Ода русской деревне. Книга вторая

Подошла, подкатила весна тридцать первого года, первая весна коллективного хозяйствования, когда надлежало показать «трудовой ентузиазм» на деле, а не на слове. За зиму много чего было порушено, пропито, пала большая часть обобществленного скота, растасканы семена, бесхозно поморожены, погноены и стравлены скоту овощи — вечная и главная опора жизни нашего деревенского населения.

Конечно же, во всем виноваты оказались они, враги, которых, правда, заметно поубавилось. За зиму, поразобрав избы, умыкнулись наиболее крепкие семьи, уже не надеющиеся на справедливость властей, на законное решение вопроса с обложением, с коллективизацией. (…)

Праздники в годы коллективизации были особенно какие-то пьяные, дикие, с драками, с резней, с бегством по улицам, стрельбой, хрипением, треском ломаемых жердей, звоном стекол, криками, плачем. (…)

В тридцатых годах Вершков вышел в начальство, состоял в комбеде активистом, во время коллективизации был уполномоченным, обзавелся наганом, не то он купил оружие, не то на вино выменял, но сам Вершков внушал всем, что ему, как лицу ответственному, выдали оружие личное. Будучи трезвым, оружие он прятал, пьяный же таскался с наганом и чуть что — руку в карман, черненькие, совсем незлые глазки еще более затемнит гневом, сомкнет губу с губой, выражая непреклонность и здоровое подозрение: «Какие такие р-р-разговор-р-рчики! — Добившись испугу внезапным налетом, добавлял страху: — Дар-рогу пролетарьяту, гр-р-робовозы!..» (…)

Васька, мой дружок, тем временем вынюхал — где наган, мы вынули его из заначки, взводили курок, чикали, целясь друг в друга: «К стене, контра!». Так мы тот наган и уходили: в лесу потеряли, в Енисее ли утопили — не помню.

Катька Болтухина металась по селу, меняла отнятую вещь на выпивку, никого не боясь, ничего не стесняясь. Случалось, тут же предлагала отнятое самой хозяйке.

Самой запоминающейся фигурой оказался и здесь Ганька Болтухин. Скулемав избушку из леса-жердника на месте вражеского мазовского гнезда, он спьяну произвел выводок больных и агрессивных детей. Пили и буянили они с самого детства. Старшой из парнишек уже в шестнадцатилетнем возрасте изнасиловал на Достоваловском острове пионервожатую, произведя это боевое действие прямо на глазах у советских пионеров. (…) И пошел он по тюрьмам, появляясь на короткое время в селе, чтобы совершить новое преступление и отправиться «домой». В один из кратких отпусков под крышу отчего дома братья Болтухины совместно с родным племянником хором изнасиловали малолетнюю сестру, и она помешалась. Потом старший сын зарубил своего дядю. Самого старшего, уже при моем житье в Овсянке, зарубил сын дяди, значит, его племянник. Самого же племянника не то зарубили, не то зарезали уже «на химии», где-то в таежных далях.

Между тем сам большевик Болтухин и его жена Екатерина, Катькой все привычно ее кликали, жили как ни в чем не бывало. Главная их задача была добыть выпивку. Иногда Катька и ее дочь наряжались белить и мыть избы, копать картошку, нанимались куда-либо уборщицами на время и заработанное тут же пропивали. Но чаще всего они все-таки выпрашивали, сшибали на выпивку, ничем уже не брезгуя, никаких преград не зная.

Он допивал из кружек. Случалось, кто-нибудь из недорезанных и недобитых куркулей, чаще их родичи или дети, брали коммуниста Болтухина за грудки, крошили на его замызганной телогрейке последние пуговицы: «Ты, курва, помнишь, как зорил наших, голодил их, обирал, теперь у меня же допить просишь?». «Помню, помню. Как не помнить. Дурак был…». Ему плевали в кружку, и он, не брезгуя ничем, пил, валялся, обнявшись с инвалидами, возле пивнушки. (…)

Приехал я как-то в деревню. Иду по берегу, смотрю: сидят Ганька с Катькой па бережку на камешке, где и в молодости сиживать любили, вдаль за Енисей смотрят. Он, как в старые годы, несмотря на летнюю пору, в подшитых валенках, в шапке с распущенными ушами, в шубенке с оторванным карманом и лопнувшими рукавами. Она в телогрейке, в полушалке.

Как возможно сердиться на таких людей? Господь и без того наказал их жестоко — запившись до потери облика, Болтухин уже мочился под себя, пах псиной и однажды свалился под окнами своей избенки, да и замерз. Катерину парализовало. Она валялась в избушке совсем заброшенная, догнивала во вшах и грязи, лишь наши, опять же наши деревенские бабы, не помнящие зла, выскребут ее, бывало, из грязного угла, из тлелого тряпья, снесут в баню, оберут с нее гнус, вымоют, покормят. Она им про Господа напомнит, поблагодарит, поплачет вместе с ними» [цитаты по 633].

Прочитав эти красноречивые строки, пронизанные личной болью автора, кто-то может сказать, что Виктор Петрович приукрасил, преувеличил, даже приврал. Но верю, что человек прошедший все круги ада: раскулачивание, детдом в Заполярье, ФЗО и войну, не мог врать. Посмотрим теперь, что говорили простые крестьяне о коллективизации, как оценивали то время. Процитирую несколько отрывков из опросных листов исторических исследований середины 90-х [цитаты по 549]:

Дмитриева Нина Дмитриевна (1914 г.р.): «До коллективизации деревня была другой. Вернее, другими были люди. Они друг другу помогали, как могли, доверяли. Делились с соседями последним. Жили общиной. Украсть у ближнего…, такое и в голову никому не приходило. Когда пришли колхозы, всё собственное у хозяев отобрали. Оставить себе можно было только столько, сколько хватало, чтобы кое-как выжить. Руководили всем этим бедняки. Во время раскулачивания отбирали скот, инвентарь, утварь, запасы зерна, муку, землю. Всё это становилось коллективным. От раскулачивания страдали не только крепкие хозяева, но и бедняки. Ведь они остались без своего кормильца, без работы.

Коллективизацию проводили бедняки. Они возглавили колхозы. Но какие из них хозяева!? Они хозяйствовать не умели. Своё-то хозяйство содержать не могли. Поэтому колхозный скот пал, инвентарь разворовали.

Руководили безграмотно, не по-хозяйски. Собранный в общее стадо скот в большей части был испорчен. Дойка производилась всегда не вовремя, коровы ревели. Поэтому и был падеж скота. Иногда женщины, крадучись, находили в общем стаде своих бывших коров и, жалея их, выдаивали молоко на землю, чтобы оно не распирало вымя.

До коллективизации жили весело. Гуляли свадьбы, строили дома, жили в достатке. Но пили с умом. Много пьяниц не было. Во время коллективизации люди пролили очень много слез. Ведь убивали кормильцев — мужиков.

На работу колхозники выходили с зарей. За их работой следили бригадиры. С поля нельзя было взять ни колоска, ни семечка. На трудодни мы почти ничего не получали. Поэтому и воровали колхозное добро. Но воровством это не считали, так как мы сами его и производили. Добро колхозное мы считали «ничьим», а, значит, — его можно брать. За коллективное хозяйство душа ни у кого не болела. Общее оно и есть общее. Люди чувствовали, что в колхозе их обворовывают, поэтому они и живут нищими.

Деревня не может выбраться из нищеты потому, что нет законов, которые бы защищали крестьянина. На крестьянское хозяйство всегда были непомерные налоги, поэтому подняться было невозможно. Но самое главное состоит в том, что люди разучились работать на земле и запились. О, как запились!»

Шубин Александр Павлович (1913 г.р.): «Наша семья подверглась неполному раскулачиванию: все хозяйство было отобрано, но семья осталась в селе и в своем доме. В селе считали нашу семью кулацкой. Меня, как сына кулака, не пускали даже в клуб.

Я со светлой радостью вспоминаю жизнь в деревне до коллективизации. Вспоминается гармошка, пляски, народные гулянья в праздники. Каждый имел свое хозяйство, работал на себя. Работали с малолетства, на совесть. Вечером дети собирались и играли на лотках, зимой шли на речку кататься на катушках.

Во время коллективизации деревня уныла. Ни игр, ни гуляний, ни плясок. Не знаю, поймешь ли ты меня, но деревня была убита сердцем. Поэтому она до сих пор и не оправилась.

Кто не шел в колхоз — иди на раскулачивание. Давали «твердое задание», облагали большим налогом. Не сдал — получи раскулачивание. До коллективизации стол нашей семьи был как и у всякого крестьянина (если он не был из пьяниц): хлеб пшеничный и мясо. Это всё — сколько угодно. Я уж не говорю об овощах, молоке и твороге. Одевали то, что могли купить на деньги, вырученные с продажи продуктов собственного хозяйства.

Как только коллективизация отобрала у нас свое хозяйство, жить стало голодно. Питались травой, купырями, копали корни саранки, кандыков. Из крапивы щи варили. Считай, ели то, что раньше ела наша скотина».

Мальцева Федосия Сергеевна (1914 г.р.): «Боялись готовить есть: а вдруг сосед зайдет и увидит, что у них есть хлеб и донесет властям. Такой случай у нас был. Соседка пришла и попросила хлеба для детей в долг. Мама такой хлеб пекла, что на всю деревню славилась. Дала от чистого сердца. На другой день в доме был обыск, проверяли, чем мы питаемся. Ничего особого не нашли. Тогда забрали мамины ботинки…

Работали очень много, а результата — никакого. Кругом воровали, друг за другом следили, народ голодал. Боялись из-за воров из дома выходить. А если кто, по старой привычке, забывал закрыть на замок дом, его обязательно обчистят. Даже «справные» мужики от такой жизни запили горькую.

А в колхозе работали за палочки, то есть за отметку учетчика о твоем выходе на работу. За работу, считай, ничего нам не платили. Все мысли были об одном — где что-то взять, чтобы семью накормить. Оглядываясь назад, думаю: вся наша жизнь была пропитана каким — то страхом. Жизнь прошла в страхе!»

Гракович Прасковья Васильевна (1912 г.р.) «Коллективизацию я помню хорошо. В то время было столько невинных душ погублено, что до сих пор вспоминаешь с дрожью. Ведь пострадали мы, деревенские жители. А сколько беды и горя принесла коллективизация тем невинным людям, которых ни за что, ни про что сослали.

У нас в семье было семь детей, я — самая младшая. Мы в то время держали две лошади, две коровы, 15 овец, 12 свиней и птицу. Нас за это чуть было тоже в кулаки не записали.

Помню, в один из вечеров отец пришел домой расстроенный, к тому же пьяный. Как только зашел в хату, так ноги-то у него и подкосились. В тот вечер я впервые увидела, как отец плакал. Плакал горько, громко, навзрыд. Когда он успокоился, то сказал маме: «Ну, мать, нас, чуть было, в кулаки не записали. Да, слава Богу, эта участь нас миновала». Оказывается, он напоил самогоном самого главного начальника. И тот в пьяном угаре, мол, по дружбе, обещал, что оставит нас в покое. Слава Богу, он сдержал свое слово.

Наутро к нашему соседу, Филиппу Лаврентьевичу, подъехали три подводы с красным флагом. На первой подводе, помню, было написано на красной тряпке: «Ликвидируем кулаков, как класс». За три часа из хаты всё было перенесено на подводы: постельные принадлежности, обувь, зерно в мешках. Выгнали поросят, коров, лошадей. А хозяина, его жену и сына Федю посадили на телегу и увезли неизвестно куда. Отец со старшими моими братьями в это время в поле был. Мама как увидела, что приехали к соседу, вся побледнела, задрожала. Мы затихли. До сих пор помню, как мама упала на колени перед иконой и молилась, молилась, молилась…

В напряжении мы жили около недели. Не знали — раскулачат, не раскулачат. За это время успели раскулачить еще восемь хозяйств в нашей деревне. Так страшно было! Такая была безысходность! Как это было несправедливо!

Ведь это были самые трудолюбивые люди. Те, которые работали день и ночь. Наемного труда они не применяли. Свои семьи были большие — от 9 до 14 человек. У них хозяйство было хорошо налажено, исправно жилище, в порядке скот, удобрена земля. За свое усердие они получали хороший урожай, молоко, мясо.

Те, кто их раскулачивал, были голодранцы из голодранцев. Это те, кто пьянствовал, да по вечерам в карты играл. Они для своей коровы и лошади сено не могли заготовить. Вот и докатились до полной нищеты. Таких было немного. Но на сходках они кричали больше всех.

Люди начали работать в колхозе. Да разве это работа была? В первую же зиму без кормов пал скот. Особенно тяжелое положение создалось с лошадьми. Пришла весна, надо пахать и сеять. А чем? И вот поехали, стыд и срам сказать, на годовалых телятах. На плуг запрягали по 8—10 телят. Никто такого сраму никогда не видывал!».

Таких воспоминаний можно приводить еще очень много, их 150, и это результаты только одной экспедиции! Как видно все они очень схожи, в том числе и воспоминания Астафьева, что доказывает их истинность. И нельзя при этом считать, что крестьяне были темными. Всё они хорошо понимали, хотя может были и малограмотными. Свидетельство этому не только многочисленные доносы из сводок ОГПУ, где народом обсуждались недостатки коллективизации, но, например, и вполне официальное письмо крестьян Гжатского района Западной области, направленное в газету «Правда» в августе 1930 года, и названное «Вы все лжете крестьянам». Поражает только их наивность, с которой они открыто выступали. В архивах это засекреченное ранее письмо разумеется именовалось как «переплетение правых, левых и контрреволюционного элемента».

Вот цитата из письма: «Мы, крестьяне, видим, что вы все врете, особенно по земледелию. Первый вопрос о промышленности и строительстве. Вы пишете, что в таком-то городе строят завод, что этот завод на будущий год будет выпускать сто тысяч тракторов, в другом городе завод-гигант будет выпускать по сельскому хозяйству всевозможные машины, ужасно много, не перечтешь и так далее. А если посмотреть на те заводы и фабрики в настоящее время, про которые пророчите, то что же можно увидеть? В одном фундамент выкладывают для завода, а в другом стены строят, и как это можно узнать, наполовину не достроен завод, и не хватает материала достроить в короткий срок. А вы уже обещаете на будущий год выпустить 200 — 300 тыс. с завода машин. (…) Двинули промышленность вперед — какую машину ни купишь, она очень плохого качества. Против заграничных наши машины никуда не годны, всех видов и другое производство против заграничного худшего качества. (…) Колхозы и совхозы производят продукции много только на бумаге, а в действительности, на деле там ничего нет, и кризис растет и будет расти, хотя вы заставили все единоличные середняцкие крестьянские хозяйства всевозможными нажимами войти в колхозы, все равно кризис будет. Власти дела не наладят до тех пор, пока само сельское население не пойдет добровольно, с охотой, с желанием в колхозы. Чтобы избегнуть кризиса в сельской продукции, не нужно было разгонять крепких крестьянских хозяйств до тех пор, пока действительно бы колхозы и совхозы не заменили эти хозяйства в продукции, и тогда бы их можно было ликвидировать. Они до того времени были бы целы и никуда не делись бы со своим имуществом и целы были бы сами». [цитата по 645]

Что же происходило с раскулаченными семьями, оторванными от родной земли? Наиболее трагичное положение сложилось у тех, кто отправился в необжитые северные районы страны. От раскулачивания в большей степени пострадало Черноземье, юг страны и Украина — все богатые зерновые районы. В наименьшей степени — Северные районы, где сельское хозяйство было не развито, и крестьяне жили бедно. Но именно сюда в эти малообжитые районы периферии страны для их освоения ссылались кулаки. Однако и самих северян не оставляли на месте. Как будто специально их отрывали от родовой земли и уводили дальше на север, в вечную мерзлоту. Так случилось с семьей Астафьева, которую из Красноярска сплавили в Игарку.

Число раскулаченных и их жизнь в спецпоселениях

Хотя коллективизация в основном завершилась к 1934 году (в сроки так и не уложились, планировалось ее завершить в 1932 году), раскулачивание и массовые депортации крестьян не прекращались вплоть до Великой Отечественной войны. В начале 1930-х годов более двухсот тысяч семей кулаков было выслано в Сибирь и северные области в соответствии с секретной Инструкцией Президиума ЦИК СССР совнаркомам союзных и автономных республик, краевым и областным комитетам «О выселении и расселении кулацких семей», утвержденной постановлением СНК СССР от 3 февраля 1930 года, принятое протоколом СНК СССР №6/332 [677, 678].

В следующем году этот поток возрос. Появился официальный термин «спецпереселенцы», «спецпоселки», введенное СНК 13 октября 1930 г. Руководство работой по переселению кулаков осуществляла комиссия во главе с А. А. Андреевым — заместителем председателя СНК, созданная решением Политбюро 11 марта 1931 года.

Приказом ОГПУ от 20 июня 1931 года №330/198 «Об организации аппаратов по обслуживанию спецпереселенцев» в составе ГУЛАГа был создан отдел по спецпереселенцам. Вся работа по их хозяйственному и трудовому устройству проводилась через отделы и инспекции по спецпереселенцам полномочных представительств (ПП) ОГПУ [679]. Всей полнотой власти в образуемых спецпоселениях обладали коменданты ОГПУ. Как самостоятельная структура внутри ГУЛАГа, эта система просуществовала до 1954 года. Таким образом, спецпереселенцы, как и заключенные исправительно-трудовых лагерей (далее ИТЛ) стали важной рабочей силой индустриализации (видимо поэтому спецпоселенцев в официальных документах часто называли трудпоселенцами, а во время ВОВ появилось понятие Трудармии). Например, согласно секретной выписке 1933 года по проверке трудового использования и хозяйственно-бытового устройства трудпоселенцев, занятых в системе Кузбассугля, говорится, что «общее количество трудоспособных поселенцев, переданных Кузбассуглю, выражается в 41512 чел., что составляет 40% всей рабсилы, занятой в угольной промышленности края. На некоторых участках работ удельный вес трудпоселенцев ко всей рабсиле доходит до 65—77%. Таким образом, роль трудпоселенцев в угледобыче значительна, а в ряде случаев решающая» [цитата по 549].

Постановлением СНК СССР от 1 июля 1931 года №130 «Об устройстве спецпереселенцев» регламентировалась деятельность спецпоселений, определялся правовой статус выселенных кулаков, порядок их трудового использования и оплаты труда. Согласно этому постановлению, спецпереселенцам разрешалось выделять земли под личные огороды, приобретать скот, получать налоговые льготы и восстанавливаться в правах молодежи, срок пребывания определялся в 5 лет, затем раскулаченные крестьяне наделялись правами свободного проживания. Все это конечно было важно для жизни, но в нормальных условиях, а не в тех, куда ссылали. Об условиях проживания чуть ниже. [680]

По архивным данным, проанализированным И. Е. Зелениным, к концу 1931 года в спецпоселениях находилось 365,5 тысяч раскулаченных, а вместе с членами их семей — 1,7 млн. человек, в 1932 году —1,4 млн. человек. Уменьшение численности происходило прежде всего за счет высокой смертности и побегов. [681]. По сведениям некоторых современных исследователей, согласно сводным данным ОГПУ, в 1930—1931 гг. в спецпоселки было отправлено 1 803 392 чел., на 1 января 1932 г. в спецпоселениях ГУЛАГа ОГПУ находились только 1 317 022 чел. (очевидно не доехавшие 486 370 человек просто умерли). Всего за 1929—1933 гг. на спецпоселение было принудительно отправлено более 2,1 млн человек. [682]

По данным В. Н. Земскова общее число раскулаченных крестьян составляло 3,5—4 млн. человек. При этом в «кулацкой ссылке» в период 1930—1940 гг. побывало около 2,5 млн. человек, из которых примерно 0,7 млн. погибло, из них подавляющее большинство — в 1930—1933 гг. [1370]

Для сравнения с 1807 по 1899 год по отчетности Тюменского тюремного замка и приказа о ссыльных в Сибирь поступило 864549 чел. ссыльных всех разрядов обоего пола, включая ссыльнокаторжных, ссыльно-поселенцев по суду, административно-ссыльных всех видов, а также добровольно следующих за ссыльными жен и детей. То есть за полтора года в 1930—1931 гг. было насильно выселено больше людей, чем за 92 года «проклятого царского режима, когда Россия была тюрьмой народов». [683]

Выселения продолжились и в страшный голод 1932-33-х годов. Так, Политбюро было принято четыре постановления о применении репрессий в отношении кулаков и единоличников в Нижней и Средней Волге, в частности, 23 апреля — об изъятии и выселении в течение мая — июня за пределы Средне-Волжского края не менее 6 тысяч кулацких хозяйств и тысячи хозяйств наиболее «разложившихся» единоличников. [684]

В тоже время власть иногда спохватывалась, осознавая, что пересолила. В связи с этим вышла секретная Инструкция ЦК ВКП (б) и СНК СССР от 8 мая 1933 года «О прекращении применения массовых выселений крестьян, упорядочении производства арестов и разгрузке мест заключения», но эти послабления носили локальный и временный характер [685]. После 1934 года пополнение спецпереселений продолжилось за счет осужденных за нарушение паспортного режима, заключенных ИТЛ с заменой содержания, членами семей, осужденных в ИТЛ [686, 687]. Из таких спецпоселений на Русском Севере, Урале, Сибири, Казахстане вырастали целые промышленные города и агломерации. Однако, благодаря этой инструкции раскулачивание и выселения крестьян заметно снизились. «Наступил момент, когда мы уже нуждаемся в массовых репрессиях, задевающих, как известно, не только кулаков, но и единоличников, и часть колхозников (…) Дальнейшее применение „острых форм репрессий“ может свести к нулю влияние нашей партии в деревне» — гласил документ. [669]

После принятия Конституции СССР 1936 г. «бывшие кулаки» были восстановлены в избирательных правах, но по-прежнему оставались в ссылке на неопределенный срок. Паспорта им не выдавались. До 26 марта 1940 г. не выдавались даже свидетельства о регистрации брака, рождения или смерти. Получить паспорт и выехать из спецпоселка на учебу в средне-специальные или высшие учебные заведения имели право лишь дети трудпоселенцев, но основные ВУЗы находились в крупных городах, т.е. в режимных областях, где проживать им не разрешалось. Одновременно с этим молодежь спецпоселков, как и всякая советская молодежь обучалась в школах, занималась в клубах, участвовала в различных общественных мероприятиях, где проходила сильнейшую идеологическую обработку, направленную на отрыв от семьи, от «вредного элемента», от «проклятого прошлого и его пережитков». [688]

Насильственные переселения происходили и в последующие годы. Постановлением СНК СССР от 6 января 1941 года был утвержден план по переселению в 1941—1945 годах 206 427 семей (хозяйств) [689]. Но начавшаяся война сорвала эти грандиозные планы. Власть прекратила дискриминацию кулаков, а многих трудоспособных из них призвала на фронт.

Отметим, что не всегда переселения носили исключительно насильственный характер. Так, при переселении в 1940 году из Ярославской области в Карело-Финскую ССР, давались следующие льготы: бесплатный проезд и провоз багажа весом до 2 тонн, подъёмные 1000 руб. на семью и по 300 руб. на каждого иждивенца, бесплатный дом в месте переселения и освобождение на три года от налогов и обязательных госпоставок. Но плохая организация процесса мешала и здесь: из 739 хозяйств обратно вернулось 253. [1387]

Теперь об условиях «проживания» раскулаченных переселенцев.

На Русском Севере в 1932 году лишь чуть более 56% семей спецпереселенцев было обеспечено отдельными комнатами из расчета два-три квадратных метра на человека. Не хватало ничего — больниц, школ, бараков для жилья. Все здания возводились самими осужденными. Их предполагалось использовать на самых тяжелых работах: на лесозаготовках, в дорожном строительстве, при разработке недр и проведении мелиоративных работ, в лесохимическом и рыбно-зверобойном промыслах и т. д. Зарплата их соответствовала зарплате вольнонаемных, но из нее удерживались отчисления на содержание аппарата отдела трудовых поселений ГУЛАГа, а также УНКВД, районных и поселковых комендатур: до августа 1931 г. — 25%, затем до февраля 1932 г. — 15% и до 1944 г. — 5% [688]. Однако, в реальности зарплату часто удерживали в счет пайка и по другим причинам. Сложности возникали и при покупке товаров: на выданные деньги часто невозможно было купить необходимые вещи. [669]

О невыносимых условиях жизни говорила высокая смертность поселенцев. Численность населения спецпоселков только в Северном крае с 1 сентября 1931 г. по 1 мая 1933 г. катастрофически сокращалась — умерли 22 914 человек. Несмотря на то, что за три побега полагалось заключение в ИТЛ, из спецпоселков бежало почти 60 тыс. человек, из них было задержано и вернулось самостоятельно только 20 508 человек. Судьба остальных 40 тыс. человек неизвестна. В итоге к 1938 году количество проживающих семей сократилось вдвое. [688]