РВДКУ. Последний выпуск империи

В моем отделении случай был, когда истопник уснул и нечаянно закатился под нары. Туда, между кирпичными опорами, нужно еще умудриться залезть. Проснулся он – кругом темно. Испугался, подумал, что огонь погас. Резко попытался встать, чтобы поскорее растопить печку, и ударился головой о нары. Еще больше испугался. Почудилось ему спросонья, что помер он и лежит в гробу. От этого случая хоть вреда никакого – посмеялись все с утра, да и только. Но бывали сценарии и покруче.

В первом отделении нашего взвода однажды не смогли решить, кто за кем дежурит, – демократия во всей своей красе. Командир отделения, Саня Г., взял в урегулировании этой проблемы самоотвод, сказав, что ему пофиг, и он может без растопленной печки в верхней одежде спокойно выспаться. Следует отметить, что на дворе стояла ранняя весна, баловавшая первыми робкими оттепелями, но было не настолько тепло, чтобы отказаться от печного отопления. Подчиненные все же решили присоединиться к небрежно предложенному командиром эксперименту, тем более что в итоге каждому удастся поспать лишний час. Как выяснилось утром, идея оказалась так себе, и в жизнь ее больше воплощать никто не собирался. Уж лучше один час каждому не доспать, чем целому отделению всю ночь мерзнуть.

С натопленной печкой в палатке даже в двадцатиградусный мороз – хоть голышом ходи. А вот без печки – в ненастные осенние и весенние дни – становилось холодновато. Вот тогда и приходилось спать прямо в одежде, укрываясь одеялом, а иногда еще и плащ-палаткой сверху. Просушиться негде было, если только в каком-нибудь наряде. Обсыхать приходилось за счет тепла собственного тела. Дожди же шли довольно часто, как и подобает в средней полосе России.

Но, как говорится, нет худа без добра. В ненастной погоде Мещерской низменности также имелся свой плюс. В сильный дождь зарядка в лесу не проводилась, и можно было почти целый час подремать. Осознание этого делало сон еще слаще. Будет ли зарядка или нет, почти всегда безошибочно определяли на слух. Капли бьют по палатке барабанной дробью – значит, пока отдыхаем. Если дождь не сильный, звук совершенно другой – ждем команды дневального: «Подъем!» и «Выйти строиться на зарядку!».

Со временем жизнь в палаточном лагере становилась привычной. По сути, простая брезентовая палатка заменяла нам дом со всеми его атрибутами, пусть и сведенными к уровню минимальных человеческих потребностей.

Совсем иное дело – стоянка, разбитая за пределами учебного центра, что, к счастью, происходило исключительно в теплое время года. В этом случае лагерь сооружался из уже неоднократно упомянутых мною армейских плащ-палаток. Для одного жилища – на отделение – необходимо сшить стропой шесть плащ-палаток и еще двумя внутри накрыть землю. Стойками служили обычные алюминиевые лыжные палки, а деревянные колышки для натяжения строп заготавливались каждым взводом заранее. Спать в таком убежище было тесно. Размер плащ-палатки – метр восемьдесят на метр восемьдесят. Умножаем на два, делим на десятерых – получается всего тридцать шесть сантиметров на человека. Чтобы лечь на спину, места недостаточно, поэтому все укладывались на один бок. Если кто-то из спящих переворачивался, остальные синхронно, как по команде, меняли положение тела, так как спать впритык лицом к лицу не очень-то приятно. Чуть-чуть простора появлялось, когда кто-нибудь из отделения заступал в наряд.

В шатровых палатках места значительно больше, и жизнь в них, соответственно, была гораздо комфортнее. При этом каждое отделение старалось с помощью доступных средств еще хоть немного ее улучшить. Главные усовершенствования касались печки. В любом отделении появлялся специалист, умеющий при помощи фольги, утащенной со стрельбища, и каких-то хитрых манипуляций добиться того, чтобы буржуйка перестала коптить. В самом жилище приходилось что-то подшивать, прибивать, подкручивать… Курсанты девятой роты пошли еще дальше – срезали где-то длинный кусок двужильного изолированного провода и от ближайшего столба подключили свет в крайнюю от леса палатку. От этой палатки подключили вторую, потом следующую. Через некоторое время наш лагерь сиял в темноте, как Лас-Вегас. Несмотря на то, что провода были зарыты в землю, отсутствие световой маскировки позволило командованию батальона быстро вскрыть самовольное подключение и прекратить доступ курсантов к электроэнергии. Палаточный лагерь вновь стал соответствовать стандартам электробезопасности и маскировки. Наверное, если бы поблизости нашлись трубы, то наши Кулибины могли бы и водопровод в палатки проложить.

В отсутствие электричества для освещения внутреннего убранства использовались обычные парафиновые свечи. Но они тоже были небезопасны. Высушенный солнцем и ветром брезент воспламенялся как порох. Поставишь в угол палатки неаккуратно свечу – и вот он уже объят пламенем. Для того чтобы палатка сгорела полностью, в сухую погоду достаточно менее минуты. Жилье погорельцев отличалось от остальных латками, нашитыми поверх выгоревших дыр. До полного испепеления, кажется, ни разу не доходило.

Из других удобств – рядом с лагерем оборудован кирпичный туалет и организовано место для умывания. В морозную пору, когда вода замерзала, мы топили на печке снег в ведре и затем по очереди умывались. Ведро, также, как и лопата, пила и топор, полагалось каждому отделению. Без них в лесу не прожить.

Заготовкой дров занимались сразу же по приходе в лагерь. Пара человек в каждом отделении, пока остальные благоустраивали палатки, пилили и кололи дрова. Бревна для дров завозили организованно из лесничества. В противном случае мы бы весь лес в округе вырубили. Был однажды сбой в их заготовке: не то курсанты у лесника поленья стащили, или пилили лес не там, где положено. Одним словом, произошел конфликт, и нам перекрыли древесный трафик. Но без дров в лагере зимой жить невозможно, поэтому командование приняло вынужденное решение разобрать на дрова дачу Анны Снегиной – так мы ее тогда называли. Тут нужно немного пояснить, хоть мне и придется увести нить повествования, казалось бы, в другую сторону.

Места, о которых пойдет речь, являются есенинскими. Великий русский поэт Сергей Есенин родился в селе Константиново – это всего в нескольких километрах от нашего учебного центра. В селе есть два музея: реконструкция избы, где проживал поэт, и его дом-музей – бывшая усадьба местного помещика, в дочь которого он был влюблен в ранней молодости. О своей первой любви Есенин написал поэму «Анна Снегина». Прототипом главной героини как раз является Лидия Кашина – та самая дочь помещика.

Дача этого помещика, в отличие от его дома, находилась по другую сторону Оки, на территории, переданной впоследствии нашему учебному центру. Представляла она собой типичную барскую резиденцию тех лет с мезонином и пристройками. Перед загородным имением когда-то даже бил фонтан, остатки которого в дни нашей молодости еще можно было найти в зарослях высокой травы. Какое-то время дача эта служила в качестве дома отдыха для офицерского состава, а затем, по старости, пришла в негодность. Стены ее были построены из бревен. Их-то и решили пустить на дрова.

Ответственное дело по разрушению объекта, возможно, имевшего историческую или культурную ценность, поручили курсантам нашего взвода. Я со своими товарищами, каюсь, принял в этом деянии непосредственное участие. Надо сказать, что раньше умели строить – на бревнах совершенно отсутствовали следы гниения или шашеля. Рассказывали, что столетние кирпичи от фундамента садоводы потом растащили себе на дачи. Кирпич, хоть и имел следы коррозии, но на каждом отчетливо просматривалось заводское клеймо. Был он очень крепким. Мы ради интереса и совершенно безрезультатно бросали один кирпич на другой с высоты человеческого роста – только звон слышался при ударе, даже трещин от соударения не возникало.

Разобрали мы это довольно большое двухэтажное строение втроем при помощи ломов, топоров и двуручных пил всего за несколько дней. Короче говоря, задачу по заготовке дров на этом этапе мы выполнили, а позже, видимо, и проблему с лесничеством как-то урегулировали.

Запас дров, как я уже писал, находился в каждой палатке. Размещался он справа от прохода. Концы поленьев из эстетических соображений выравнивались, чтобы одни из них не выпирали дальше других. Красота – это страшная сила! В этом месте настоящие ценители прекрасного определенно меня поймут.

На первом курсе мы пытались таскать из котельной крупные куски угля, но потом отказались от этой затеи. Горит он, естественно, долго и температуру дает высокую, но сажи от него… Утром выходишь с голым торсом на умывание – голова черная, как у шахтера, а все, что ниже середины шеи, – как у Белоснежки. Про подворотничок даже и не говорю: он от копоти становился грязным моментально. Да! В лесу также ежедневно необходимо было подшивать воротник, бриться, чистить обувь, натирать до блеска ременную пряжку и все такое. Молодцеватый вид никто не отменял, как, впрочем, и утренний осмотр.

В палатках, как и в казарме, почти всегда был идеальный порядок. Полотенца, мыльно-рыльные принадлежности, рюкзаки, офицерские сумки и прочее – все лежало аккуратно и ровно, не нарушая симметрии. К заправке кроватей, конечно, предъявлялись не такие строгие требования, как в Рязани, но место нашего лежбища имело тоже вполне приличный вид. Кстати, одной из немногих привилегий, в отличие от городских квартир, была возможность днем сидеть на постелях. Табуретки ведь в палатках отсутствовали. Пользуясь этим послаблением, мы не только садились, но и ложились на постели, непременно свесив обутые ноги вниз, чтобы не испачкать одеяла. Поваляться вдоволь почти всегда не хватало времени. Если только несколько минут успеешь прикорнуть перед обедом или ужином, но и за это – спасибо.

Время от времени командир роты устраивал конкурс на лучшую палатку. Для этого все вычищалось, подметалось, заправлялось, выравнивалось как никогда тщательно. Призов никаких не намечалось, только моральное удовлетворение для лидеров и порицание для аутсайдеров. Тем не менее, относились мы к этому состязанию вполне серьезно и даже с юношеским энтузиазмом.

Мой рассказ об учебном центре был бы неполным без упоминания о восхитительной природе, украшающей его со всех сторон. В любое время года она являет собой живописное зрелище, достойное полотен великих русских пейзажистов: разнотравье и многоголосие лета, буйство красок осени, белоснежное спокойствие зимы, чередующееся метелями, и всеобъемлющее пробуждение и дыхание природы весной. Мне никогда не приходилось наблюдать где-либо еще такого же разнообразия: темные хвойные леса соседствуют с белыми березовыми рощами, сосновым бором, перелесками, лугами, усыпанными полевыми цветами, разливами большой судоходной реки, рукавами малых рек и речушек, озерцами, прудами и болотами. Такое ощущение, что всю красоту матушки России выплеснули на сравнительно небольшую территорию, бессистемно перемешав, как листья различных пород деревьев в детском гербарии.

Жаль только, что тогда мы не замечали окружающего нас великолепия. Как-то не до того было. Сейчас же, стараясь описать всю эту красоту, невольно ловишь себя на мысли, что пытаешься в вольной интерпретации своими словами рассказать о том, что давно уже воспето в стихах Есенина.

«Тот, кто видел хоть однажды

Этот край и эту гладь,

Тот почти березке каждой

Ножку рад поцеловать».

Ну как тут тягаться с поэтом? В общем, дело это заранее проигрышное, поэтому читайте первоисточник или собирайтесь в путь, чтобы увидеть все своими глазами. Лучше, конечно, и то, и другое.

Теперь, когда у вас уже сложилось понимание того, что собой представляет учебный центр и как в нем организовывался наш быт, полагаю, можно перейти к описанию самих полевых выходов.

Полевых выходов у нас было много. Почти каждый из них оставил о себе какие-то воспоминания. Но, наверное, самыми сложными и, в то же время, самыми запоминающимися для меня стали полевые выходы на лыжах.

В училище на стадионе под трибунами располагались лыжные базы. Все подразделения имели отдельные помещения для хранения зимнего инвентаря. При этом каждому курсанту выдавались персональные лыжи с клеймом, отображающим номер роты, взвода и порядковый номер курсанта в списке поверки. Эти лыжи мало чем походили на спортивные или любые другие, которые можно купить в магазине спорттоваров. Они – деревянные, достаточно тяжелые и с широкой поверхностью, позволяющей ходить не только по накатанной лыжне, но и по мягкому, рыхлому снегу. Крепления каждый устанавливал на них самостоятельно, регулируя их под свой размер ноги.

Выдали нам лыжи дня за два-три до первого лыжного перехода. До этого мы ими даже на занятиях ни разу не пользовались, а тут – сразу в поход. Некоторые из нас, в силу географии проживания на гражданке, были совсем далеки от зимних видов спорта. Умудренный опытом командир роты построил подразделение и скомандовал: «Группа «Юг», выйти из строя». Мы сразу поняли, что к чему. Перед строем стояли: Николай К. (Крым), Сергей Т. (Майкоп), Андрей Т. (Тбилиси) и я (Кубань; тогда никто не мог и подумать, что один из городов теплого Краснодарского края станет столицей зимней Олимпиады).

Получив для тренировки лыжи, группа «Юг» под руководством нашего командира взвода отправилась к спортгородку, обильно засыпанному накануне пушистым снегом. Стали ходить вокруг стадиона. Попробовали нарастить темп. Поупражнялись, может, час-полтора. Вроде бы стало чуть-чуть получаться. По крайней мере, нам на тот момент так казалось.

Настало время «Ч». Пеши выдвинулись из Рязани, в пригороде закрепили на сапоги лыжи и пошли уже на них. Впереди шел и накатывал лыжню Петя К. – перворазрядник по лыжному спорту. Для него такой полевой выход был в радость, во всяком случае, лучше, чем в пешем порядке. Группа «Юг», состоящая из курсантов нашего и других взводов, быстро сбилась в конец колонны и плелась там обособленно под присмотром офицера замыкания. Устал я, кажется, уже после первых трех километров. От недавнего тренинга не осталось и следа. Ноги начали сбиваться с ритма. Из-за этого большая нагрузка легла на руки, так как я был вынужден мощнее отталкиваться лыжными палками. Казалось, что иду я уже часов пять. Голова мутилась, как в угаре. По сторонам даже не оглядывался, вся концентрация – на лыжне. Осмотревшись, понял, что до учебного центра еще ой как далеко, и на лыжах я до него точно не дойду. Ситуация казалась безвыходной. И тут рота неожиданно остановилась. Впереди виднелась грузовая машина, и курсанты, находившиеся в авангарде колонны, начали забрасывать свои лыжи в кузов. Когда дошла очередь до меня, я с таким удовольствием швырнул их через задний борт… Примерно так советские солдаты на параде Победы бросали под ноги знамена поверженной фашистской Германии.

Выяснилось, что преодолели мы около двадцати километров, то есть треть всего пути. Дальше пошли пешком. Получил сумасшедшее удовольствие, как будто ноги освободились от каторжных колодок. Настроение резко улучшилось. Нет, определенно, и во время полевого выхода можно испытать положительные эмоции, если грамотно его организовать.

Конечно, я понимал, что это были только цветочки – ягодки будут на обратном пути. Пришлось обратиться к командиру роты, чтобы он разрешил мне продолжить тренировки в учебном центре. Получив согласие, я стал передвигаться на лыжах отдельно от подразделения, следовавшего в пешем порядке: в столовую, на занятия – куда угодно. Преподаватели, увидев меня в некотором удалении от строя, да еще на лыжах, удивлялись (единообразие в армии – это же святое). Приходилось объяснять, что действия мои санкционированы старшим командиром. Относились с пониманием.

Полпути в Рязань кое-как прошел. Дальше – сложнее. Кожаные ремни на креплениях размокли и стали съезжать на ахилловы сухожилия, растирая их до крови. Когда осталось идти километров десять-пятнадцать, на лыжах передвигаться я уже практически не мог, по крайней мере, в темпе всей роты. Оказалось, я не один такой. Опять собралась небольшая группа «Юг». Втроем нам разрешили идти пешком по трассе параллельно узкоколейке, вдоль которой двигался наш батальон. Лыжи с палками несли на плечах. Пока шли по дороге, к нам приставили офицера, кажется, из седьмой роты, с радиостанцией (мало ли что). Перед самым городом он оставил нас и вернулся в общий строй. К этому времени мы уже опередили не только нашу, но и седьмую роту, которая традиционно шла впереди колонны батальона.

Идя по окраинам города, решили зайти в продовольственный магазин, чтобы подкрепиться. Лыжи вымотали нас изрядно, да и как не воспользоваться такой возможностью? Скинулись деньгами – у кого сколько нашлось. Я отдал свой автомат товарищам, чтобы не смущать никого из гражданских, и зашел в магазин. Остальные от греха подальше укрылись в подворотне. Молодая продавщица в накрахмаленном колпаке все равно смотрела на меня круглыми глазами, как на привидение. Такого покупателя ей точно обслуживать еще не доводилось. Я – в зимнем обмундировании, обвешан со всех сторон амуницией и, самое главное, весь в пышном инее, как полярник: на шапке, на воротнике, на бровях и ресницах. Выбирать на прилавках особенно нечего было – все шло к закату развитого социализма, и я взял тульский пряник и трехлитровую жестяную банку томатного сока. Так себе сочетание, но пошло за первый сорт.

Поучительный опыт этого выхода привел нас к пониманию того, что выданные казенные крепления не очень подходят для наших нужд. Одной из главных проблем было то, что жесткий кожаный ремешок креплений при отрыве пятки от лыжи во время движения пережимал носок сапога. Доступ крови к пальцам ног ухудшался, и повышалась вероятность их обморожения. До ампутации пальцев в нашем батальоне дело не доходило, но обморожения до синих ногтей случались. Кто-то из старшекурсников посоветовал поверх портянки наматывать газету. Бумага хорошо впитывает влагу и, как термос, создает воздушную прослойку, останавливающую холод. Позднее одна знакомая бабушка рассказывала мне, что они таким же образом спасали ноги от лютых морозов в годы войны, так как теплые вязаные носки старались отправить на фронт – там нужнее.

Опять же, старшие товарищи поделились с нами опытом изготовления креплений (handmade) из элементов подвесной системы парашюта. В роте тут же появилось несколько подвесных систем со списанных парашютов. Кроме них в ход шли некоторые металлические части старых креплений. Принялся за работу. Капроновую нитку вытащил из куска стропы. Найти большую цыганскую иглу не составило труда. Проявив максимум старания, сделал как научили. Остался доволен работой – все красиво и аккуратно. Нога помещалась в обхват из сложенных вдвое широких лент, регулировавших полноту при помощи красного шнурка – отрезка стропы управления. Со стороны пятки находилась лента поуже, позволяющая при помощи двух полуколец подогнать крепление под любой размер обуви. Синтетический материал лент не размокал в снегу, в отличие от кожи, и, главное, крепление можно было быстро регулировать как под кирзовый, так и фетровый сапог, да хоть под валенок. Добиться этого от старого крепления в полевых условиях практически невозможно – только перекручивать шурупы. Это было очень важным качеством, так как погода – девица капризная, и никогда не угадаешь, в какой обуви придется идти.

Припоминаю один из таких случаев. Вышли на построение – моросит дождь, на плацу – лужи. С удивлением узнали, что берем с собой лыжи. Как тут комментировать? Родина прикажет – танки полетят. Водрузив инвентарь на плечо, несколько километров шли по дороге, в темноте разбивая ногами мутную серую воду. Про себя недовольно бурчали: «Зачем нам лыжи?». Вышли за черту города – дождя нет, лежит снег, хоть и мокрый. По полям, лесам движемся на лыжах, по дорожному покрытию – пешком. Идти нелегко: проселочная дорога разбитая и местами обледенелая. К тому же каждый нагружен, как верблюд: сверху на рюкзак приторочены шинель, фетровые сапоги, ОЗК и прочее, а тут еще лыжи тяжеленные тащить. Время от времени, поскользнувшись, теряешь равновесие. Но товарищи на чеку – всегда помогают остаться на ногах, а если и упал, то подадут руку. Передвижение по снегу в таких погодных условиях тоже приятной прогулкой не назовешь.

Не по всякому снегу идти одинаково легко. В этот раз он плотный, тяжелый и зернистый. Смазку с лыж сдирает, как наждачной бумагой, иногда – налипает. После таких выходов жизнь заставила разбираться в лыжных мазях: какие из них к какой погоде и к какому снегу лучше подходят. До этого лыжи просто свечкой натирали – дешево и сердито.

Самодельные крепления работали относительно хорошо в любую погоду. В полевых условиях можно было отметить лишь один их недостаток: так как ленты подвесной системы достаточно мягкие, нога в них жестко не фиксировалась. Если оторвать ногу с лыжей от земли и плавно ее поворачивать, то сначала развернется ступня, и лишь потом – градусов через десять, с небольшой задержкой, – сама лыжа. Маневрировать не очень удобно, но когда скользишь по лыжне, это особо и не требуется. Совсем другое дело, если ты идешь во главе подразделения.

Еще одна проблема при ходьбе на лыжах заключалась в том, что движущаяся колонна сильно растягивается и ведет себя на пересеченной местности как гармошка: приходится то останавливаться и ждать, то, наоборот, бежать и догонять. По склону быстро спускаешься, на подъеме – медленно взбираешься. Пока наверх вскарабкался, идущие перед тобой уже ушли далеко. Такой рваный темп тоже выматывает. На первом курсе бывало: обессиленный и отставший курсант валился на снег, чтобы немного передохнуть, и мгновенно проваливался в сон. На этот случай имелось техническое замыкание, подбиравшее таких бедолаг, чтобы они не околели. Главное – разглядеть и не пропустить человека, припорошенного снегом.

Нелегкая участь доставалась курсантам, несшим на своем горбу радиостанцию Р-107. Она, мало того, что громоздкая – восемнадцать с половиной килограммов весит, так еще и ремни неудобные – врезаются в плечи. Такое ощущение, что ее не для своей армии спроектировали, а для вражеской. У нас во взводе на лыжных переходах ее уже упомянутый мной Петя К. часто таскал. Напомню, что шел он, как правило, первым, пробивая лыжню всей роте – это вдвойне тяжело. Рюкзак радиста забирало его отделение – несли все по очереди. Зимой на нас было нагружено килограммов двадцать пять, а то и под тридцать. Мокрый снег таял на верхней одежде, также добавляя ей вес. Для полного счастья только «сто седьмой» не хватало. После одного из наиболее тяжелых выходов, сняв с себя обмундирование, я заметил, что моя теплая зимняя куртка на спине и даже прилегающая к ней часть рюкзака были пропитаны потом насквозь.

В суровые зимы, когда широкую судоходную Оку сковывал лютый мороз, можно было неплохо срезать путь, воспользовавшись ледяной переправой. Но так везло нечасто. Лед должен быть очень крепким – батальон все-таки идет. Для контроля толщины льда предварительно делались пропилы и замеры по всему проходу. Если все параметры соблюдены, значит, можно форсировать.

Помимо зимы, ходили мы на выходы и весной, и осенью, и летом – круглый год. Все выходы были разными – по времени, маршруту, дислокации лагеря и прочим параметрам. Каждый раз мы получали какой-то новый опыт и, если можно так сказать, применительно к нашим переходам, дорожные впечатления.

Однажды летом направились из Рязани в Сельцы. Жарища – градусов под тридцать. Это только в песне поется: «У природы нет плохой погоды». Стоит лишь преодолеть пешком, с полной выкладкой, пару десятков километров, чтобы убедиться в обратном: холод, зной, осадки, порывистый ветер, распутица или глубокий снег затрудняют движение и отнимают силы. Конечно, не всегда стихия действовала против нас, бывали и исключения, но вспоминаются они мне с трудом.

Миновали примерно середину отведенного маршрута. Седьмая рота прошла левее, перекрывшей ей движение водной преграды. Наш командир решил срезать путь по дефиле – небольшому промежутку суши между двумя водоемами. Не знаю, чем он руководствовался: вряд ли заботился о том, чтобы снизить нам нагрузку. Скорее всего, хотел обогнать двигавшееся впереди подразделение. Вроде того, что: «Знай наших!».

Подошли к озерам. Оказалось, что дефиле существует только на карте. Видимо, его затопили проливные летние дожди. Возвращаться – значит потерять много времени и сил. Ротный отправил на разведку глубины заросшего камышами болотца нашего товарища из второго взвода – Дениса С. Он, не спеша, прощупывая ногами дно, прошел около половины расстояния до берега и, убедившись, что глубина уменьшается, крикнул в нашу сторону: «Тут немного выше колена!». Денис – ростом два метра с лишним. Все прикинули: где у него колено, у нас – совершенно другая часть тела. По команде разделись по пояс, автоматы и обувь – вверх, чтобы не замочить, и бодро зашли в водоем. Пока брели к берегу, откуда ни возьмись натянуло черные тучи: настолько огромные, что стемнело, почти как ночью, даже птицы перестали петь. Настроение ухудшилось. Не успели вылезти из воды и выжать трусы – начался сильный дождь, а следом за ним град размером примерно с фасолину. Помню, что сильно било по ушам. Быстро отстегнул на кепке клапана, спасая подверженную климатической атаке часть организма.