжал оказывать неумолимое давление на Савойские владения, и начало 1392 года ознаменовалось для Пьемонта новой волной грабежей и насилия, исходившей от его, казалось бы, неутолимой жажды наживы. В январе он совершил дерзкий рейд на Оккьеппо-Супериоре, после чего обрушился на Лучедио и земли в окрестностях Сантии. Целью этих операций, как всегда, был захват скота и пленников, которые впоследствии должны были принести огромный выкуп. Методы, применяемые его солдатами, были столь же жестокими, сколь и эффективными: как сообщают хронисты, многие жители, пытавшиеся защитить своё имущество, были убиты. Этот акт насилия и экономического террора, впрочем, не был единичным проявлением жестокости, а являлся частью той хорошо отработанной системы, с помощью которой Фачино и его компания контролировали и эксплуатировали захваченные территории. Кульминацией этого рейда стал его налёт на Ацельо, где он, проявив особое внимание к тем, кто представлял реальную власть, захватил в плен членов семьи местного подеста Ивреи, Якопо Шампуи. Это была демонстрация силы и хорошо рассчитанное послание всем городам и весям Пьемонта: никто, независимо от своего положения и связей, не мог чувствовать себя в безопасности перед лицом неукротимой армии Фачино Кане.

Неутомимая наступательная активность Фачино Кане продолжалась на протяжении всего года, превратив большую часть Пьемонта в зону перманентной войны. Его армия, действуя как единый хищный организм, последовательно захватила Вальфенеру, угрожала Панкальери, получила Верноне и нанесла серьёзный экономический урон землям в окрестностях Фоссано. Его растущее влияние в регионе было формально закреплено назначением на пост капитана Кьери совместно с Антонио Балестраццо. Эта непрекращавшаяся череда военных успехов и территориальных приобретений, однако, имела и свою оборотную, дипломатическую, сторону. Принц Савойский-Ахейский, будучи не в силах справиться с Фачино военными методами, прибег к единственному оставшемуся в его распоряжении оружию — политическому давлению. Он начал оказывать чрезвычайно сильное воздействие на верховного сюзерена Фачино, миланского правителя Джан Галеаццо Висконти, требуя, чтобы тот, наконец, отозвал своего неугомонного и разрушительного капитана обратно в Ломбардию. Это дипломатическое наступление, по-видимому, возымело определённый эффект, поскольку в декабре Фачино, наконец, прервал свою кампанию и вернулся на территорию Монферрато. Впрочем, этот отход был, скорее всего, не концом войны, а лишь тактической паузой, вызванной как наступлением зимы, так и необходимостью умиротворить своего могущественного миланского патрона.