РВДКУ. Последний выпуск империи

Глава 3. Абитура

На самом деле в училище вели три пути. Первый – поступить из войск. Как это происходило, описано в предыдущей главе. Второй – поступить в Суворовское училище. В этом случае необходимо было успешно сдать выпускные экзамены в Суворовском училище и соответствовать всем требованиям: иметь хорошее здоровье, положительные характеристики и т. д. Это являлось основанием для зачисления кандидата в ряды курсантов без экзаменов. И третий – поступить с гражданки и сдавать все экзамены уже в училище, а точнее – в учебном центре. Для этого следовало обратиться в военкомат по месту жительства. Военкомат формировал личное дело кандидата и направлял его в учебное заведение для рассмотрения. Лишь при получении подтверждения кандидат имел право сдавать экзамены, но к сдаче допускался далеко не каждый. Позже (если не забуду) я напишу о том, как происходил отбор кандидатов с гражданки, так как однажды сам принимал в этом участие.

Преимуществами при поступлении, конечно, обладали те, кто уже послужил или был суворовцем, то есть кандидаты, имеющие какое-то представление о военной службе и приученные к жесткой армейской дисциплине.

Разновидностью поступления с гражданки был еще такой вариант, как получение в национальной республике комсомольской путевки (напомню, училище носило имя Ленинского комсомола). Каким образом это происходило, я не знаю – как-то не интересовался. Пишу об этом только для полноты картины. В нашем батальоне таких было несколько человек: из Армении, еще, кажется, из Азербайджана и, возможно, из других советских республик.

Зачислялись в училище также сверхсрочники и прапорщики. Для них предусмотрели свою систему льгот при поступлении. В составе нашей роты было два прапорщика, оба – из ВДВ. Учились они как обычные курсанты, только имели привилегию свободного выхода в город и назначались не во все наряды, а только помощниками начальника караула, дежурного по училищу и тому подобное.

Еще в нашем славном заведении имело место такое уникальное явление, как «партизаны». Я никогда не слышал о подобном партизанстве в других военных вузах. Суть этого явления заключалась вот в чем: гражданские абитуриенты, которым для зачисления в училище не хватило баллов, после экзаменов самовольно (подчеркиваю) поселялись в лесу близ учебного центра, из-за чего, собственно, их и называли партизанами. Мастерили они себе какие-то землянки, шалаши из того, что попадалось под руку. Самое главное для них было – найти пропитание, так как деньги быстро заканчивались (в учебном центре работали магазин и чайная, где можно было что-то купить). Помогали с продуктами им земляки, ранее поступившие в училище, или солдаты батальона обеспечения учебного процесса (БОУП) – кто чем мог. Цель у партизан была одна: дождаться, когда кто-то из уже зачисленных в курсанты сломается, испугается трудностей и напишет рапорт об отчислении. До присяги это еще можно было сделать без проблем. В сущности, партизаны имели довольно высокий шанс занять освободившееся место. Иногда они жили в своих импровизированных жилищах до сентября, когда по ночам уже становилось достаточно холодно. Самые настырные из них получали долгожданную награду. На нашем курсе в каждой роте учились бывшие партизаны. Сколько их было всего, я не припомню, может, с десяток. Они быстро адаптировались в нашем коллективе и уже через короткое время ничем не отличались от других курсантов.

Правила приема на первый курс Рязанского высшего воздушно-десантного командного дважды Краснознаменного училища имени Ленинского комсомола. Типография РВВДКУ, Рязань, 22.11.90. Взято из личного архива автора

Ну и, чтобы совсем закрыть тему, опишу очередную достаточно нетривиальную возможность влиться в ряды курсантов-десантников. На начальных курсах можно было перейти к нам из другого училища. Один из таких фактов запечатлелся в моей памяти. На факультет спецназа перешел курсант, по-моему, второго курса, учившийся по этому же профилю в Киевском общевойсковом училище. Однозначно, здесь были задействованы какие-то связи, и этот случай является, скорее всего, исключением из правил. Смотрели мы на этого товарища косо. Ходил он первое время в ушитой парадке, в ботинках с обрезанными каблуками и с другими нарушениями формы одежды, которые нам казались немыслимыми. Потом его переодели, и он затерялся в общей массе. Доучился он или нет – мне неизвестно.

Теперь, если вам интересно, что было дальше, давайте вновь вернемся к моей истории. По прибытии в учебный центр мы узнали, что необходимо заново пройти медкомиссию, все тесты и экзамен по физкультуре. При проверке зрения у окулиста обнаружилось, что я не различаю правым глазом некоторые символы – кружочки, разорванные с одной из сторон, – в той строке таблицы, которая соответствует стопроцентному зрению. На сборах требовалось распознавать буквы, и это было для меня проще. Сейчас же пришлось подглядывать левым глазом, слегка отодвинув закрывавшую его заслонку. Благо, врач не заметил. Позже, уже в курсантскую бытность, кто-то мне посоветовал перед стрельбой коптить зажженной спичкой автоматную мушку и прицельную планку из-за потертостей, дающих блики, которые мешают прицеливанию. Это в дальнейшем компенсировало мое небольшое отклонение зрения. С вооружением, имевшим оптические прицелы, проблем у меня не было, так как оптику можно отрегулировать и подстроить под себя.

Зато с прохождением тестов не случилось никаких неожиданностей, так как сдавал я их уже повторно и знал, что к чему. А вот с моим «любимым» кроссом произошел конфуз – два балла, даже не три! Не знаю, что на меня повлияло – смена часового пояса (разница в четыре часа), физическое и эмоциональное истощение, отсутствие тренировок в течение нескольких предыдущих недель, но факт остается фактом. Во время бега ноги словно отекли, дыхание сбивалось, финальная сотня метров казалась непреодолимой. Одним словом, это был не мой день. Другие же кандидаты из ЗабВО уложились по времени в положительные оценки, хоть показатели у большинства оказались хуже, чем прежде на сборах!

Судьба сыграла со мной злую шутку, и печали моей не было ни конца, ни края. Пройти столько испытаний и споткнуться на заключительном? Оставалось, как битой собаке, поджать хвост и возвращаться в часть. Но для этого нужно было пройти определенные формальности – мандатную комиссию.

Пришел я на мандатку, представился. В помещении находились несколько старших офицеров и начальник училища – Герой Советского Союза, генерал-майор Альберт Евдокимович Слюсарь. Это была моя первая встреча с генералом и, очевидно, последняя. Стоящие в линию столы, за которыми восседало высокое военное начальство, казалось, отгораживали меня от моей мечты непреступным барьером. В столь представительной компании я, простой рядовой, еще никогда не находился. Сердце в груди похолодело от накатившей на меня тревоги. Хотя, вроде бы, чего бояться – все уже свершилось.

Начальник училища, полистав лежащие перед ним бумаги, поднял на меня свой проницательный взгляд и неожиданно спросил: в чем причина моей двойки за кросс и смогу ли я в дальнейшем подтянуть свои навыки в беге? Я, как мог, объяснил и заверил, что обязательно подтяну. Замершее до этого сердце заколотилось, как отбойный молоток. Где-то совсем вдалеке и почти неосознанно для меня вдруг засиял лучик надежды. И случилось непредвиденное, если не сказать – чудо. Комиссия, тихо перекинувшись парой фраз, вынесла свой вердикт: зачислить меня в ряды курсантов.

Любые передвижения в училище, по крайней мере на первом и втором курсах, происходят бегом или строевым шагом. Умение хорошо бегать на средние и длинные дистанции – одно из важнейших качеств десантника и, тем более, курсанта-десантника. Подразделение на кроссе оценивается по последнему финишировавшему, поэтому так важно, чтобы все без исключения могли удерживать необходимый темп. Не говорю уже о реальной боевой ситуации, когда подразделение должно в полном составе оказаться в отведенное время в назначенном месте. В сущности, я получил невиданную поблажку. Скорее всего, мне на руку сыграли мой школьный аттестат, отличная сдача большинства экзаменов и успешное преодоление всех остальных испытаний. Да и за кросс на сборах в округе в ведомости у меня стояла все-таки пятерка.

На этом можно было бы и закончить главу про абитуру, но, к сожалению, мои мытарства на тот момент еще не закончились. Хотя, казалось бы, – сколько можно?

Из восьми человек, приехавших со мной из округа, один откололся на медкомиссии из-за неправильного прикуса. Еще двое походили, поспрашивали у курсантов, что к чему, и сами решили потихоньку сойти с дистанции. Как говорится, думали, что в училище до обеда – прыжки, а после обеда – каратэ, красивая форма, девушки и все такое… А тут – лес, наряды, работы, сумасшедшие физические нагрузки, короче – пахать, пахать и пахать.

Пока гражданские сдавали экзамены, нас, уже зачисленных, привлекали к выполнению разного рода полезных, и не очень, но масштабных работ. Например, была поставлена задача: собрать все шишки и упавшие ветки в лесу напротив контрольно-технического пункта (КТП) – по фронту метров сто и на глубину около пятидесяти. Естественно, у моих спутников, так быстро изменивших своей мечте – я их отнюдь ни в чем не обвиняю, – не было никакого стимула работать, и они просто тянули время. Служба-то идет, и дембель приближается. Зачастую я попадал в рабочую команду именно с ними. Как-то так сложилось. О происходящем, конечно, приходилось молчать, «как рыба об лед», иначе это расценили бы как стукачество. Одна беда – работу нарезали на всех, и в одиночку я, при всем желании, выполнить ее не мог. При проверке выяснялось, что задание отрабатывалось некачественно или не в полном объеме. Старшего лейтенанта В. – командира седьмой роты вновь набранного первого курса, определявшего нам фронт работы, – естественно, это не устраивало. При проведении с нами очередной «душеспасительной» беседы он заявил, что такие, как я, не будут учиться в нашем училище. Взгляд ему мой не понравился. Ясное дело: один я стоял в этот момент с недовольным лицом, остальным было по барабану.

В общем, с седьмой ротой я пролетел, хоть и желал попасть именно в это подразделение. Туда многие стремились, так как в ее составе находился взвод разведчиков, принимавших участие во всех показательных выступлениях. К тому же, командир этой роты, несмотря на молодые годы, имел в училище серьезный и, безусловно, заслуженный авторитет. Одним словом, с его подачи у меня имелись все шансы пролететь и с восьмой, и с девятой ротой инженерного факультета. На факультет спецназа я физически попасть не мог, так как для зачисления на него нужно было ранее сдать экзамен по иностранному языку. А у меня в школе с этим, а конкретно – с немецким языком, складывалось не очень гладко, поэтому я отмел такую идею сразу, еще на сборах.

И тут, на мое счастье, я каким-то образом попал в поле зрения командира восьмой роты – старшего лейтенанта Х. Не скажу, что он во мне души не чаял (это вообще не про него), но, вероятно, увидел во мне какие-то полезные для него, а точнее сказать – для его роты, качества. Главным образом, этим отличался его подход к набору курсантов от методов других командиров, искавших в свои подразделения гармонистов, запевал, хороших спортсменов, хотя это тоже важно. Его подход можно охарактеризовать как хозяйственный или практичный. Именно по этой причине в нашу роту попали: неплохой сварщик Юра Ш., обладатель каллиграфического почерка Коля Г. и ряд других умельцев.

В отношении меня, возможно, на его решение повлиял следующий эпизод. Построил он нас как-то (несколько человек, ранее служивших) и задал вопрос: «Кто в курсе, в каких пропорциях для раствора смешивается цемент с песком?». Все отмолчались, а я, особо не раздумывая, ответил, что один к трем или один к четырем – смотря для каких целей делается раствор. После этого мне поручили ремонтировать в казарме кирпичный порожек, потом еще какие-то работы и хозяйственные дела. И через короткое время я получил должность каптерщика в роте, подчиненной старшему лейтенанту Х. Выбора у меня не было. В тот момент эта должность стала моей спасительной соломинкой.

Положение мое после неожиданного назначения несколько упрочилось, и жизнь протекала уже в новом качестве – материально ответственного лица. Забегая вперед, скажу, что выполнял я соответствующие этому статусу «почетные» обязанности весь первый курс и начало второго.

Глава 4. Первый курс: КМБ, присяга, первые трудности

Наверное, о первом курсе мне будет рассказывать труднее всего. Самое сложное время, по большей части врезавшееся в память не какими-то забавными ситуациями, а навалившимися трудностями и лишениями, с которыми многим из нас пришлось столкнуться впервые в жизни. Не знаю, как других, но меня спасало от мысли бросить учебу только одно – чувство стыда. Совестно было признать поражение, вернуться с поникшей головой в свою часть. Стыдно было перед теми, кто держался, еще больше – перед родными, друзьями и близкими. Практически каждый следующий день становился вызовом самому себе: приходилось выбирать между позорным отступлением и терпением. Наконец-то подобрал то слово, которым можно коротко и емко охарактеризовать самую суть первого курса, – именно «терпение». Терпеть приходилось не только серьезные физические нагрузки, но и психологические. И это я говорю о себе, уже познавшем многие «радости» воинской службы. А каково было ребятам, только что оторванным от теплого, уютного жилища, семьи и вольготной гражданской жизни?

Буквально в самом начале учебы от старших товарищей я узнал, что у всех курсов есть шуточные, но, если вникнуть, очень правильные названия:

первый курс – «без вины виноватые»;

второй курс – «им приказано выжить»;

третий курс – «веселые ребята»;

четвертый курс – «золотые женихи».

Думаю, читатель дальше по тексту поймет, почему курсы назывались именно так – по крайней мере, с моими подсказками.

Фактически, первый год учебы начался у нас с курса молодого бойца (КМБ), мало чем отличавшегося от такого же, который проходили новобранцы в любой части ВДВ. Возможно, только строгости и уставщины у нас было еще больше. Жить исключительно по военному регламенту – это очень сложная, а может, даже и невыполнимая задача. Отсюда и «без вины виноватые». Как бы ты ни старался, идеала, предписанного уставами, никогда не достигнешь. Но стремиться надо, и мы стремились.

Во время КМБ все новобранцы проживали в учебном центре в щитовых казармах. Здесь и делались первые, самые трудные шаги нашей курсантской жизни. По сути, они начинались с получения и клеймения форменной одежды: хлопчатобумажного обмундирования (ХБ), пилотки, тельняшки, солдатского ремня с бляшкой, тренчика – ремня для брюк-галифе, портянок и сапог. Отличие от обычных солдат, если не брать во внимание погоны, было только в сапогах. Солдат одевали в кирзачи, а нам выдавали юфтевые. Весили они гораздо больше кирзовых, особенно когда намокали. Сами понимаете, бегать в них после этого еще тяжелее. Если вы заметили, беретов нам сразу не выдавали, их нужно было еще заслужить – совершить прыжки с парашютом и испытать себя на первом полевом выходе.

У некоторых гражданских трудности возникали уже на этапе получения и клеймения обмундирования. Аккуратно вписать разбавленной водой хлоркой при помощи заостренной спички свою фамилию в прямоугольник размером пять на один сантиметр так, чтобы она не расплылась, удавалось не каждому. При этом клеймилось все, кроме нижнего белья и портянок, которые периодически менялись в бане. А если еще выдавалось зимнее обмундирование?! Не забываем про рюкзак, офицерскую сумку, противогаз, ОЗК (общевойсковой защитный комплект), лыжи – все это также имело клеймо своего хозяина, набитое через трафарет или пришитое в виде бирки.

Очевидно, из-за этого я не встречал среди курсантов никого с очень длинной фамилией, вроде Салтыкова-Щедрина или Юнгвальд-Хилькевича. Мне в этом смысле очень повезло: у меня фамилия из четырех букв. Я легко и быстро вписывал ее в отведенное пространство, да еще и с инициалами. Все еще маются, а я уже расслабляюсь в каптерке. Хотя там тоже работы хватало – за порядком в ней неустанно следил командир роты.

Базовые навыки армейского быта – пришивание погонов, шевронов, петлиц, подворотничков, наматывание портянок и тому подобное – я получил на срочной службе, и мне было несколько проще, чем моим гражданским собратьям. Контроль соответствия формы одежды уставу осуществлялся сержантами на глаз, а иной раз и при помощи линейки. Отклонение даже на пару миллиметров, и все только что пришитое нещадно отрывалось нашими младшими командирами. Орудовать иголкой приходилось вновь. Меня, как и прочих служивших товарищей, эта процедура, как правило, обходила стороной – сказывался армейский опыт.

Утренние и вечерние поверки проводились очень тщательно. Подворотничок, стрелки на галифе, бритье, кантик волос на затылке, ногти, ременная пряжка, сапоги – все должно было быть идеальным. За любые, самые незначительные отклонения запросто можно было схлопотать наряд вне очереди или, по крайней мере, услышать язвительные насмешки со стороны сержантского состава. При этом аккуратный внешний вид приходилось поддерживать в течение всего дня – перед всеми построениями, а проводилось их немало. Довольно часто можно было видеть, как курсанты, воспользовавшись свободной минутой, натирали бархоткой пряжку или кремили сапоги.

Не знаю, кто придумал портянки. Наверное, народ, совершивший действительно важные для становления человечества открытия: извлечение огня, приготовление пищи, скотоводство, растениеводство и, наконец, колесо. Дешево и сердито. Думаю, что портянки можно смело отнести к неоспоримым преимуществам нашей армии. Они, в отличие от носков, имеют большой ресурс применения и недороги в производстве. Одна только с ними проблема: инструкция по применению не прилагается – это же не блендер. На самом деле, наматывание портянок – совсем не сложная процедура, но без минимальной сноровки и тренировки первое время почти ни у кого не получается. Вроде бы запомнил человек, а утром проснулся, положил ногу на портянку: «Куда наматывать, в какую сторону?». Сейчас, возможно, кто-то вспомнил себя и улыбнулся.

За неумение обращаться с портянками никого не наказывали. Такие курсанты наказывали сами себя. Из-за того, что ходить и бегать приходилось много, небрежно намотанные портянки постоянно сбивались и до кровавых мозолей натирали ноги. Перемотать их в полевых условиях поначалу – тоже непростая задача: стоишь, балансируешь на одной ноге, как цапля, а на другую, полусогнутую, наматываешь портянку. У меня, к счастью, с этим никогда проблем не было. Лишь однажды, уже на втором курсе, во время полевого выхода я сильно натер ногу. Это был мой первый выход в только что полученных берцах. Возможно, многие удивятся, но носили мы их также с портянками. А проблема заключалась в том, что подошвы тогда не вливались в ботинки, как это делается сейчас, а прибивались гвоздями. Где-то к середине пути я начал понемногу чувствовать один из выпирающих гвоздей. Через стельку он не вышел, но слегка приподнял ее маленьким бугорком, о который я и натер ногу. Последние километры пришлось идти, что называется, на зубах. Сдал автомат в оружейку, и все – больше не смог пройти и метра. Сняв ботинок, я увидел на стопе водянку размером с пятикопеечную монету – примерно, как современные пять рублей. Проколол ее раскаленной на огне иголкой, залепил пластырем, и на следующий день уже бегал как сайгак.

Курсантов с потертостями переобували в прикроватные тапочки. Ходить в них строем считалось постыдным. Помню, как уже на выпускном курсе в учебном центре мы увидели роту первокурсников, следующих в столовую. Все они шли обутые в тапочки. Работал известный армейский принцип: все должно быть хоть и безобразно, но единообразно. Из-за нескольких человек переобули всех. Проходившая мимо нас колонна была подвергнута едким и унизительным насмешкам. На ум тут приходит аналогия – кадры хроники с колоннами плененных немецких солдат, плетущихся по улицам Сталинграда. Речь идет, конечно, не о внешнем виде, а о выражении лица, взгляде, отражающем борьбу человеческого достоинства со стыдом. Больше всего от этого унижения страдали сержанты, которые в таком позорном виде шли впереди.

Отдельная история для курсанта-новобранца – это наведение и поддержание идеального порядка в расположении. В нашей казарме все было настолько параллельно и перпендикулярно, что любой перфекционист сошел бы с ума от счастья. Под стропу или белую нитку равнялись кровати, затем полосы на одеялах, подушки, табуреты. В прямую линию выстраивались офицерские сумки, подвешенные на спинках кроватей, тумбочки, сложенная на табуретах одежда, сапоги. Края матрасов и подушек отбивали тапками до прямого угла. Даже одеяла с простынями отбрасывались на дужки кроватей по команде «Подъем» таким образом, чтобы они свисали на одну длину. Как человек, прошедший учебку и имевший достаточный опыт в проведении вышеописанных мероприятий, могу сказать, что требования к нам на первом курсе были гораздо выше.

Время от времени командиры замечали какие-то недостатки. Вернувшись в казарму, например, с завтрака, можно было увидеть, что одеяла на всех кроватях взвода варварски сорваны. Все приходилось делать заново, но с еще большим усердием. Сидеть или, упаси Бог, лежать на кроватях днем категорически запрещалось. Это – залет.

«Залет» – самое страшное для курсанта слово. Все залеты условно делились по тяжести на три категории: просто залет, залет на все училище и залет на все ВДВ. Под этим словом подразумевались из ряда вон выходящие действия курсанта, которые неминуемо приводят к его наказанию – как правило, к наряду вне очереди, гауптвахте, а в худшем варианте – к отчислению. При определенных обстоятельствах могли также применяться методы коллективного воспитания. Тогда это называлось «тренаж» или «тактико-строевое занятие», так как коллективные наказания в армии запрещены.

Помню, как из-за недостаточно аккуратной заправки обмундирования на табуретках после команды «Отбой» мы бегали с ними к тактическому полю и уже там, по секундомеру, тренировались раздеваться и складывать одежду. Такая же процедура могла проходить, но уже с прикроватными тумбочками. В тумбочках тоже должно было лежать все в одинаковой последовательности, а учебники и тетради выравнивались в стопках по краям. Случалось, что курсанты брали с собой на аналогичный тренаж не только табуретки или тумбочки, но и несколько кроватей со всеми постельными принадлежностями. Со стороны казалось, что очень расторопные слуги переносят в паланкине важную персону.

Некоторым «счастливчикам» удавалось попасть на похороны «бычка», проводившиеся в тех случаях, когда на прилегающей к казарме территории находили окурок. При таком раскладе дежурный взвод или отделение, иногда ночью, направлялись бегом в лес на «траурную церемонию». Яма при этом копалась примерно метра два глубиной. Такая же участь могла настигнуть, если кого-то замечали курящим в казарме – по огоньку сигареты или клубам дыма, выпускаемым в окно. Это иногда происходило в темное время суток. Курить в помещении днем не пришло бы в голову даже самым отчаянным нарушителям воинской дисциплины.

Между прочим, на первом курсе курящих у нас практически не было. В моем взводе из тридцати человек этой привычке оказались подвержены всего два сержанта, служившие до училища в ВДВ и, вследствие этого, переносившие нагрузки на порядок легче. Из остальных, может, кто и курил раньше, да жизнь заставила бросить: дыхалка не вывозила, ну и по карману бьет. Денежное довольствие рядового курсанта составляло всего восемь рублей. На него нужно еще мыльно-рыльные принадлежности купить, крем, обувную щетку. Как говорится: «Совесть – это наше богатство, а мы – курсанты – люди бедные». Ничего не могу сказать о совести, но в плане бедности – это, несомненно, так. Если что-то и оставалось после необходимых трат, то – сущая мелочь. А еще ведь хотелось в чайную хоть изредка сбегать (именно сбегать, а не сходить).

Я уже упоминал, что все передвижения осуществлялись на первом курсе исключительно строевым шагом или бегом. На зарядке мы бегали кросс километра четыре, но проблема состояла не столько в расстоянии, сколько в маршруте. Он проходил преимущественно по песчаной лесной дороге, бежать по которой было чрезвычайно трудно. В общем, по моим ощущениям, кросс на зарядке заканчивался ровно тогда, когда я думал, что все – сейчас умру. Известная пословица о том, что десантник бежит сначала сколько может, а затем – сколько надо, мало стимулировала в такой ситуации. Конечно, это мои субъективные ощущения – стайер я не самый лучший. Однако могу сказать определенно, что утренний кросс ни для кого из нас не казался легкой прогулкой. Помню, один из курсантов нашей роты, получивший еще на гражданке первый спортивный разряд по легкой атлетике, говорил, что ему бегать так же сложно, как и остальным, поскольку спортивные состязания – это абсолютно другое: подготовился, выспался, размялся и все такое… Сапоги, кстати, тоже мало походят на кроссовки.