Ода русской деревне. Книга вторая

Чем плодородней была местность, тем богаче были крестьяне, следовательно, тем больше и активнее они сопротивлялись раскулачиванию. Этим объясняется, например, что самым неспокойным округом Московской области оказался Рязанский округ, наиболее плодородный. С января по март 1930 года там произошло 77 выступлений с общим количеством участников 25 082 человека [669]. Здесь же произошло нашумевшее в феврале 1930 года Веряевское (Петелинское) восстание, охватившее 42 села с 12 тысячами человек. Населением были разгромлены амбары с ссыпанным семенным зерном, поломан инвентарь, растащен амбар с отобранными при раскулачивании вещами. За время волнений были убиты трое и ранены шесть сельчан, убит работник уголовного розыска, ранено восемь активистов. [670]

В это время резко возрастает активность женщин, как со стороны активистов, так и со стороны сопротивляющихся раскулачиванию. В протоколах тех лет особо отмечены так называемые «бабьи бунты», объясняющиеся с одной стороны агитацией попов и кулаков, с другой — неграмотностью женщин. Так, читаем из протокола ОГПУ по упомянутому Пителинскому восстанию: «Большая толпа женщин встретила направленный на подавление восстания в село Веряево сводный отряд из железнодорожной охраны и милиции. В результате возникшего противостояния отряд был вынужден покинуть село, не выполнив поставленную перед ним задачу» [цитата по 653]. Еще в 1928 году ОГПУ отмечало, что среди крестьянства женщины составляют 80% участников всех антисоветских выступлений [1361].

Сельские женщины 1930-х годов, как хранительницы домашнего очага и матери многочисленных детей, в большей мере сумели сохранить традиционное мировоззрение, составляли большинство прихожан в местных храмах, бережно относились к домашнему хозяйству. Чаще всего именно женщины активно сопротивлялись закрытию церквей и вступались за раскулаченных односельчан. «22 апреля 1930 года, в 4 часа вечера в с. Сербино, Ухоловского района, толпа женщин — около 100 человек, пришла в организованный колхоз, потребовав от последнего скот, изъятый от кулацких хозяйств при раскулачивании. Затем самолично взяли двух коров и отвели раскулаченным Орлову и Казакову» (отрывок из следственного протокола) [цитата по 663]. В с. Каймар: «При перевозке имущества священника толпа женщин (50—60 чел.) оказала противодействие и не дала выселить попа». При закрытии монастыря в Семиозерской слободе: «Во время проверки церковного имущества собралась толпа женщин в количестве около 130 человек, которые бросились к дверям собора и не дали его опечатать. Попытка 5 конных милиционеров оттеснить женщин от собора окончилась неудачей, т. к. женщины совали вперед детей и бросали в милиционеров бутылки. В результате церковь опечатать не удалось…» [цитата по 1352].

Осознавая мощный потенциал женского движения на селе, органы власти постоянно предпринимали попытки привлечения этой силы на свою сторону. «Сейчас, когда мы вступили в полосу строительства крупного социалистического земледелия, значимость женских масс в сельском хозяйстве еще увеличивается. Женские массы представляют огромный резерв творческой силы, и задачей делегатских собраний вместе со всей партией — помочь тысячам беднячек и середнячек осознать необходимость борьбы за коллективизацию» говорилось в газете «Беднота» [цитата по 664]. На пленуме ЦК ВЛКСМ отмечалась необходимость «самого широкого развития всех форм массовой работы среди девушек, созыв конференции и собраний девушек, в частности девушек-колхозниц; развить культурно-бытовую работу среди них и, проводя различную массовую работу среди девушек, необходимо усилить рост деревенских организаций Союза за счет их» [цитата по 665].

Другой формой протеста стали террористические и диверсионные акты против работников низового аппарата и активистов, непосредственно участвующих в раскулачивании: убийства или их попытки, нанесение вреда здоровью, поджоги и разграбление.

Многие крестьяне, которым грозило раскулачивание, самостоятельно покидали свои дома, уезжали к родственникам или в соседние села и города, нередко это сопровождалось поджогом собственного хозяйства или срочной его продажей. Иногда доходило до удивительных случаев, когда предприимчивые «кулаки» успевали за ночь разбирать дом по бревнам и ставить его в другом селе, был дом и нету, куда делся непонятно. Об этом, в частности Сергею Голицыну рассказал старообрядец и известный книголюб Чуванов Михаил Иванович: «В молодые годы он и его пять братьев работали на московских заводах, по субботним вечерам ездили в родную деревню близ станции Ступино Павелецкой ж. д. Однажды приехали и узнали, что их родителей собираются раскулачивать. Они поняли, что беда нагрянет не только на отца с матерью, но и им всем накостыляют. В ту же ночь избу разобрали и одним рейсом на двадцати санях повезли бревна и доски дома, дранку крыши, кирпичи фундамента и печей, бревна и доски всех пристроек, даже собачью будку захватили, погрузили мебель, сундуки, запасы продуктов, сено и овес, повели корову. А куда везти — не знают. Один из братьев отправился вперед, в Люберцы, там у него был знакомый начальник. Но договориться с ним он не успел. Прибыл обоз, а где выгружаться? Выбрали, где улица кончается, — опушку леса, и за одни сутки избу сложили. Она и теперь стоит. Там у старика Михаила Ивановича я в гостях побывал, чай из самовара пил, рассматривал его собрание старинных книг, знакомился с его коллекцией автографов знаменитых людей, слушал неторопливую, мудрую речь хозяина. Он, в частности, рассказывал с юмором, как поразились те, кто явился раскулачивать его родителей. Они обнаружили только ямы от погреба и от туалета. А соседи руками разводили, говорили: «Знать не знаем, ведать не ведаем» [цитата по 495].

Между тем власть пыталась бороться и с этим: «В целях борьбы с уклонением кулацких хозяйств от уплаты налогов и других повинностей и платежей, Центральный Исполнительный Комитет и Совет Народных Комиссаров Союза ССР постановляют: Воспретить повсеместно кулацким хозяйствам без разрешения районного исполнительного комитета переселение и распродажу ими своего имущества. Обязать районные исполнительные комитеты в отношении кулаков, нарушающих это постановление, применять при самовольном переселении немедленную конфискацию всего имущества, а при распродажах иные репрессивные меры вплоть до конфискации имущества» (отрывок из Постановления ЦИК и СНК СССР от 1 февраля 1930 г. «О воспрещении самовольного переселения кулацких хозяйств и распродажи ими имущества») [1377].

Но чаще крестьянские протесты имели пассивный характер, например, массовый убой и распродажа скота. Так, только в одном селе Констаниново Рыбновского района Рязанского округа с 1 декабря 1929 г. было продано и зарезано: лошадей — 20 штук, коров — 70 штук, овец — 150 штук, свиней — 150 штук. Популярным была скрытая агитация, распространение листовок антиколхозного содержания, уговоры и т. д. [649]

В целом можно отметить, что в этой новой Гражданской войне, как называют коллективизацию некоторые историки (Линн Виола, Андреа Грациози, О. В. Хлевнюк и др.) крестьянство быстро проиграло, сопротивляясь репрессиям гораздо меньше, чем в начале 20-х годов. Открытые выступления носили временный и локальный характер и совершенно не сопоставимы с Чапанной войной или Антоновщиной.

Однако массовые крестьянские выступления и очевидное разрушение сельского хозяйства страны вынудили власть временно отступить от намеченной сплошной коллективизации. Уже 2 марта 1930 года, спустя 3 месяца после выхода постановления «о темпе коллективизации и мерах помощи государства колхозному строительству», выходит статья И. В. Сталина «Головокружение от успехов», в которой резко критикуется проводимая на местах коллективизация, игнорирующая принцип добровольности. Отмечается безалаберность местных властей. В итоге Сталин «разрешил» крестьянам оставить для себя часть собственности, правда опять очень расплывчато. «Перегибы» следовало устранить, а виновных руководителей и активистов наказать. «Не коммуна, а сельскохозяйственная артель является основным звеном колхозного движения, но в артели не обобществляются: приусадебные земли (мелкие огороды, садики), жилые постройки, известная часть молочного скота, мелкий скот, домашняя птица и т.д.» [цитата по 671].

Вскоре после опубликования статьи постановлением Политбюро ЦК ВКП (б) от 14 марта 1930 года «О борьбе с искривлением партийной линии в колхозном движении» действия партийных работников, о которых шла речь, были квалифицированы как «левацкие загибы», вследствие чего кампания коллективизации была на время приостановлена, а ряд низовых работников — осуждён [672]. Это вызвало массовый отток крестьян из колхозов весной 1930 года. Так, например, в упоминаемом выше Рязанском округе к 1 июня 1930 года доля коллективизированных хозяйств упала с 75% до 8%, 23 районных руководителя и 131 человек сельских руководителей были привлечены к суду, 64 человека уволены [673]. В колхозах остались в основном бедняки и маломощные середняки, надеющиеся поднять свое благосостояние за счет государства. Собственно, до сплошной коллективизации, доля колхозов была приблизительно такой же. Такой показатель не мог устроить власть и потому «принцип добровольности» был снова забыт уже осенью, когда началась вторая волна сплошной коллективизации. Состоявшийся в феврале 1931 г. V Пленум МК ВКП (б) поставил задачу довести уровень коллективизации в районах деятельности МТС до 40—50% [674]. Нежелание крестьян идти в колхозы вновь привело к угрозам, арестам, раскулачиванию и высылке. Вновь начались и антиколхозные выступления: за три последних месяца 1931 г. их было почти 53 тысячи, а за три первых месяца 1932 г. — более 55 тысяч. Подавлялись они с использованием воинских частей ОГПУ и армии. [675]

Параллельно с раскулачиванием, шел процесс преобразования основанных в НЭП кооперативов, а лучше сказать их разгром, который традиционно сопровождался показательным процессом, организованным ОГПУ. Так, в июле 1930 года по делу вымышленной «Трудовой крестьянской партии» были арестованы крупнейшие экономисты-аграрники, внесшие свой существенный вклад в развитие кооперативного движения крестьян: А. Чаянов, Н. Кондратьев, Н. Макаров и другие. Артели и ТОЗы стали насильно переводить в колхозы. Если в июне 1929 года ТОЗы составляли более 60% всех коллективных хозяйств, то к июню 1933 года уже только 2%. К 1 января 1934 года из 228700 коллективных хозяйств ТОЗов насчитывалось 3430. К 1938 г. они исчезли совсем. [676]. К концу 1930-х гг. колхозы объединяли 93% крестьянских дворов и почти 99% обрабатываемых площадей. [636]

Воспоминания очевидцев

Но абстрагируемся от мертвой статистики, тема эта настолько пронзительна и важна, что хочется поместить в эту и без того обширную главу воспоминания непосредственных свидетелей и участников тех событий. Для этого я выбрал два интересных на мой взгляд источника. Первый — это известная многим автобиографическая повесть «Последний поклон» писателя Виктора Астафьева. Этот человек одним из первых не побоялся откровенно описать все прелести коллективизации, проводившейся в его родном селе в Красноярском крае. Другой источник — научный труд, результаты этнографической экспедиции кафедры отечественной истории Кемеровской государственной медицинской академии и Кемеровского общественного научного фонда «Исторические исследования». В середине 90-х ими был собран внушительный документальный материал живых очевидцев коллективизации Кемеровской, Новосибирской области, Алтайского края, выходцев с Украины и Урала, всего 150 воспоминаний раскулаченных крестьян. Я намеренно взял литературный и научный труд, чтобы сравнить впечатления и определить достоверность описываемых событий. Итак, начнем с Астафьева, у которого вся родня со стороны отца была раскулачена. [633]

«Раскулаченных и подкулачников выкинули вон глухой осенью, стало быть, в самую подходящую для гибели пору. И будь тогдашние времена похожими на нынешние, все семьи тут же и примерли бы. Но родство и землячество тогда большой силой были, родственники дальние, близкие, соседи, кумовья и сватовья, страшась угроз и наветов, все же подобрали детей, в первую голову грудных, затем из бань, стаек, амбаров и чердаков собрали матерей, беременных женщин, стариков, больных людей, за ними «незаметно» и всех остальных разобрали по домам.

Днем «бывшие» обретались по тем же баням и пристройкам, на ночь проникали в избы, спали на разбросанных попонах, на половиках, под шубами, старыми одеялишками и на всякой бросовой рямнине. Спали вповалку, не раздеваясь, все время готовые на вызов и выселение.

Прошел месяц, другой. Пришла глухая зима, «ликвидаторы», радуясь классовой победе, гуляли, веселились и как будто забыли об обездоленных людях. Тем надо было жить, мыться, рожать, лечиться, кормиться. Они прилепились к пригревшим их семьям либо прорубили окна в стайках, утеплили и отремонтировали давно заброшенные зимовья иль времянки, срубленные для летней кухни.

Картошка, овощь, соленая капуста, огурцы, бочки с грибами оставались в подвалах покинутых подворий. Их нещадно и безнаказанно зорили лихие людишки, шпана разная, не ценящая чужого добра и труда, оставляя открытыми крышки погребов и подвалов. Выселенные женщины, ночной порой ходившие в погреба, причитали о погибшем добре, молили Бога о спасении одних и наказании других. (…)

Болтухины же следили за «контрой», за недавними своими собутыльниками, подругами и благодетелями — не вынесет ли откудова золотишко «бывшая», не потянут ли из захоронки ценную вещь: шубу, валенки, платок. Как уличат пойманного злоумышленника, сразу в крик: «А-а, воруешь? В тюрьму захотела?..» — «Да как же ворую… это же мое, наше…» — «Было ваше, стало наше! Поволоку вот в сельсовет…»

К весне в пустующих избах были перебиты окна, сорваны двери, истрепаны половики, сожжена мебель. За зиму часть села выгорела. Молодняк иногда протапливал печи в домнинской или какой другой просторной избе и устраивал там вечерки. Не глядя на классовые расслоения, парни щупали по углам девок» [цитаты по 633].

И в другом месте: «Советская власть плюс поспешание — так бы я определил крутость того достославного времени. В бесшабашной, даже удалой пока еще спешке активисты решали зорить село с домов и дворов, что поближе, чтоб неутомительно было ходить далеко.

Здесь же, в нижнем конце села, в освобожденных от «вредного элемента» избах обосновался сельсовет, правление колхоза имени товарища Щетинкина, клуб, потребиловка, почта и другие общественные организации, которые, кстати, и по сию пору не изменили своего географического месторасположения.

Все страшное на Руси великой происходит совсем как бы и не страшно, обыденно, даже и шутливо, и никакой русский человек со своими пороками по доброй воле не расстанется. Разорение села, угробление людей началось с шутками, с прибаутками. Как бы понарошку, как бы спектакль играя, во главе с Митрохой, Болтухиным, колдуньей Тришихой или неутомимой нашей коммунисткой теткой Татьяной в избу вваливалась компания человек из пяти — власть, понятые. «Здорово живем! („Кум, кума“, или „дорогой соседушко“, или „хресный и хресная“, или „золовушка“ или „шуряк“). Мы вот по делам пришли…»

— «Кто нонче без делов ходит? Проходите, садитесь, в ногах правды нет…». Конечно же, все давно знают, кто и зачем пожаловал, хозяева предупреждены, что поценнее спрятано. «Описыватели» же испытывали неловкое смущение — ведь век бок о бок прожили, и если бы не «хозяева», дети прилипал и сами пролетарьи давно бы с голоду и холоду околели иль в других местах ошивались. Христосовались в святцы по праздникам, в Прощенный день прощенья просили, болезни травой лечили, детей крестили, в тайге и на реке друг друга спасали, взаймы хлеб и деньги брали, женились, роднились, дрались и мирились — это ж жизнь, и каждый двор — государство в государстве, население ж его — народ. Братья во Христе.

Словом, начиналось недоброе дело в нашем пестром селе совестливо-туго, с раскачкой, редко кто решался на отпор, редко кто гнал со двора потешную банду, чаще, переморгнувшись с хозяином, сама шасть в подпол или в погреб за грибками, за огурчиками, сам цап за дверку буфета или шкапа, а в шкапу-то она, родимая, томится, череду свою ждет, к застолью сзывает. Опись после возлияния и бесед соответственная: что хозяин с хозяйкой назовут, то и опишут. Все думали, может, обойдется, может, прокатит туча над головой: «Власть совецка постращат-постращат да и отпустит — она ж народная, власть-то, мы за ее боролись, себя не жалеючи…». И частенько, бывало, активисты-коммунисты и в подозрение впавшие соседи иль другие какие элементы, братски обнявшись, провожали по улице до полуночи друг друга, единым дружным хором исполняя: «Рив-валю-уция огнин-ным пламенем пронесла-аася над мир-ром гра-а-азо-ой, з-за слабоду нарр-роднаю, во-ооо-олю ала кроф про-ооо-ли-ла-ся рр-ико-ооой…».

Погуляли, потешились, пообнимались, с активом поцеловались, в любви и братстве поклялись, но вот пришла пора и кончать спектакль, закрывать занавес.

Осенью, уже поздней, навсегда увезли попа. Ребятишки лезли на колокольню, куда им прежде ходу не было, балуясь, звенели в колокола. Чтоб звон не мешал спать, кто-то обрезал веревки, и колокола упали в прицерковный садик, в котором росли большие березы, пихта и еще что-то. Я бывал в этой церкви уже разоренной, поднимался по скрипучим, местами исхряпанным ступенькам. Помню хлам, ломь, ласточкины гнезда и голубей на страшной высоте, с которой довелось мне впервые обозреть окрестный мир и родное угодье. (…)

Накатила вторая разорная волна на село — не совсем еще гибельная, но все же крутая, забирали имущество, выселяли из домов всех «меченых звездой» — часто на воротах и дверях рядом с крестом ставилась звездочка. И звезду, и крест люди стирать страшились.

Пряча добро, отдавая родичам деньжонки и что поценней, при первой описи люди и не таились особо, иногда даже показывали ямы, погреба, амбары, таежные избушки и заимки с тайниками. Эк торжествовали, эк ликовали прозорливые большевики, найдя упрятанное добро. «Да ты ж, курвенский твой рот, сам велел суда прятать!» — «Разговорчики! Поболтай у меня! Быстро пулю схлопочешь!..». У Митрохи, Шимки Вершкова, Гани Болтухина появились наганы, и они, грозно хмурясь, совали руку в карман. Даже тетка Татьяна кричала на дворе, чтобы все мы, прежде всех бабушка Катерина Петровна, слышали: «Вот выдадут мине наган, дак тады узнаете!..». И ребятишки ее и левонтьевские орлы тоже чуть чего — и загремят: «Вот выдадут мине наган…».

В те годы как-то незаметно рассеивался, исчезал куда-то сельский народ, частые случались похороны, торопливые, даже украдчивые, без отпевания, без поминок, без лишнего шума и слез. (…)

Выселенные из домов богатеи всю зиму мыкались по селу. За это время в пустых избах были побиты окна, растаскана нехитрая крестьянская мебелишка, порублены на дрова заплоты, где и ворота свалены. Крушили, озоруя, все -лампы, фонари, топтали деревянные ложки и поварешки, били горшки и чугуны, вспарывали перины и подушки, кое-где даже печи своротили неистовые борцы за правое дело. По дворам валялись колеса, ступы и пестики, опрокинутые точила, шестерни от молотилок, крупорушки, старые шкуры, веревки, сыромятина, какое-то железо, подобранные хозяевами на всякий случай. В пустых избах блудничали парни с девками, на стыд и срам как-то сразу понизилась цена, в потемках, в глуши сиротских изб, невзирая на классовую принадлежность, сыны пролетарьев мяли юбки кулачек, кулацкое отродье лезло лапой под подолы к бесстрашной бедноте. Работа у бабушки шла ударно, дни и ночи она со слезной просьбой полюбовниц, чаще их родителей, «терла живот» молодицам. Шатаясь, заткнув от боли рот платком, удалялись блудницы из нашего дома под звук сурового бабушкиного напутствия: «Дорасшаперивасся! Изблудничасся! Семя из тебя кровью вымоет…».

«Весело было нам, все делили пополам!» — пелось тогда же. Отобрали, разделили добро и худобу, пропили, прокутили все. Ближе к весне малость унялась карающая сила. Плануя бросок за фокинскую речку, где затаился и помалкивал самый коварный враг — наиболее крепкий и справный крестьянин, овсянские большевики собирались с новыми силами. В пустые избы, в разоренные подворья тем временем пробно, ночами, стали возвращаться хозяева. И как же выли, выдирали на себе волосья бабы, обнаружив открытые и разоренные погреба, подполья с замороженной овощью, пустые сеновалы, стайки с засохшим пометом и мокрым пером, порушенную в доме рухлядишку!.. Казалось, никогда ничего не прибрать, не наладить в разоренном гнезде. Но эта ж контра-то, элемент-то вон какой живучий, несводимый, он же трудом своим чего угодно достигнет! (…)

При выселении собралась на берегу вся деревня, вой стоял над Енисеем, выселенцам несли кто яичко, кто калач, кто сахару кусок, кто платок, кто рукавицы. Из правленцев на берегу оказался лишь дядя Федоран и принял на свою голову все матюки, проклятья и угрозы. И не только принял, но, севши на камень, разулся и бросил кожаные бродни федотовскому косолапому парню — этот отправлялся в ссылку совсем босиком. Явился на берег пьяный Митроха, взобрался на камень, выкрикивал какие-то напутственные лозунги. «Да уйди ты, уйди с глаз! — увещевал Митроху дядя Федоран. — Разорвут ведь!». Потом махнул рукой и ушел с берега. Митроху тычками угнала с берега жена, увещевая: «Свернут башку-то, свернут, ногу последнюю отломят, и правильно сделают. Да ведь страдать имя за такого обормота…».

Овсянские семьи поместили на плоты. Густой коровий рев отплывающих и провожающих оглашал гористую местность. Пришла кара Божия. В Красноярске кулачье загнали на горы. Марья Егоровна, дедушкина жена и моя бабушка, угодила с мазовским выводком — детьми и дремучим дедом Мазовым, уже тронувшимся умом, — за поселок Николаевку, на скотный выгон. Прабабка моя Анна умерла на Усть-Мане в клопином бараке сплавщиков, где проживал мой папа с мачехой. Папа той порой был в тайге, добывал для лесозаготовительного рабочего класса дичь. Прабабку в неструганой домовине сволокли на новый пролетарский погост, свалили в неглубокую мерзлую яму, да тут же ту могилу и забыли.

В Николаевке загон был огорожен колючей проволокой. Ни столовой, ни уборной, ни воды, ни света, и никого никуда не выпускали, суля скорую отправку. Какое-то время к загону никого не подпускали. В загоне была вытоптана трава, и люди лежали вповалку, ходили по колено в грязи, в моче, в размешанном дерьме. Тучи мух, осатанелые стремительные крысы, кашель, понос, вши, кожные болезни начали косить этот никем еще не виданный лагерь, за который вроде бы никто не отвечал. Лишь выбирали, выдергивали мужиков, парней и уводили куда-то. Скорей всего загоняли сюда людей на короткое время, на несколько дней, но где-то что-то не согласовалось, может, в низовьях Енисея ледоход еще не прошел, может, у пароходства судов не хватало, может, и справку-бумагу какую-нибудь окончательную не подписали. Таких вот загонов тогда по стране были тысячи, и чем больше мерло людей за проволокой, тем большая победная радость торжествовала в народе, еще не угодившем за колючку. Однако люд крестьянского роду был еще крепок, не так просто было уморить, задавить его. Те же родичи (…) из деревень, придя или приплывши, не бросали своих в беде, пронюхивали, где они бедуют, толпами валили туда с передачками, проявляя изворотливость, подмасливали, подпаивали охрану, делились хлебом, табаком, тайком уносили и захоранивали на николаевском кладбище замученных младенцев.

Лишь за серединой лета вывезли из спецпереселенческих лагерей семьи раскулаченных на Север, где они частью повымирали, частью были еще раз репрессированы и постреляны за создание все тех же контрреволюционных вооруженных организаций.

Один ретивый работник красноярского НКВД отмечал погашенные, испепеленные гнезда повстанцев черными флажками, действующие же, подлежащие ликвидации — красными. И когда другой молодой сибирский парень, посланный работать в органы, увидел эту карту, то зачесал затылок: «Н-н-на-а-а, ничего себе дружественная республика рабочих и крестьян!»

И немного о характеристике и судьбе активистов, проводивших на селе раскулачивание:

«Ганька Болтухин ходил дни и ночи пьян, нарочно, как заключала бабушка, не застегивал ширинку, чтобы показать, что наш брат демократ сраму никакого не имет. Тетке Татьяне нагана так и не выдали, поскольку она обладала оружием более сильным — ораторским словом. День и ночь звала она на борьбу, приветствовала, обещала зажиточную, свободную жизнь и все неистовее кричала заключительные слова речи: «Сольем свой трудовой ентузиазм с волнующим окияном мирового пролетариата!» — сорвала голос, однако признаться в этом не хотела, уверяла всех, что напилась холодной воды, но горло у нее пролетарское и скоро восстановится, тогда она во всю мощь, как велит родная партия, будет обличать и проклинать врагов социализма и коммунизма.