РВДКУ. Последний выпуск империи

Второго августа, в День ВДВ, кто-то из курсантов смастерил Вафлику по размеру тельняшку. Он был совсем не против носить этот десантный атрибут и с удовольствием бегал по плацу, совершенно не пытаясь от него избавиться. Все училище в это время стояло в строю, ожидая генерала. Заместитель начальника училища, подполковник В., увидел происходящее безобразие и раздраженно крикнул: «Почему собака на плацу?». Несколько человек побежали ловить Вафлика. Он сначала с успехом увиливал от нападавших. Потом, сделав с гордым видом еще один круг почета, все-таки понял, что рано или поздно получит физическое «замечание», и быстро скрылся из виду. Дальше праздничные мероприятия пошли по утвержденному плану.

Глава 6. Прыжки

Прыжки с парашютом и подготовка к ним – неотъемлемая часть жизни курсанта-десантника. Первый прыжок мы осуществили в учебном центре уже в первый месяц учебы. Недели две изучали парашюты (основной – Д-6 и запасной – З-5), страхующие приборы (ППК-У и АД-3-УД), а также этапы укладки, действия парашютиста перед прыжком, на борту самолета, в воздухе и при приземлении. Полдня почти ежедневно отводилось на укладку парашютов. Для этого курсантов разбивали по парам. Купола укладывали, затем распускали, и все начинали заново. После полученной накануне изрядной порции физической нагрузки такое времяпрепровождение казалось отдыхом.

Практические действия отрабатывались на предпрыжковой подготовке. В нее входили упражнения на трамплинах, стапелях, макете самолета и дорожке для укрепления голеностопов. Вся эта утварь и многое другое находилось в учебном центре на воздушно-десантном комплексе (ВДК). Кстати говоря, за время учебы я ни разу не прыгал с парашютной вышки. Не могу сказать почему: потому что не попал на это мероприятие или потому, что его вообще не проводили. На лопинг – специальный снаряд, похожий на качели, позволяющий осуществлять вращение в двух плоскостях, как и на гимнастическое колесо, – нас тоже никогда не загоняли. Массовые их использование я видел только в документальных фильмах. Многие, в том числе и я, сами пробовали покрутиться на этих тренажерах, полезных для развития координации и вестибулярного аппарата. Но это так – ради интереса или чтобы сфотографироваться и затем побравировать своей удалью во время очередного отпуска дома.

Процесс предпрыжковой подготовки, дабы излишне не утруждать читателей, описывать не буду. Причастные к прыжкам его вряд ли забыли, а остальные могут почерпнуть сведения о нем в доступных источниках. Для вторых скажу только, что предпрыжковая подготовка, особенно для молодого бойца, – физически довольно утомительное занятие.

Наконец, мы освоили и отработали все необходимое, чтобы жизнь для тех из нас, кто прыгал впервые, смогла разделиться на «до» и «после». Долго ждать не пришлось. На первый прыжок роту подняли рано утром – было еще совсем темно. На небесном своде ярко мерцали звезды, наблюдавшие сверху за нашей земной суетой. Скоро мы станем немного ближе к ним, пусть и на время. Погода стояла почти безветренная – это нам на руку. Одетые в десантные комбинезоны и шлемы, со стропорезами в руках, отправились на склад. Получили на складе парашютные сумки с парашютами (вес одного комплекта – шестнадцать с половиной килограммов). Каждый внимательно, насколько это возможно при тусклом свете, проверил на своей сумке оттиск печати, вдавленной в пластилин. Если он нарушен – твой прыжок отменяется. Вряд ли кто-то из нас желал для себя такой участи. На этот раз, впрочем, как и во все последующие, все было в норме. Погрузили баулы за спину, как рюкзаки, и стройными рядами потопали на аэродром. До него километра полтора – полезная разминка перед прыжком. Особо «удачливым» пришлось нести две сумки – за себя и еще за кого-то из офицеров батальона. Визуально они отличались от остальных, как двугорбые верблюды от одногорбых. Нелегкая ноша давила на спину, из-за чего курсанты, подобно кораблям пустыни, при ходьбе сгибали шеи к земле.

К слову, как-то наш незабвенный сержант Александр Г. поспорил, что он один дотащит парашюты всего отделения – десять комплектов – со склада на площадку ВДК. Расстояние – метров пятьсот. Как потом оказалось, самое трудное было – навесить все сумки на Саню. Некоторые из них упорно не хотели держаться и съезжали с его могучего (без преувеличения) торса. Издали он стал похож на небольшую гроздь очень крупного, но пока еще зеленого винограда. Несмотря на возникшие трудности, все парашюты были перемещены из пункта А в пункт Б. Спор Саня выиграл безоговорочно. Награда за победу не предполагалась – просто спортивный интерес. Это был не последний «подвиг Геракла». Его почему-то тянуло к подобным рекордам. Жаль только, что рубрики «А вам слабо!», как, впрочем, и самой позднее ставшей популярной телепередачи, еще не существовало. Хотя, снимать тоже не на что было (пленочные фотоаппараты – не в счет).

Но вернемся к временно прерванной цепочке повествования. Первый прыжок все-таки – он навсегда уже останется первым, как первая любовь, и поэтому достоин особого внимания. Вопреки ожиданиям, не скажу, что он особенно врезался в мою память. Запомнились лишь отдельные моменты и какие-то детали.

Пришли на полевой аэродром. Слева от него, у леса, нашел себе место для отдыха заслуженный «пенсионер» Ан-12. На взлетной полосе маневрировали «кукурузники» – Ан-2. Именно с этой машины мы должны совершить столь важный для нас прыжок. Уже светало. Одновременно с зарей по земле прокатилась утренняя свежесть. Пока солнце не сменило свой ярко-красный цвет на золотой, было довольно прохладно. Десантный комбинезон, надетый, если не считать трусов и тельняшки, на голое тело, уже успевшее остыть от небольшого перехода, грел не очень. Быстро прошли все линии осмотра и ждали своей очереди на посадку в самолет. Успели даже сфотографироваться.

Наконец, дождавшись заветной команды, направились по взлетной полосе к Ан-2 с фюзеляжем защитного цвета и большой красной звездой на киле. Выпускающий, стоявший у дюралевого трапа, привычным движением правой руки подсаживал каждого, взбирающегося в салон. Вот мы и на борту.

В своей корабельной группе я оказался первым. Может, это и лучше. Бояться нельзя – за твоей спиной товарищи, все смотрят на тебя. Полет длился несколько минут. По сигналу встал, приготовился к отделению и ждал команду выпускающего: «Пошел!». Казалось, что ее долго нет. От ожидания сердце томилось и отдавало странным размытым ощущением в левом подреберье. Зато появилось время, чтобы через открытый дверной проем самолета разглядеть землю. Высота почему-то не пугала. Внизу все казалось каким-то ненастоящим, игрушечным, похожим на умело сделанный макет местности. Красиво: зеленые пятна леса, расползшиеся по земле, ровные прямоугольники полей, плавные изгибы дорог! Но созерцание этого великолепия не отвлекало от главного – предстоящего события. Мысли в голове возникали примерно такие: «Чему быть – того не миновать!» или: «Помирать – так помирать!». Возникло желание поскорее выпрыгнуть, пересечь этот рубеж – не столько физический, очерченный бортом самолета, сколько психологический.

Как прошло само отделение, не очень помню. Скорее всего, вывалился, как мешок. А вот приземление прекрасно отпечаталось в памяти. Я забыл вытащить стропы управления (их слабина заправляется под резиновыми шлевками на свободных концах парашюта). Пока разобрался, где на земле стрелка, указывающая направление ветра, подруливать стропами управления уже было поздно. Пришлось, как тренировались на стапелях, сложив руки крест-накрест, развернуть тело по ветру с помощью лямок парашюта. Но как только ноги коснулись земли, я почему-то бросил лямки, и подвесная система начала раскручивать меня в обратную сторону. Словом, при приземлении ударился головой. Возможно, поэтому десантники шутят, что лишний удар о землю ума не прибавляет. К счастью, прыгали на сравнительно мягкую площадку приземления Житово, представлявшую собой скошенное пшеничное поле, да и шлем вполне надежно защищал голову. Вот таким был мой первый не совсем удачный опыт парашютиста.

Состояние перед первым прыжком и во время него, очевидно, у всех разное. Многое зависит от характера человека, его жизненного опыта и еще Бог знает от чего. Все очень субъективно. У кого-то становятся ватными ноги, а у иных голова, словно в тумане. Однажды видел, как во время первого прыжка приземлялись африканцы, обучавшиеся на спецфакультете. Некоторые из них, в состоянии эйфории, кричали, пели, размахивали ногами и, забыв свести их перед приземлением, шлепались о матушку-землю пятой точкой, подскакивая от сильного удара.

Говорят, что чаще запоминается второй прыжок, так как делаешь ты его уже более осознанно. И страх появляется уже осознанный, а не такой, как в первый раз – от неизведанного.

Не помню, второй или третий прыжок мы уже осуществляли с рюкзаком (РД-54) и личным оружием – автоматом, ручным пулеметом, гранатометом – у кого что. Оружие помещалось в чехол и определенным образом швартовалось к десантнику. Прыжки с оружием по-боевому – без чехла – происходили гораздо позже.

Опишу один эксцесс, произошедший со мной в этот период. В нашу корабельную группу поставили прапорщика Вячеслава Ш., учившегося в другом взводе. Слава был килограммов на десять-пятнадцать легче меня (я – под восемьдесят), но стал во главе нашей группы. В чем тут проблема? Сейчас поясню. Перед прыжком десантники ранжируются для посадки в самолет не по росту, как в строю, а по весу. Как говорят в ВДВ: «Становись по ранжиру – по весу, по жиру». Это делается для того, чтобы тяжелый парашютист не догнал в воздухе выпрыгнувшего перед ним более легкого товарища. Что может случиться, вы, думаю, догадываетесь.

В общем, я корректно сообщил более опытному в делах десантирования прапорщику, отслужившему уже не один год в ВДВ, о своих физических параметрах, хотя это и так было видно невооруженным глазом. На мое замечание тот ответил: «Зато я старше по званию». Противоречить ему я не стал. Впоследствии это отклонение от правила чуть не привело к катастрофе.

Пришлось прыгать вторым. Как только купол раскрылся, я быстро спрятал звено ручного раскрытия в карман на подвесной системе и начал осматриваться. Поднял голову к небу – все в норме. Посмотрел по сторонам, затем вниз. Буквально в метре от своих ног я обнаружил чей-то купол. Через полюсное отверстие на нем я различил лицо все того же прапорщика, осматривавшегося после раскрытия основного парашюта. Тут же (согласно инструкции) я стал кричать, сообщая, какие концы подвесной системы ему следует тянуть, чтобы разойтись со мной в воздухе. За это короткое время я уже начал постепенно погружаться в находящееся подо мной полотно, и мне пришлось поджать ноги, чтобы его не смять. Разойтись сразу не получилось. Парашюты отказывались нам повиноваться. Но вдруг, в последние мгновения, словно друзья, пожавшие друг другу руки, расцепились и отправились восвояси. Если бы этого не случилось, мой купол непременно бы погас, так как под ним образовалась мертвая зона, и я бы, будто чугунная гиря в перину, погрузился в купол Славы. Ввести в действие в таком положении запасной парашют нам обоим было бы очень сложно, да и времени уже практически не оставалось. К нашему счастью, все благополучно обошлось.

Вячеслав, едва приземлившись, подбежал ко мне с округлившимися от возбуждения глазами. Он, видимо, при снижении упустил меня из виду и не знал, чем для меня закончился прыжок. Убедившись, что со мной все в порядке, Слава наконец успокоился.

Надеюсь, эта история будет хоть для кого-то поучительной. В воздухе нет ни младших, ни старших, и законы физики для всех одинаковы!

Следующим знаковым для всех нас стал прыжок с военно-транспортного самолета Ил-76. Он был четвертым по счету и запомнился мне, наверное, больше, чем все остальные. Предпрыжковая подготовка, помимо прочего, теперь включала в себя отработку отделения и приземления на высотном тренажере УТП-76. Он действительно соответствует своему названию – высотный, и прыгать с него в первый раз было… ну, скажем так, казалось небезопасным. Десантник за свободные концы макета парашюта подсоединяется карабинами к специальной каретке, которая роликами входит в направляющую тренажера. По ее пологой траектории он стремительно скользит к земле. Все это сопровождается сильным грохотом трущихся друг о друга металлических частей. Приземление достаточно жесткое, поэтому место для него засыпано песком. Кроме этого, чтобы приземляющийся не зарылся в буквальном смысле носом в песок, два человека – страхующие – перегораживают траекторию его движения широкой лентой. Кто-то, с присущим десантникам черным юмором, мило назвал эту ленту «трупоулавливателем».

Настал день «Д». На аэродром, на этот раз – Дягилево, приехали очень рано, по крайней мере раньше, чем обычно для прыжков с Ан-2. В кромешной темноте самого аэродрома еще не было видно. Следом подъехали бортовые «Уралы» с погруженными в открытые кузова парашютными сумками. Под светом фар занялись их разгрузкой. Каждый нашел по номеру свой комплект парашютов, извлек их из сумки, сложив ее затем прямоугольником и поместив под резинки запаски с тыльной стороны. Ровными рядами выставили на укладочные полотнища парашюты в козлы, оперев их друг о друга таким образом, чтобы они не упали. Дальше пришлось долго ждать, пока появились члены экипажа, провели все необходимые перед полетом процедуры и прогрели двигатели. Все это, по нашим десантным меркам, они проделали не спеша, я бы даже сказал: «по-граждански обыденно». Длительное ожидание еще больше добавляло тревожности в душе. Наконец, мы прошли все этапы проверки и на рассвете направились к крылатой машине. Уже при подходе к самолету я почувствовал, что меня трясет неуловимый, незаметный постороннему взгляду, какой-то внутренний озноб. При этом температура воздуха была вполне оптимальная. Предыдущие прыжки не вызвали во мне такого волнения. Очень впечатляюще выглядел огромный самолет, раскрывший для нас свое посеченное шпангоутами чрево, начиненное различным оборудованием, назначение которого мне было пока непонятно.

До этого я летал только на гражданских комфортабельных самолетах с красивой внутренней обшивкой и мягкими сиденьями. Здесь все было иначе – очень аскетично, но при этом функционально. Разбег, взлет, полет также казались не такими, как на гражданских лайнерах. Совершенно другие ощущения. Думаю, что пассажиры парусного фрегата «Авраам Линкольн», попавшие на «Наутилус», вряд ли были ошарашены больше, чем я, впервые увидев перед собой грозную машину. Недаром же поется: «И грозный самолет – наш отчий дом». Скорость Ил-76 при десантировании составляет от двухсот шестидесяти до четырехсот километров в час. Несмотря на высокую скорость в первые секунды стабилизированного снижения, когда купол еще не начал выходить из ранца, кажется, что время почти остановилось и самолет медленно проплывает над головой. Ощущения были удивительными. Затем – мощный рывок за спиной, как будто рука неведомого великана схватила и резко дернула за шиворот. И через секунду воздух с шумом наполнил купол. Парашют сработал штатно, приземление прошло успешно.

К прыжкам с Ила мы относились очень ответственно, так как сложность их гораздо выше, чем с Ан-2, соответственно, и риски другие. Но не всегда они проходили гладко.

Однажды, это было снежной зимой, при десантировании с Ила несколько человек нашего батальона (с десяток, а может, и больше) приземлились на лес. То ли имела место ошибка штурмана, то ли направление ветра резко изменилось – неизвестно. Ваш покорный слуга оказался в числе этих «счастливчиков». Осознание того, что я лечу на опушку леса, пришло практически сразу, и мне пришлось прилагать максимум усилий, чтобы отвести себя от деревьев. Не дотянув буквально метров десять, влетел в березу. Как положено, закрыл лицо предплечьями от веток. Обошлось без царапин. Береза имела два ствола, расходящихся от земли, и я «удачно» накрыл куполом обе ее кроны, а сам пролетел между ними. Вишу, как Буратино в подвале у Карабаса-Барабаса. До земли, а точнее, до снежного покрова, оставалось всего сантиметров двадцать. Попытался отстегнуть один ножной обхват, подтянувшись и держась свободной рукой за подвесную систему. Не могу – мешают утепленные штаны, в которые врезались карабины обхватов. Отстегнул запаску и попытался аккуратно сбросить ее себе под ноги. Получилось. Сверху кинул теплые десантные рукавицы из овчины. Оперся на эту конструкцию носком одной ноги и, пока она сильно не вдавилась в снег, успел отстегнуть левый ножной обхват. Дальше уже было проще.

К тому времени, когда я полностью освободился, подбежал парень из наряда по площадке приземления. Оценили ситуацию, синхронно задрав головы кверху. Пилить два здоровенных ствола? Бензопилы не было – к ночи, может, управимся. Пробовали залезть, сняв для удобства куртки, – дальше половины дерева не получается, не за что хвататься. К тому же фетровые сапоги – не самая лучшая обувь для таких занятий. Не очень веря в успех, попытались, стоя на земле, вдвоем стащить купол с крон. Стропы тянулись, как резина. К счастью, ветки гнулись хорошо, время от времени потрескивая и сыпля на нас в отместку всякой шелухой. Помучились минут десять, и все получилось. На следующей укладке тщательно осмотрел все части парашюта. Повреждений не было, если не считать оторванной с одной стороны стропы управления.

На зимних прыжках довольно часто происходили различные инциденты. Помню, как десятка полтора курсантов получили травмы при приземлении из-за неожиданно налетевшего сильного ветра. Многие расцарапали лица о наст. У купола парашюта большая парусность, и во время ветра он несет своего «пассажира», волоча по земле, как лошадь, пущенная галопом, привязанного к ней арканом человека. Примерно так, как это показывают в фильмах о Диком Западе. Самому остановить этот процесс очень трудно, если, конечно, на вашем парашюте нет звена расчековки подвесной системы, как, например, на Д-6 серии 4. Оно позволяет отцепить подвесную систему от купола с одной из сторон, и в результате этого тот гаснет сам собой. Но у нас в батальоне таких парашютов было мало. Безусловно, курсанты всегда проявляют солидарность и помогают погасить купол товарищу. Действовать тут нужно быстро: подбежать к куполу, поймать его за звено стабилизирующего парашюта и оттащить в сторону, противоположную направлению ветра. Эта задача представляется достаточно трудной даже летом, а уж тем более зимой, когда приходится бегать в теплой обуви по глубокому снегу.

Бывали в зимнюю пору в нашем батальоне и другие случаи, заслуживающие внимания. Проводились очередные прыжки с Ил-76. Я уже успешно приземлился, упаковывал купол в парашютную сумку и собирался направиться в пункт сбора. В этот момент над моей головой, чуть впереди, с характерным гулом пролетал очередной борт. Автоматически посмотрел вверх, чтобы еще раз полюбоваться этой незабываемой картиной. Только что началось отделение десантников от самолета. Раскрывающиеся купола оставляли за ним две белоснежные пунктирные дорожки. И вдруг я с подошедшим ко мне сокурсником заметили, что купол одного из десантников долго не раскрывается, и он камнем летит вниз, опережая товарищей, покинувших крылатую машину гораздо раньше него. Мешкать в такой ситуации нельзя. Те, кто был ближе, побежали к предполагаемому месту падения, надеясь поймать попавшего в беду парашютиста в растянутый укладочный стол (длинное матерчатое полотнище). Так как мы были слишком далеко, нам ничего не оставалось, как молча наблюдать за грозящей страшным исходом картиной. Напряжение нарастало с каждой секундой. До земли оставалось, может, метров двести, и купол наконец-то раскрылся. Как будто камень с сердца свалился.

Как потом выяснилось, курсант второго взвода нашей роты Николай Г. решил не открывать парашют вручную, а ждал, пока сработает страхующий прибор. Манеру эту он перенес, кажется, из Тульской дивизии, в которой служил срочку до поступления в училище. Смысл этой затеи был вот в чем. Некоторые молодые, неопытные бойцы дергали звено ручного раскрытия раньше, чем следовало, так как при отсчете времени (многие, наверное, слышали: «501, 502, 503») условные часы в голове у каждого тикают по-разному. И дело тут не в теории относительности, а в индивидуальных психологических качествах и небогатом опыте прыжков. Значительное нарушение интервала отделения (должен быть 0,7 секунды) повышает риск схождения парашютистов в воздухе. В общем, парни, как и герой этой истории, чтобы обеспечить нужный интервал времени, стали открывать ранец основного парашюта не вручную, как это положено, а страхующим прибором, который срабатывал автоматически ровно в установленное время.

Но на этот раз прибор не сработал. В нем, по-видимому, из-за разницы температур образовался, а затем замерз конденсат. Лед и нарушил работу прибора. При этом надо отдать должное нашему товарищу, не растерявшемуся в такой сложной ситуации, сохранившему хладнокровие и сумевшему ввести в действие основной парашют. И я пишу это не для красного словца. Действительно, когда к Николаю подбежали наши, возбужденные от увиденного, сокурсники, он казался абсолютно спокойным и, в отличие от них, вообще не выражал никаких эмоций. Вот такой характер и уверенность в себе!

Еще вполне частым явлением на прыжках и, как правило, зимой, была утеря обуви – сапог или валенок. Валенки, конечно, подвязывались через прорези лентой к голенищу, а на сапогах для регулировки имелась шнуровка – маленький предмет гордости всех десантников, так как такой «апгрейд» был только в ВДВ и спецназе. Тем не менее, время от времени, несмотря на принятые меры, у некоторых обувь все же слетала и планировала, вращаясь как бумеранг, издавая при этом резкий свист. Зимой такому недотепе, чтобы не отморозить ногу, приходилось подвязывать к ней свою шапку. А идти до пункта сбора порой далеко: целую версту, а может и более – площадка приземления размером два на пять километров. Тут надобно выбирать: или уши, или нога.

Очень странную ситуацию мне пришлось наблюдать во время стажировки в Пскове. Я как раз находился в наряде на площадке приземления и заметил, что один из солдат (курсанты тогда не прыгали) летит вниз головой. Купол при этом работал исправно. Причина такого странного положения парашютиста была в том, что он каким-то образом, получив вращение из-за турбулентности воздуха в первые секунды прыжка, зацепился ногой за одну или несколько строп. Удар о землю при приземлении достаточно сильный, и поэтому он мог привести к переломам костей черепа или позвоночника. Мы немедля схватили укладочный стол и побежали ловить им незадачливого солдата. Шансы поймать его таким способом невелики, но они все-таки есть. Не знаю, чем бы это закончилось, если бы наш боец буквально метров за пятнадцать от земли не отцепил ногу и не принял правильное положение тела.

На нашем курсе был случай, когда курсант, если не ошибаюсь, из девятой роты влетел в стропы товарищу. Первой, как обычно, прыгала седьмая рота, а затем наша и следом – девятая. Так как мы к этому времени приземлились и уже собрались в пункте сбора, нашей компании довелось с земли наблюдать развернувшуюся в небе картину. К счастью, оба купола работали нормально. Ребята сцепились друг с другом руками и держались так до самого приземления. Действовали они строго согласно инструкции, поэтому все и обошлось. После окончания прыжков комбат тут же построил батальон и выступил с пламенной речью, в ярких красках описывая произошедшее. Честно говоря, я так и не понял: хвалил он их или ругал? Помню только, что породнившиеся таким образом курсанты стояли перед строем с улыбками до ушей. Вот народ, – минуту назад был, возможно, на краю гибели, а сейчас настроение – лучше не бывает. Все хорошо, что хорошо кончается.

Наиболее сложными и опасными считаются прыжки в ночное время, а также с малых высот. Было дело – мне пришлось одновременно испытать и то, и другое. Прыгали в Сельцах, правда, с Ан-2, но это никак не умаляет сложности прыжка. Высота полета – четыреста пятьдесят метров (обычно: восемьсот – тысяча двести). В салоне самолета над световыми сигналами находится высотомер, и у меня, так как я сидел к нему близко, была возможность наблюдать за движением стрелки прибора. Выпрыгнул за борт – темно, хоть глаз выколи. Пока огляделся, нашел стрелу, выложенную из огней; смочив палец во рту, по-морскому определил направление ветра, развернулся по ветру – уже земля. Толком в небе побыть не успел. В целом – довольно экстремально. А курсантам девятой роты нашего батальона приходилось десантироваться с Ил-76 с высоты, достаточно близкой к ста метрам, – минимальная высота для прыжков с парашютом. Ввести в таких условиях в действие запасной парашют практически невозможно. Происходило это в День ВДВ на показательных выступлениях в Тушине. Все прошло в штатном режиме. Это пример высочайшего класса как работы летчиков, так и парашютистов.

Отдельно хочу отметить свой тринадцатый прыжок. Не потому, что цифра – «чертова дюжина», и не из-за того, что запомнился он лучше или был сложнее остальных. Рядовой прыжок с Ан-2. Если честно, самого прыжка я вообще не помню. Он памятен лишь тем, что меня в первый раз назначили выпускающим. Это было неожиданно, так как в нашем взводе учились ребята, у которых прыжков к тому времени насчитывалось в разы больше, чем у моей скромной персоны. Я, осознавая возложенную на меня высокую ответственность и в то же время робко надеясь на замену, поинтересовался у командира роты: «Почему назначили именно меня? Я же не самый опытный». Он ответил, что готовность к исполнению обязанностей выпускающего зависит не только от количества прыжков. Ну, надо – так надо. Спасибо за доверие. Волновался, конечно, как перед первым прыжком. До этого выпускающими у нас назначались только офицеры и прапорщики.