Ода русской деревне. Книга вторая

Кроме того, не все колхозники работали недобросовестно, много воровали, что было закономерно, учитывая каким образом образовывались колхозы и изымалось имущество. К тому же деревня была морально и физически истощена, наиболее трудолюбивые и крепкие хозяева были раскулачены и уведены на индустриальные стройки в качестве трудпоселенцев. Выполнить в таких условиях планы заготовок было невозможно. [702]

Власть отреагировала предельно жестко. В ответ на воровство был издан известный «закон о трех колосках» или «семь восьмых», крестьяне его называли еще «Дедушкин закон», т.к. он был подписан Калининым (Постановление ЦИК СССР от 07.08.1932 «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности»). За кражу даже горсти пшеницы закон предусматривал самое строгое наказание, вплоть до расстрела или лишения свободы на 10 лет с конфискацией имущества. При этом осуждённые по этому закону не подлежали амнистии.

После введения этого закона на полях устанавливались дозорные вышки, высылались конные разъезды и часовые с винтовками. Мобилизовалась целая армия охранников из местного партийного актива, заводских рабочих, школьников и т. д. Отряжалась «группа по охране урожая», которая занималась постоянным обходом. После уборочной кампании, осенью колхозники не допускались на поля и даже близлежащие леса, что существенно затрудняло сбор грибов и ягод. Более того в самих деревнях оперуполномоченные и активисты занимались регулярным обходом жилищ и хозяйственных пристроек в поисках следов хранения или обмолота зерна. В деревне развертывалась целая осведомительная сеть с массой контролеров и стукачей, которые сами на полях не работали, зато пристально следили за крестьянами. [704, 705]

Только в первое полугодие действия постановления было осуждено 22 347 человек, из них 3,5% (782) приговорены к высшей мере наказания. К 10 годам лишения свободы были осуждены 60,3% подсудимых, к срокам менее 10 лет — 36,2%. К 1 января 1933 года было вынесено уже 2686 смертных приговоров. Правда наступивший голод смягчил применение закона и Верховный суд РСФСР пересмотрел эти приговоры. В итоге казнённых по закону от 7 августа на территории РСФСР, не превысило тысячи человек. Больше всего осужденных по этому закону в РСФСР пришлось на 1933 год — 103388 человек. Этот год стал самым суровым для крестьян. С 1 января по 1 мая 1933 года высшую меру получили 5,4%, 10 лет лишения свободы — 84,5%, более мягкие наказания — 10,1% [706, 707]. Всего с 1932 по 1940 год осудили 182173 человек [708]. Перегибы на местах, как и во время раскулачивания, были вопиющими. Это и понятно, в атмосфере всеобщего страха местная власть, боясь наказания, старалась выполнить сыплющиеся сверху противоречивые директивы, а низкий уровень юридической грамотности местных кадров вкупе с излишним рвением только усиливали репрессии. Абсурдность причин, по которым арестовывались крестьяне поразила даже генерального прокурора А. Я. Вышинского, который в своей брошюре 1933 года «Революционная законность на современном этапе» описал некоторые случаи. «Эти приговоры неуклонно отменяются, сами судьи неуклонно со своих должностей снимаются, но всё-таки это характеризует уровень политического понимания, политический кругозор тех людей, которые могут выносить подобного рода приговоры…» сетовал прокурор [цитата по 709]. Приведу несколько примеров:

— Парня, баловавшегося в овине с девушками, осудили за «беспокойство колхозному поросёнку» [цитата по 709].

— Учётчик колхоза Алексеенко за небрежное отношение к с.-х. инвентарю, что выразилось в частичном оставлении инвентаря после ремонта под открытым небом, приговорён нарсудом по закону 7/VIII 1932 г. к 10 г. л/с. При этом по делу совершенно не установлено, чтобы инвентарь получил полную или частичную негодность (д. нарсуда Каменского р. №1169 18/II—33 г.). [706]

— Колхозник Лазуткин, работая в колхозе в качестве воловщика, во время уборки выпустил быков на улицу. Один вол поскользнулся и сломал себе ногу, вследствие чего по распоряжению правления был прирезан. Нарсуд Каменского р-на 20/II 1933 г. приговорил Лазуткина по закону 7/VIII к 10 г. л/с. [706]

— Нарсуд 3 уч. Шахтинского, ныне Каменского, р-на 31/III 1933 г. приговорил колхозника Овчарова за то, что «последний набрал горсть зерна и покушал ввиду того, что был сильно голоден и истощал и не имел силы работать»… по ст. 162 УК к 2 г. л/с. [цитата по 710].

Отметим, что генеральный прокурор резко изменил риторику по репрессиям после выхода, упомянутой ранее Инструкции ЦК ВКП (б) и СНК СССР от 8 мая 1933 года. Еще в январе 1933 года он, как и нарком юстиции РСФСР Н. В. Крыленко, на пленуме ЦК упрекал в мягкотелости судей, избегающих применять высшую меру в законе о колосках. По решению объединенного пленума ЦК ВКП (б), проходившего 7—12 января, требовалось усилить меры, а судьям быть более суровыми в приговорах, в связи с разразившимся голодом. [669]

Были конечно и действительно справедливые решения, когда осужденные уличались в хищениях особо крупного размера. Но меньше чем через месяц власть пошла на попятную, издав 1 февраля 1933 года постановление Политбюро, в котором прозвучали требования прекратить практику привлечения к суду «лиц, виновных в мелких единичных кражах общественной собственности, или трудящихся, совершивших кражи из нужды, по несознательности и при наличии других смягчающих обстоятельств» [цитата по 711]. Таким образом, по данным, зафиксированным в особом постановлении Коллегии Наркомата юстиции, 50—60% вынесенных приговоры 1932—33 годов были пересмотрены и отменены [709]. 8 августа СНК СССР издали инструкцию № П-6028 «О прекращении применения массовых выселений и острых форм репрессий в деревне», где в частности говорится, что в деревне нужно больше заниматься не арестами, а политико-организаторской работой. Как в 1929—1930 гг., власть растерялась, и сама не знала, чего хотела, не раз меняя свои решения. И на елку залезть, и штанов не порвать… В очередной раз цели и задачи руководителей страны по-своему понимались властью на местах, что говорило о незрелой и плохо налаженной системе государственного управления. Все это происходило на фоне наступившего массового голода, который по своим последствиям не имел аналогов в российской истории.

В 1933 году голод в СССР продолжился и усилился. В зерновых районах и КАССР он характеризовался всеми возможными ужасами. Например, в 1933 г. случаи людоедства и трупоедства имели место в селах Саратовской области, по Северокавказскому краю и Казахской ССР. В начале 90-х известный историк Кондрашин проводил опрос свидетелей голода в Поволжье, приведем некоторые воспоминания крестьян из его исследований.

К. В. Филиппова: «Ракушки из Хопра съели, лес ободрали, гнилую картошку съели, мышей, кошек, собак. Дохлую конину, облитую карболкой, отмачивали и ели. Люди падали, как инкубаторские цыплаки. Мы однажды с отцом купили холодец, а он оказался из человечьего мяса. Моя бабушка год пролежала без движения. А когда зернеца принесли маленький ломтик, она его прижала к губам и отвернулась. Повернули голову-то, а бабушка мертвая. Только на щеке слезу видно было. Дождалась, значит, хлебушка»

А. А. Краснова: «У поварихи умерли дети и муж, а она не плакала, только через два года пошла на кладбище и заплакала… Все завалено мертвыми было, сил нет могилы рыть. К сельсовету привезут и бросят».

П. Н. Кузнецова: «Мертвые валялись на улице. Хоронить некому. Была общая могила. Туда мы ходим молиться».

И. Н. Юдина: «Люди самих себя ели. Мальчишка, полтора года, пальцы свои съел. Умер» [цитаты по 716].

Факты людоедства и массовых смертей от голода присутствовали и в официальных документах:

Из донесения №9 политотдела Водораздельской МТС СКК в политуправление НКЗ СССР за 20 апреля 1933 г.: «Из фактов голода: 1). В с. Алексеевке 16 апреля умер ребенок двух лет. 17апреля мать его порубила, сварила и с остальными тремя детьми съела. На вопрос председателя сельсовета и секретаря ячейки — ответила, „что есть нечего“… 3). В Будановском колхозе — при осмотре одного нежилого дома обнаружена мертвая женщина и рядом лежала полумертвая девочка лет восьми — дочь умершей. При приведении в чувство девочка рассказала, что мать с неизвестным мужчиной съела грудного ребенка и мальчика пяти лет, хотели съесть и ее — померла мать. 4). В Подгорненском сельсовете единоличница… бросила двух малолетних детей в колодец с водой, где они погибли, объясняет тем, что есть нечего…»

Из сводки Секретно-политического отдела (СПО) ПП ОГПУ по НВК о «продзатруднениях» в колхозах края 10 мая 1933 г.: «Красноярский район. Отмечается обострение продзатруднений. За апрель на почве недоедания умерло 303 чел., в том числе трудоспособных 223 чел., подростков и детей 85 чел. (не все умершие зарегистрированы в сельсоветах, часть трупов зарывается прямо во дворах колхозников). Колхозники, не работающие в поле, ежедневно бродят по степям в поисках сусликов, которых употребляют в пищу. Много членов семей питаются сусликами, мышами, падалью, суррогатами, всевозможными травами и корнями, а иногда и лягушками…»

Из информации СПО ОГПУ за 7 марта 1933 г. о голоде в районах Северо-Кавказского края (СКК): «Учтено: опухших от голода — 1742 чел., заболевших от голода — 898 чел., умерших от голода — 740 чел., случаев людоедства-трупоедства — 10. В голодающих населенных пунктах имеют место случаи употребления в пищу различных суррогатов: мясо павших животных (в том числе сапных лошадей), убитых кошек, собак, крыс и т. п.» [цитаты по 717].

Власть все же пыталась бороться с голодом. Ей пришлось учесть сложившуюся катастрофическую обстановку. В 1933 г. российские регионы получили 990 тыс. тонн зерна ввиде зерновых ссуд, т.е. в 1,5 раза больше, чем в 1932 году (650 тыс. тонн). Также в первой половине 1933 г. были приняты меры по организационно-хозяйственному укреплению колхозов с помощью политотделов МТС, развитию огородничества и личных подсобных хозяйств колхозников и городских жителей. На ряду с этим изменилась система планирования хлебозаготовок: сверху устанавливались фиксированные нормы сдачи зерна.

Данные меры выразились в постановлении СНК СССР от 19 января 1933 года «Об обязательных поставках зерна государству колхозами и единоличными хозяйствами» и в ряде аналогичных постановлений, вышедших позже. Согласно этим законам, власть, наконец, прекращала использования чрезвычайных мер. Обязательная поставка не должна была превышать трети валового сбора каждого хозяйства при среднем урожае. Запрещались встречные планы. 14 августа и 5 ноября 1933 года приняты постановления СНК СССР и ЦК ВКП (б) «О помощи бескоровным колхозникам в обзаведении коровами», согласно которому государство закупало у МТФ, совхозов и единоличников коров и передачи не имеющим коров колхозникам по льготным ценам. В тот же год крестьянам разрешили в ЛПХ держать двух коров. 19 января 1934 года СНК принял постановление «О закупке хлеба потребительской кооперацией», где снова вспомнили о добровольности сдачи продукции, при этом по ценам выше заготовительных на 20—25%. В истории период после 1933 года называется по-разному: неонэп, экономическая либерализация, умеренная политика.

Любое руководство совершает ошибки, весь вопрос состоит в том, какую цену пришлось за это заплатить и как быстро и своевременно эти ошибки были устранены. Жаль, что для осознания проблемы и стабилизации аграрной политики, пришлось умереть нескольким миллионам крестьян… Меры стабилизации были нацелены, прежде всего, на сохранение колхозно-совхозного строя. Они смогли ослабить голод, но не ликвидировать его полностью. В начале 1934 г. голод снова поразил левобережные районы Поволжья и Южный Урал. [716, 719]

Спустя 2 года, когда голод был преодолен и оставшиеся в живых колхозы начали приносить пользу, 29 июля 1935 года вышло постановление СНК и ЦИК СССР «О снятии судимости с колхозников», благодаря которому многие осужденные по закону от 7 августа были реабилитированы. Постановление предписывало «снять судимость с колхозников, осуждённых к лишению свободы на сроки не свыше 5 лет, либо к иным, более мягким мерам наказания и отбывших данное им наказание или досрочно освобождённых до издания настоящего постановления, если они в настоящее время добросовестно и честно работают в колхозах, хотя бы они в момент совершения преступления были единоличными» [цитата по 712]. Однако, это постановление не распространялось на осуждённых за контрреволюционные преступления (по которым были осуждены многие «кулаки»), на осуждённых по всем преступлениям на сроки свыше 5 лет лишения свободы, на рецидивистов и т. д. [713]. Всего к 1 марта 1936 года в СССР была снята судимость с 768 989 колхозников, в т.ч. в РСФСР с 366 259 человек [1390].

При этом абсурдные аресты хоть и не в таких масштабах как раньше, продолжали происходить, даже и после ВОВ по схожим законам. Например, 04.06.1947 года вышел указ Президиума Верховного Совета СССР «Об усилении уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества» и «Об усилении уголовной ответственности за хищение личного имущества граждан», который заменил закон о трех колосках. Указом было установлено наказание от семи до 10 лет заключения в ИТЛ с конфискацией имущества или без него, за хищение колхозного, кооперативного или иного общественного имущества — от пяти до восьми лет с конфискацией имущества или без него. За повторное такое преступление или преступление, совершённое в группе или в крупных размерах против государственного имущества, — от 10 до 25 лет с конфискацией имущества, против колхозного, кооперативного и общественного имущества — от 8 до 20 лет с конфискацией. [714]

В архивах послевоенного времени можно встретить дела, подобные 1930-м годам. Например, «Деревянко С. И. 1908 г.р. осужден Нарсудом 3/12—1947 года по ст.1 ч.1 Указа от 4/6—1947 года за кражу одного цинкового ведра к 7-ми годам лишения свободы. Находясь в лагере с 26/6—47 года, заболел. Диагноз: активный туберкулез легких» [цитата по 715].

Что интересно, в 1932 году из страны было вывезено и продано 18 млн. ц зерна, что, по подсчетам В. П. Данилова, позволяло из всех 25—30 млн. голодающих спасти от смерти 14 млн. человек. Примерно столько же, 18,2 млн. ц хранилось в неприкосновенных запасах. То есть возможность избежать массовой смертности от голода была. [669]

Как всегда, голод сопровождался вспышкой инфекционных заболеваний. Если в 1930 году сыпным тифом болело 38,6 тыс. чел., то в 1933 году около 850 тыс. чел., в 1934 г. — около 430 тыс. Брюшным тифом в 1928 году болело 120 тыс., в 1932 году уже 260—300 тыс. чел. [720]. Дифтерией в 1928 году болело 65—100 тыс., а в 1931—1933 гг. выросла до 120—125. Началась и эпидемия натуральной оспы, число заболевших увеличилось с 7 тыс. в 1929 г. до 60 тыс. в 1932 г. и около 40 тыс. в 1933 г. [721]. В эти годы также наблюдалось увеличение числа смертей от заболеваний легких, рахита, колитов, энтеритов, диспепсии [209].

Голод и болезни повлияли на демографическую ситуацию в зерновых регионах страны. По данным Всесоюзных переписей населения 1926 и 1937 гг. фиксировались следующие темпы сокращения сельского населения в районах СССР, пораженных голодом в начале 1930-х гг.: в Казахстане — на 30,9%, в Поволжье — на 23%, на Украине — на 20,5%, на Северном Кавказе — на 20,4%. Смертность в 1933 году выросла в несколько раз, например, на Нижней Волге, по сравнению с 1932 г., в 3,6 раза. [702]. Особенно возросла младенческая смертность — 295 человек на 1000 детей до 1 года. Средняя ожидаемая продолжительность жизни, сократившись в 2 раза по сравнению с 1930 г., составляла всего лишь 15,2 года у мужчин и 19,5 — у женщин. [722]

Общие демографические потери сельского населения в период с 1 января 1933 г. по 1 января 1935 г. составили в РСФСР 7631 тыс. человек (76 млн чел. в 1933 г. и 68 млн чел. в 1935 г.). Из них 5554,8 тыс. человек (73%) пришлось на основные зерновые районы без Казахстана (Северный Кавказ, Поволжье, ЦЧО, Урал). По мнению авторитетного российского демографа В. Б. Жиромской, от голода в начале 1930-х гг. на территории РСФСР погибло не менее 2,5 млн человек, это без учета Казахстана, и голодного 1934 года [723, 724]. По Данным Земскова жертвами голода по разным оценкам составили от 2 до 8 млн. человек [1370]. Проведение точного расчета жертв голода 1932—33 гг. затруднительно, т.к. в эти пестрые времена шли глобальные изменения по всей стране, сопровождающиеся невиданной миграцией населения. К тому же, как и в царское время, на деле очень сложно интерпретировать голод, как причину смерти. Зачастую голод являлся лишь сопутствующим фактором, на фоне общего ослабления иммунитета организма, что способствовало вспышке различных заболеваний. Однако, не приходится сомневаться, что голод 1930-х годов, как по масштабам, так и по числу жертв был беспрецедентным, не характерным для России, при этом рукотворным, который нельзя оправдать ни послевоенной разрухой (к концу 20-х хозяйство СССР уже достигло показателей 1913 года), ни природными явлениями (засухи и неурожаи случались и раньше, однако не приводили к такой катастрофе даже в 1890-х, о чем речь шла в главе 2.5). Неурожай лишь усугубил положение бедствующей деревни.

От голода и раскулачивания люди стали массово покидать районы проживания. По-отдельности или семьями, крестьяне стали бежать из колхозов и деревень в города. Чтобы предотвратить это бегство, правительство еще в марте 1930 года страны издало постановление «о борьбе с отходничеством», которое стало рассматриваться властями особой формой сопротивления «кулачества» колхозному строительству. С усилением голода миграция крестьян возросла. Для предотвращения бегства центральная власть попыталась блокировать эпицентры голода, для чего была выпущена специальная директива ЦК ВКП (б) и СНК СССР от 22 января 1933 г. Согласно ей, местные органы власти должны были с помощью специальных кордонов останавливать массовый выезд крестьян [718]. Но массового бегства полностью избежать не удалось — т.к. оно приняло неконтролируемый характер. Так, «неорганизованное отходничество», как его называли в сводках, в 1932 г. достигло 698,3 тыс. человек. По данным ОГПУ задержать удалось только 219,5 человек, из которых 186,6 тыс. вернули, а остальных привлекли к судебной ответственности. В республиках, граничащих с другими государствами наметились «эмигрантские тенденции». Например, откочевки казахов в Китай в том же году составили 40 тыс. хозяйств. На этом фоне, снова, как и весной 1930 года, стал происходить массовый отток крестьян из колхозов. В 1932 году число коллективизированных хозяйств сократилось на 1370, 8 тыс. [669]

Руководство колхозов стало препятствовать уходу крестьян на заработки, подвергая их различным санкциям. Приведу воспоминания Жигановой Натальи Федоровны: «В 1936 г. я решила из колхоза уйти и работать в городе на производстве. Но меня из колхоза не отпустили. Чтобы уехать из колхоза, нужно было получить справку. Провели собрание, на котором выяснилось, что я будто бы должна была колхозу пуд зерна. Вот так! Я пять лет работала от зари до зари, не доедала, на трудодни, считай, ничего не получала, и ещё оказалась должна. Мне справку не дали, и по решению собрания отправили „на кубатуру“ за Барзас лес валить» [цитата по 549].

Действенным способом удержания колхозников оказалось введение паспортной системы в 1932 году. Вопреки распространенному мифу о всеобщей паспортизации населения СССР с 1930-х годов, далеко не все жители имели паспорта. Вопрос этот имел длинную историю. После революции паспортную систему ликвидировали, как буржуазный пережиток. Но накануне индустриализации правительство изменило свою позицию. Для учета и контроля миграции населения и по иным причинам с 1932 года начали снова выдавать паспорта, сначала только городскому населению, совхозникам и жителям новостроек. Крестьянам паспортов не давали. В сельской местности их выдавали только в совхозах и на территориях, объявленных «режимными». Делалось это в том числе и для удерживания колхозников в деревне. Сама по себе эта система делала возможным прикрепление людей к местам на законных основаниях. Если в городе пунктами прикрепления населения стала прописка, то в деревнях — колхозы. [725]

Для того, чтобы отлучиться в город, колхозник обязан был получить в сельсовете однократную справку, с указанием цели и сроков отлучки (но не более 30 суток) [727]. Такое ограничение свободы передвижения несравнимо даже с крепостными помещичьими крестьянами, которым, как описывалось во второй части, выдавали временные паспорта на несколько месяцев или на год.

Жить без паспорта в городе было невозможно, действовала целая система контроля граждан страны, за отсутствие паспорта человек подвергался штрафу до 100 рублей и «удалению распоряжением органов милиции». Повторное нарушение влекло за собою уголовную ответственность. Введенная 1 июля 1934 года в УК РСФСР статья 192а предусматривала за это лишение свободы на срок до двух лет. [727]. А, вспоминая Назинскую трагедию, не только «беспаспортный», но и имеющий документы, мог легко быть задержан где угодно, хоть в транспорте, увозящем его из села, хоть в городе на вокзале.

Учитывая все эти особенности миграции 1930-х годов, нельзя утверждать, что столь невиданный рост городов и убыль сельского населения являются прямым свидетельством того, что население имело право свободно перемещаться по стране. Скорее государство запустило громадный по масштабам, но плохо продуманный процесс искусственной миграции населения, который она отчасти контролировала, а отчасти нет. Про особенности урбанизации данной эпохи скажем позже.

Приведу еще несколько воспоминаний крестьян, из которых видно, как воспринимали введение паспортной системы на селе [цитаты по 549]:

Дмитриева Нина Дмитриевна: «Уехать из колхоза было нельзя: не давали паспортов. Да и не было специальности, чтобы в городе зарабатывать себе на жизнь».

Беккер Лидия Давыдовна: «Крестьяне паспортов не имели, так как правительство боялось, что, получив паспорта, крестьяне уйдут из колхозов. Правительству это было невыгодно».

Зениткина (Криво) Галина Александровна: «Колхозники были без паспорта. Это чтобы удерживать людей в деревне. Ведь без документов человек — ноль. Могу припомнить много случаев о том, как ребятам и девчатам, мечтающим учиться в городе, трудно было получить справку, удостоверяющую личность. Колхозники практически не получали денег. Без денег да без паспорта — куда денешься»!

При этом правовое положение крестьян не изменилось и после смерти вождя в 1953 году. Без каких-либо существенных изменений паспортная система и система прописки просуществовали до 1970-х годов. В 1970 году возникла небольшая лазейка в законе: в принятой «Инструкции о порядке прописки и выписки граждан исполкомами сельских и поселковых Советов депутатов трудящихся», утвержденной приказом МВД СССР, была сделана незначительная оговорка: «В виде исключения разрешается выдача паспортов жителям сельской местности, работающим на предприятиях и в учреждениях, а также гражданам, которым в связи с характером выполняемой работы необходимы документы, удостоверяющие личность» [цитата по 727]. Этой оговоркой стала пользоваться в основном молодежь, мечтающая переселиться в города. Только в 1974 году вышло новое «Положение о паспортной системе в СССР» утвержденное постановлением Совета Министров СССР от 28 августа 1974 года №677, в которой говорилось, что с 16-летнего возраста каждый гражданин СССР должен был получить паспорт. Впервые в их число были включены и все жители села. Однако полная паспортизация населения по административным причинам завершилась только к концу 1981 года, за шесть лет в сельской местности было выдано 50 миллионов паспортов. [726, 727]

В 1934 г. лидеры партии объявили о завершающем этапе коллективизации. Согласно Большой Российской энциклопедии к 1933 г. в колхозах было объединено 61,8% крестьянских дворов и около 80% посевных площадей. За 1930—1937 гг. численность крестьянских хозяйств сократилась с 25,6 млн до 19,9 млн, из которых 18,5 млн (93,9%) были объединены в 243,7 тыс. колхозов (включили 99,1% всех посевных площадей) [636, 1371]. После 1934 года основным методом принуждения вступления единоличников в колхозы стали административно-экономические меры, прежде всего, через повышение налогов [1391].

Государственная земля закреплялась за колхозами в вечное пользование. Колхозы располагали землей и рабочей силой. С тех пор, русское крестьянство было практически лишено земли. Все поля и пастбища стали принадлежать государству в той или иной форме (колхозы, совхозы, режимные территории, филиалы городских предприятий и т.д.), за исключением приусадебных участков. Проведенная после революции социализация земли, которую большевики осуществили по требованию крестьян и представляющих их интересы левых эсеров, была полностью свернута. Вместо этого реализовали Ленинский план всеобщей национализации земли. Привычная картина русского оратая на ржаном или пшеничном поле навсегда исчезла. Хлеб больше не принадлежал крестьянину, его необходимо было заработать в колхозе за трудодни, устроиться в совхоз, в город на завод или добыть иным способом.