Замок. Роман

Так получилось, что здесь имела место несколько более легкомысленная жизнь, некоторая расслабленность, только в отношении властей, только по их скрытому соизволению, в то время как в остальном всегда требовалась большая осторожность, осмотрительность на каждым шагу.

Своё мнение о здешних властях К. подтвердил во время беседы со старостой и лишний раз утвердился в своих выводах.

Настоятель, добрый, толстый, гладко выбритый мужчина, был болен, у него был сильный приступ подагры, и он принял К. в постели.

— Итак, вы и есть наш господин геодезист? — сказал он, хотел встать, чтобы поздороваться, но не смог и, извиняющимся жестом указав на свои ноги, снова откинулся на подушки. Тихая женщина, почти незаметная в сумеречном свете маленького окна комнатёнки, помимо всего затемненной шторами, принесла К. кресло и придвинула его к кровати.

— Садитесь, прошу вас, садитесь, господин землемер, — сказал настоятель, — и, ради бога, наконец выскажите мне свои пожелания!

К. прочитал письмо Кламма и сделал к нему несколько замечаний. Он снова почувствовал необычайную лёгкость общения с властями. Они буквально несли любое бремя, на них можно было возложить всё, что угодно, а сами они оставались отдалёнными и свободными. Как будто настоятель тоже чувствовал это по-своему, и лишь неловко ворочался в постели.

Наконец он сказал:

— У меня есть, господин геодезист, как вы уже поняли, чтосказать, я в курсе всего этого. То, что я сам ещё ничего не предпринял, объясняется, во-первых, моей болезнью, а затем тем, что вы так долго не приходили, я уже думал, что вы отошли от дел. Но теперь, когда вы так добры, что сами пришли ко мне, я должен, по правде говоря, сказать вам полную, неприятную правду. Вы приняты на должность геодезиста, как вы говорите; но, к сожалению, нам не нужен геодезист! Для него здесь не было и нет ни малейшего поля деятельности. Границы наших небольших хозяйств обозначены сами собой, всё аккуратно фиксируется само собой. Смена собственника происходит редко, и мелкие пограничные споры мы решаем сами. Так что же у нас должен делать геодезист? Или землемер, как вы изящно изволили выразиться?

К., хотя он и не думал об этом раньше, в глубине души согласился, что ожидал подобного сообщения. Именно поэтому он сразу сказал:

— Это меня очень удивляет. Это сбивает с толку все мои расчёты. Я могу только надеяться, что здесь произошло какое-то прискорбное недоразумение.

— К сожалению, нет, — сказал настоятель, — всё так, как я говорю!

— Но как это возможно! — воскликнул К. — Я ведь не для того проделал это бесконечное путешествие, чтобы меня снова отправили обратно!

— Это еще один вопрос, — сказал староста, — который я не могу решить, но я могу объяснить вам, как это недоразумение стало возможным. В такой большой власти, как графская, может случиться так, что одно ведомство распорядится неким делом, а другое — другим, и ни одно из этиз ведомств не знает о делах другого, но суть в том, что высший контроль хотя и чрезвычайно точен, но по своей природе приходит слишком поздно, и в конце концов может возникнуть небольшая путаница. Правда, всегда это лишь самые незначительные, ничтожные мелочи, как, например, ваш случай. Я ещё не сталкивался ни с одной ошибкой в больших вещах, но мелочи часто бывают достаточно шероховатыми и неловкими. Что касается вашего дела, то я хочу, не выдавая служебных секретов — для этого я недостаточно чиновник, я фермер и всё такое прочее, — откровенно рассказать вам о его ходе. Давным-давно, когда я был назначен счстаростой и вёл дела всего несколько месяцев, пришёл указ, я уже не помню, из какого департамента, в котором в категорической манере, свойственной здешним лордам, говорилось, что должен быть назначен геодезист, и общине было поручено подготовить все планы и записи, необходимые для его работы… Конечно, этот указ не мог повлиять на вас, потому что это было много лет назад, и я бы не вспомнил об этом, если бы не был сейчас болен и у меня было достаточно времени, чтобы подумать в постели о самых нелепых вещах! — «Мицци», — сказал он, внезапно прервав свой рассказ, женщине, которая, как он сказал, была его женой, и которая теперь без остановки металась по комнате, совершая странные, резкие телодвижения, — Пожалуйста, посмотри там в шкафу, может быть, ты найдешь указ! — Это, — сказал он К., объясняя, — делопроизводство моей молодости, ещё тогда я все это отменил!

Женщина тут же открыла шкаф, К. и настоятель смотрели на её манипуляции. Шкаф был весь завален сваленными в кучи бумагами. Открыв его, женщина увидела две большие связки бланков, перезанные по кругу бечевой, как обычно связывают дрова во дворах, и в ужасе отскочила в сторону.

— Внизу, наверное, смотри внизу! — прохрипел староста, приподнимаясь с кровати. Женщина послушно, обеими руками в одно мгновение выбросила всё из шкафа, чтобы добраться до нижних бумаг. Разлетевшиеся бумаги уже покрывали половину комнаты.

— Проделана огромная работа, — сказал настоятель, кивая, — и это лишь малая часть её. Основную массу документов я хранил в сарае, но большая часть всё же пропала. Кто способен хранить всё это вместе! Но в сарае ещё много чего есть!

— Вы сможете найти указ?

Староста как будто не расслышал, он снова повернулся к своей жене

— Тебе нужно найти документ, на котором слово «геодезист» подчеркнуто «синим».

— Здесь слишком темно, — сказала женщина, — Я пойду за свечой! — и она вышла из комнаты, перебирая бумаги по пути.

— Моя жена является для меня большой опорой, — сказал настоятель, — в этой тяжёлой служебной куге, которую приходится выполнять только на стороне. Правда, для письменных работ у меня есть еще помощник, учитель, но всё равно это невозможно закончить, всегда остается много незавершённого, что собрано вон в том ящике, — и он указал на другой шкаф, — И вообще, когда я сейчас болею, это берёт верх, многие дела удаётся закончить! — сказал он и откинулся на спинку кресла, усталый, но в то же время гордый.

— Не мог бы я, — сказал К., когда женщина вернулась со свечой и, стоя на коленях перед ящиком, искала указ, — помочь вашей жене найти его?

Настоятель с улыбкой покачал головой:

— Как я уже сказал, у меня нет и не может быть служебных секретов от вас; но я не могу позволить, чтобы вы сами рылись в архивах, я не могу зайти так далеко! Это будет уж слишком!

Теперь в комнате стало тихо, слышался только шелест бумаг, настоятель, может быть, даже немного задремал. Тихий стук в дверь заставил К. обернуться. Конечно, это были помощники. В конце концов, они были уже немного воспитаны, и не сразу ворвались в комнату, а сначала прошептали через приоткрытую дверь: «Нам слишком холодно на улице!»

— Кто это? — испуганно спросил настоятель.

— Это всего лишь мои помощники, — сказал К., — я не знаю, где мне их оставить, на улице слишком холодно, а здесь они надоедливые!

— Меня они не беспокоят! — любезно сказал староста, — Пусть войдут. Кстати, я ведь их, кажется, знаю. Старые знакомые!

— Но меня они раздражают! — сказал К. Открыто и перевёл взгляд с помощников на настоятеля, потом снова посмотрел на помощников и обнаружил, что все трое улыбаются совершенно одинаково. -Но если вы уж здесь, — сказал он, — оставайтесь и помогите госпоже Настоятель найти там акт, в котором слово «геодезист «выделено синим цветом».

Настоятель не стал возражать. К. он не разрешил, помощникам разрешил, они тоже сразу бросились к бумагам, но больше для вида, как крысы в ведре, копались в куче, чем искали, и, пока один читал письмо, другой всегда вырывал его у него из рук. Женщина, напротив, стояла на коленях перед пустым ящиком, она, казалось, даже не смотрела на него, во всяком случае, свеча стояла очень далеко от неё.

— Помощники… — сказал настоятель с самодовольной улыбкой, как будто всё происходило по его воле, но никто не мог даже предположить этого, — Помощники… Они доставляют вам неудобства, но ведь это ваши собственные помощники, не так ли?

— Нет! — холодно сказал К., — они… приблудные собаки!

— Как же так получилось, что, как вы говорите, они приблудились к вам? Что вы имеете виду? К вам их назначили? Они прикреплены к вам?

— Ну что же, вы близки к истине, их назначили! Прикреплены! — сказал К., — Впрочем, они могли бы с таким же успехом сойти ко мне с небес, так что их появление у меня под боком было сделано крайне необдумано!

— Ой ли! Ничего необдуманного здесь не происходит! — сказал староста, даже забыв о боли в ноге, и сел прямо.

— Ничего! — сказал К., — А как обстоят дела с моим призванием?

— Вероятно, ваше призвание тоже рассматривалось обдуманно, — сказал староста, — просто вмешались непредвиденные обстоятельства, и я сейчас же докажу вам это по документам!

— Документы, конечно, не будут найдены! — иронично сказал К.

— Не найдены? — воскликнул настоятель, — Мицци, пожалуйста, ускорь поиски! Однако я могу начать с того, что расскажу вам эту историю даже без бумаг. На указ, о котором я уже говорил, мы с благодарностью ответили, что геодезист нам не нужен. Однако этот ответ, похоже, был возвращён не в первоначальный отдел, я буду называть его отделом А, а по ошибке в другой отдел В. Таким образом, отдел А остался без ответа, но, к сожалению, Б также получил не весь наш ответ; будь то, что материалы дела остались у нас, будь то, что они были утеряны по дороге — и в самом отделе, их конечно, нет, я ручаюсь за это, — во всяком случае, в отдел Б поступил только один конверт с документами, на котором не было ничего, кроме того, что, к сожалению, в нём не было ничего, кроме обложки, что указывало бы на то, что лежащая в нём бумага, к сожалению, была но на самом деле актом о вызове геодезиста, который отсутствовал. Тем временем Отдел А ждал нашего ответа, у него действительно накопились замечания по этому вопросу, но, поскольку, по понятным причинам, это происходит очень часто и должно происходить с точностью всех процедур, референт рассчитывал, что мы ответим и что он либо вызовет инспектора, либо, при необходимости, продолжит с нами достойную переписку по этому вопросу. В результате он пренебрёг всеми замечаниями и предостережениями, и все это было благополучно им забыто. Но в отделе Б дело дошло до докладчика, известного своей добросовестностью, итальянца по имени Сордини; даже мне, посвященному, непонятно, почему человек с его способностями остается там десятилетими в почти подчинённом положении. Этот Сордини, конечно же, отправил нам обратно пустой конверт с документами в качестве дополнения. Но с тех пор, как отдел А впервые написал это письмо, прошло уже много месяцев, если не лет; понятно, потому что, если, как гласит правило, какое-либо дело идет правильным путем, оно поступает в его отдел не позднее, чем через день, и выполняется в тот же день; но если он однажды сбивается с пути и выбывает из графика — и он должен, при превосходстве организации, формально пойти по ложному пути с усердием искать, иначе он его не найдёт, — тогда, конечно, это займёт очень невесть сколько много времени. Поэтому, когда мы получили оценку Сордини, мы могли вспомнить этот вопрос только очень смутно, нас тогда было только двое для проворачивая этой работы, Мицци и я, учитель тогда ещё не был назначен, копии мы хранили только по самым важным вопросам, короче, мы могли ответить только очень неопределённо, в общем ключе, что мы ничего не знаем о таком призвании и что в геодезисте у нас нет нужды!.. Но, — прервал себя староста, как будто зашёл слишком далеко в своем рвении рассказать или, по крайней мере, возможно, что он понял, что действительно зашёл слишком далеко, — разве вам не надоедает эта история?

— Нет! — сказал К., — Она развлекает меня!

На что настоятель холодно сказал:

— Я рассказываю вам это не для забавы!

— Меня развлекает только то, — сказал К., — что я получаю представление о нелепом клубке обстоятельств, который теперь определяет существование человека!

— Вы еще не получили никакого представления, — серьезно сказал настоятель, — и я могу рассказать вам много больше. Разумеется, наш ответ не удовлетворил Сордини. Я восхищаюсь этим человеком, хотя для меня он — сущее мучение. Он не доверяет никому, даже если, например, не доверяет никому из бесчисленного множества служащих! Когда он встречает человека, которому больше всего доверяет, он начинает ему не доверять при следующей же возможности, как если бы он его совсем не знал, или, что более правильно, как если бы он знал его как тряпку. Я считаю, что это правильно, чиновник должен поступать так; к сожалению, я по своей природе не могу следовать этому принципу, вы же видите, как я всё открыто излагаю вам, постороннему человеку, я просто не могу иначе. Сордини, напротив, сразу же отнёсся к нашему ответу с недоверием. Теперь развернулась большая переписка. Сордини спросил, почему мне вдруг пришло в голову, что геодезиста не следует назначать; я ответил, пользуясь отличной памятью Миззи, что первое предложение было сделано по должности (о том, что это был другой отдел, мы, конечно, давно забыли); Сордини, напротив, сказал: почему я решил не назначать геодезиста? Я, в свою очередь, говорю: потому что я вспомнил об этом геодезисте, то есть о вас, только сейчас; Сордини отреагировал: это очень странно; я ответил: это совсем не странно в связи с таким затянувшимся делом; Сордини: Это было бы странно, потому что приписка, которую я вспомнил, не существует; я: конечно, ее не существует, потому что весь акт утерян; Сордини: но ведь должна была быть записка относительно той первой приписки, но её не существует. Тут я запнулся, ибо я не смел ни утверждать, ни доказывать, что в самом отделе Сордини произошла ошибка. Возможно, вы, господин инспектор, мысленно упрекаете Сордини в том, что рассмотрение моего заявления должно было побудить его, по крайней мере, обратиться с этим вопросом в другие департаменты. Но как раз это было бы неправильно, я не хочу, чтобы этот человек оставался тёмным пятном даже в ваших мыслях. Принцип работы органа заключается в том, что вероятность ошибки вообще не принимается во внимание. Этот принцип оправдан прекрасной организацией всего, и он необходим, если мы хотим добиться максимальной скорости выполнения поручений. Так что Сордини вообще не разрешалось обращаться в другие отделы, кстати, эти отделы даже не ответили бы ему, потому что сразу поняли бы, что речь идет об исследовании возможности «ошибки», что есть абсолютное табу…

— Позвольте, господин настоятель, я прерву вас вопросом, — сказал К. — разве вы не упоминали ранее о контрольном органе? Хозяйство тут, как мне представляется, ведётся на таком уровне, что при мысли о том, что контроль над всем этим отсутствует, становится страшно!

— Вы слишком строги! — сказал староста,. -Но умножьте свою строгость в тысячу раз, и она всё равно будет ничем по сравнению со строгостью, которую власть применяет к самой себе. Только совершенно незнакомый человек может задавать вопросы, подобные вашему.. Существуют ли контролирующие органы? Есть одни только контролирующие органы. Правда, им не суждено обнаруживать ошибки в грубом смысле этого слова, потому что ошибок не бывает в принципе, и даже если однажды произойдёт ошибка, как в вашем случае, кто может окончательно сказать, что это ошибка.

— Это что-то новенькое! — воскликнул К.

— Для меня всё это что-то очень старенькое! — сказал староста. Я не сильно отличаюсь от вас в убеждении, что произошла ошибка, и Сордини тяжело заболел в результате отчаяния по этому поводу, и первые контрольные органы, которым мы обязаны обнаружением источника ошибки, также втайне признают ошибку. Но кто может утверждать, что вторые контрольные органы выносят такие же суждения, третьи — и продолжают выносить другие?

— Может быть, — сказал К. — я бы предпочёл не вдаваться в подобные рассуждения, я тоже впервые слышу об этих контрольных органах и, конечно, пока не могу их понять. Только я считаю, что здесь следует различать две вещи: во-первых, то, что происходит внутри офисов и что затем может быть так или иначе воспринято официально, и, во-вторых, моя реальная личность и жизнь, я, который нахожусь вне офисов и которому угрожает нарушение со стороны офисов, которое было бы настолько бессмысленным, что я не мог бы этого сделать, и, во-вторых, то, что происходит внутри офисов, и то, что может быть воспринято так или иначе официально, и, во-вторых, моя реальная личность, я, который нахожусь за пределами офисов и которому угрожает нарушение со стороны офисов, было бы настолько бессмысленным, что я все еще не могу поверить в серьезность опасности. Вероятно, к первому относится то, что вы, господин настоятель, рассказываете с таким поразительным, необычайным знанием дела, но я хотел бы услышать и о себе!

— Я тоже подхожу к этому! — сказал староста, — но вы не могли бы это давно понять, если бы я не выдвинул ещё кое-что. Уже то, что я упомянул сейчас контрольные органы, было преждевременным. Итак, я возвращаюсь к разногласиям с Сордини. Как уже упоминалось, моя защита постепенно ослабевала. Но если у Сордини есть хоть малейшее преимущество перед кем-либо, он уже победил, потому что теперь его внимание, энергия, присутствие духа ещё более возросли; и для атакованного он ужасен, а для врагов атакованного — он — великолепное зрелище. Только потому, что в других случаях я тоже сталкивался с этим последним, я могу рассказать о нём так, как я это делаю. Кстати, мне ни разу не удавалось увидеть его лично, он не может спуститься, он слишком загружен работой, его комната была описана мне так, что все стены с колоннами закрыты большими стопками папок, сложенных одна на другую, это как раз те документы, которые Сордини в настоящее время разрабатывает, умножая и без того огромный архив, и так как пачки документов постоянно вынимаются и вставляются, и всё это происходит в большой спешке, эти колонны постоянно рушатся, и именно этот непрерывный, последовательный грохот стал характерным для кабинета Сордини. Что ж, Сордини — рабочий законности и порядка, и к самому маленькому делу он относится с таким же вниманием, как и к самому важному!

— Вы, господин староста, — сказал К., — всегда называли моё дело одним из самых мелких, и всё же оно очень занимало многих чиновников, и если поначалу оно было очень мелким, то благодаря усердию чиновников, подобных господину Сордини, оно превратилось в большое дело некоего «К.», сожалению, и очень против моей воли, потому что моё стремление заключается не в том, чтобы создавать и разваливать большие, касающиеся меня колонны документов, а в том, чтобы спокойно работать маленьким геодезистом за маленьким чертёжным столом!

— Нет, — сказал староста, — это не большое дело. В связи с этим у вас нет оснований для судебного иска, это одно из самых мелких дел среди мельчайших. Объём работы не определяет ранг дела, как я понимаю, вы всё ещё далеки от понимания власти, если так считаете. Но даже если бы дело дошло до объёма работы важнейших дел, ваш случай был бы одним из самых незначительных, а обычные случаи, то есть случаи без так называемых ошибок, дают гораздо больше и, конечно, гораздо более плодотворный результат. Кстати, вы ведь до сих пор ничего не знаете о той реальной работе, которую вызвало ваше дело, о которой я сейчас и хочу рассказать.

Сначала Сордини вывел меня из игры, но пришли его чиновники, и в усадьбе ежедневно проводились протокольные допросы уважаемых прихожан. Большинство держалось вместе со мной, только некоторые запинались; вопрос об обследовании земли и обмерах близок крестьянам, они были свидетелями тайных афёр и несправедливостей, более того, нашли проводника, и Сордини пришлось извлечь из их показаний уверенность в том, что, если бы я поднял этот вопрос в муниципальном совете, не все были бы против назначения землемера. Таким образом, само собой разумеющееся предположение — а именно, что геодезист не нужен — было сделано, по крайней мере, по сомнительным основаниям.

Особенно отличился в этом некий Брунсвик — вы, вероятно, его не знаете, — он, может быть, и не плох, но глуп и фантастичен, он шурин Ласемана.

— Кожевника? — спросил К., вспомнив бородача, которого он видел у Ласеманна.

— Да, это он самый! — сказал настоятель.

— Я также знаю его жену! — сказал К., немного взволнованный.

— Это вполне возможно! — сказал староста и замолчал.

— Она красивая! — сказал К., — Но немного бледная и болезненная. Она, наверное, из замка?

Это было сказано наполовину вопросительно. Староста посмотрел на часы, налил лекарство на ложку и поспешно проглотил.»

— Вы, наверное, знаете в замке только служебные помещения? — грубо спросил К.

— Да! — сказал настоятель с ироничной, но благодарной улыбкой. Они же и самые важные. А что касается Брунсвика, то, если бы мы могли исключить его из общества, мы почти все были бы счастливы, и сам Ласеманн ещё в большей степени. Но в то время Брансуик приобрел кое-какое влияние, хотя он и не оратор, но крикун, каких мало и этого некоторым достаточно. Так получилось, что я был вынужден передать это дело муниципальному совету, что, кстати, поначалу было единственным успехом Брунсвика, потому что, конечно, муниципальный совет подавляющим большинством голосов ничего не хотел знать об этом геодезисте.

Прошли годы, но все это время дело не утихало отчасти благодаря добросовестности Сордини, который пытался исследовать мотивы как большинства, так и доводы оппозиции с помощью самых тщательных опросов, отчасти из-за глупости и амбиций Брансуика, который считал, что большинство — это не то, что нужно, а то, что нужно — мнение власти, у него были различные личные связи с властями, которые он приводил в движение с помощью всё новых и новых измышлений своего воображения. Однако Сордини не был обманут Брунсвиком, ну, правда, как мог Брунсвик обмануть Сордини? — Но чтобы не быть обманутым, потребовались новые исследования, и ещё до того, как они были закончены, Брунсвик снова придумал что-то новенькое, он очень подвижен, да, его глупость чудовищно активна.

А теперь я хотел бы остановиться на одной особенности нашего государственного аппарата…

В соответствии со своей пунктуальностью, он также чрезвычайно чувствителен. Когда вопрос рассматривается очень долго, может случиться так, что в непредсказуемом и, как правило, очень правильном, месте, которое впоследствии невозможно будет обнаружить, внезапно, как молния, возникает решение, которое, хотя в большинстве случаев и очень правильное, в конце концов всё же произвольно завершает дело… Как будто аппарат власти не выдерживает напряжения, многолетнего напряжения, вызванного одним и тем же, возможно, незначительным по сути вопросом, и принимает решение самостоятельно, без помощи чиновников.

Конечно, в данном случае, чуда не произошло, и, несомненно, какой-то чиновник написал заявление или принял неписаное решение, но в любом случае, по крайней мере, мы, отсюда, даже из офиса, не можем установить, какой чиновник принял решение по этому делу и на каких основаниях. Только органы контроля обнаружат это гораздо позже; но мы больше не узнаем об этом, и, кстати, тогда это вряд ли кого-то ещё кого-либо взволнует. Теперь, как я уже сказал, именно эти решения чаще всего являются прекрасными, их беспокоит только то, что, как обычно бывает, люди узнают об этих решениях слишком поздно и поэтому всё ещё страстно продолжают обсуждать давно решённые вопросы. Я не знаю, было ли принято такое решение в вашем случае — некоторые говорят за, некоторые против, но если бы это произошло, то им было бы послано обращение, и они совершили бы большое путешествие сюда, на это ушло бы много времени, а между тем Сордини всё ещё работал бы здесь до изнеможения над одним и тем же делом, интриговал Брансуика, и я был бы измучен обоими.

Я только намекаю на эту возможность, но точно знаю следующее: контрольное управление тем временем обнаружило, что из отдела А в муниципалитет много лет назад поступил запрос о землемере, но ответа до сих пор не дано. Меня снова спросили об этом, и теперь, конечно, всё прояснилось, отдел А удовлетворился моим ответом, что геодезист не нужен, и Сордини был вынужден признать, что он не отвечал за это дело и, конечно, безвинно, проделал так много бесполезной, изнурительной работы. Если бы, как всегда, новая работа не давила со всех сторон, и если бы не ваш случай, который был очень маленьким — можно сказать, самым маленьким среди мельчайших, — мы бы, наверное, все вздохнули с облегчением, я думаю, даже сам Сордини. Только Брунсвик ворчал, но это было просто смешно. А теперь представьте себе, господин инспектор, мое разочарование, когда теперь, после счастливого завершения всего этого дела, и с тех пор снова прошло много времени, вдруг возникают какие-то проблемы, и кажется, что всё должно начаться сначала. То, что я твердо решил ни в коем случае не допускать этого, поскольку это зависит от меня, вы, наверное, понимаете?