Симфония Пепла, Стали и Хаоса

Не думая ни о чём, кроме мгновенной вспышки — «не дать ему умереть!» — Заглоба рванулся вперёд, схватил Томаша за шиворот рваной рубахи и изо всех сил рванул его на себя. Они вместе повалились на землю, и в тот же миг с места, где только что стоял парень, с грохотом сорвался камень — он упал с такой силой, что раскололся надвое, оставив на полу глубокий след.

Казимир, не колеблясь ни секунды, подскочил к груде деревянных подпорок, сваленных у стенки, схватил одну — толстенную, почти бревно — и с силой, невероятной для его роста и комплекции, поддел ею нависающую плиту, которая угрожала обрушиться целиком. Мышцы овна вздулись, жилы на шее натянулись, но он удержал камень, предотвратив мгновенный обвал.

— Теперь клинья! Сюда и сюда, в трещины, быстро! — он отдавал приказы с такой уверенностью и властностью, что даже гоблин-надзиратель на мгновение опешал, а затем, визгливо выругавшись, сам бросился помогать, таща ящик с клиньями.

Заглоба, оттолкнув трясущегося Томаша к остальным, вскочил на ноги. Адреналин жёг кровь. Он кинулся к куче инструментов, схватил несколько стальных клиньев и кувалду. Он видел, как Казимир указывает места — и он чётко, сконцентрированно, забыв об усталости и боли в руках, вбивал клинья в указанные трещины, каждый удар отзывался резким металлическим звоном. Его руки двигались сами, повинуясь голосу овна.

Их взгляды встретились на секунду, когда опасность миновала, и камень, с глухим стоном, осел на подпорки, зафиксированный клиньями. В глазах Казимира мелькнуло нечто похожее на уважение — короткая, почти незаметная вспышка, но Заглоба её увидел.

Через несколько минут угроза была полностью ликвидирована. Казимир, тяжело дыша, стоял, опершись на подпорку, и вытирал пот с лица тыльной стороной ладони. Его грудь ходила ходуном. Его взгляд встретился с взглядом Заглобы.

— Спасибо, — тихо сказал Заглоба, имея в виду и спасение Томаша, и подсказки по работе. Он говорил искренне, хотя голос его хрипел от пыли. — Если бы не ты, мы бы...

Казимир фыркнул, его ноздри раздулись. Он сплюнул тёмную, с примесью пепла слюну.

— Я не для тебя это делал, человек. — Его голос был резким, как наждак. — Я для себя. Под завалом помереть — не в моих планах. Я слишком долго выживал, чтобы сдохнуть здесь, под дурацким камнем. И перестань бить как девчонка.

И, не дожидаясь ответа, овен отвернулся, но Заглоба заметил, как краешек его рта чуть дрогнул — возможно, в усмешке.

Но в тот вечер, когда измученных рабов загнали в общий барак — огромную, сырую пещеру, насквозь пропахшую потом, серой, грибной похлёбкой и чем-то кислым, от чего так тошнило, — Заглоба заметил, что многие, проходя мимо Казимира, кивали ему с молчаливым уважением. Даже самые угрюмые и измождённые рабы, люди и орки, признавали в нём лидера. На самого Заглобу тоже смотрели иначе — не как на новичка, а как на человека, который не растерялся в кризисной ситуации, который рискнул жизнью ради другого. Томаш, сидящий рядом, не переставал благодарить его шёпотом, но Заглоба лишь отмахивался. Он понимал, что этот овен — Казимир — не просто грубый силач. Его знания о камне, о работе, его умение командовать были настоящей силой в этом аду, и с ним стоило держаться рядом.

Барак представлял собой низкую, сводчатую пещеру с неровным, влажным полом, на котором валялись соломенные тюфяки, давно превратившиеся в труху. Стены сочились влагой, и кое-где по ним стекали тонкие струйки конденсата, оставляя на камне тёмные разводы. Спали все прямо на камнях или на этих жалких тюфяках, укрываясь кто чем мог — обрывками парусины, собственными грязными куртками. В центре пещеры стояли два больших, почерневших котла, откуда раздавали ту самую похлёбку — мутную, водянистую жидкость с плавающими в ней кусками грибов, отдающую плесенью и серой. Запах от неё был таким, что желудок Заглобы сжимался в узел, но голод был сильнее отвращения.

Именно здесь, у котлов, в очереди за скудным ужином, и произошла вторая встреча, которая оставила в душе Заглобы глубокий след. Очередь внезапно взволновалась — раздался шум, возгласы, звон металла. Двое надзирателей-гоблинов, визжа и размахивая дубинками с железными набалдашниками, избивали высокого, могуче сложенного орка. Это был Громак — тот самый орк, с «Пеплохода», с каменным лицом и жёлтыми глазами, в которых горела холодная, несгибаемая ярость. Его серо-зелёная кожа была покрыта старыми шрамами, а на лице — та самая стоическая неподвижность, которую Заглоба заметил ещё в трюме. Сейчас его руки были закованы в тяжёлые кандалы, и он не мог защищаться.

— Дезертир! Имперское отродье! — визжали гоблины, нанося удар за ударом по его спине и плечам. — Думал, отсидишься здесь, среди червей?! Думал, мы не узнаем?! Ты — позор своего клана, грязный предатель!

Громак молча сносил удары, лишь мышцы на его челюстях напряглись до предела, а в глазах вспыхнула такая ненависть, что гоблины на мгновение отшатнулись, но затем, придя в себя, замахнулись снова. Кровь, тёмная и густая, потекла по его спине, смешиваясь с пылью.

Заглоба, стоящий в очереди, видел это. Он чувствовал, как внутри него поднимается что-то горячее, неконтролируемое — не отвага, а скорее отчаянное, почти животное желание не быть безучастным. Он сам был на грани отчаяния, но вид этого орка, который не издал ни звука, который даже не пытался защититься, но не сломался, задел что-то в его душе. Вспомнился Томаш, который застыл от страха. Вспомнился он сам, на гребной палубе, когда орк качнул ему головой — «не следующий». Может быть, сейчас настал его черёд ответить.

Он, едва держась на ногах от усталости, подошёл к раздаче, получил свою порцию — жидкую, дымящуюся баланду в грязной деревянной миске — и, не раздумывая, нарочно проходя мимо избиваемого орка, незаметным, коротким движением сунул свою миску в его огромную, закованную руку. Горячая жижа плеснулась на пальцы, но Заглоба не обратил на это внимания.

Громак вздрогнул, как от удара. Его глаза медленно повернулись к Заглобе. Ни слова благодарности, ни кивка. Лишь короткий, испепеляющий взгляд, в котором смешались удивление, ярость, недоверие и нечто, отдалённо напоминающее вопрос: «Зачем?». Затем он опустил взгляд на миску, и, игнорируя гоблинов, которые на секунду замерли от такой наглости, принялся жадно есть, двумя пальцами загребая жижу в рот.

Гоблины, опомнившись, зашипели на Заглобу, но тот уже отошёл, смешавшись с толпой. Его сердце колотилось где-то в горле, а руки тряслись — то ли от усталости, то ли от страха, то ли от странного возбуждения.

Через два дня, когда Заглоба уже начал привыкать к адскому ритму карьера, он набрался смелости. В короткий перерыв, когда надзиратели отвлеклись на спор о чём-то, он подошёл к Громаку, который сидел, прислонившись к стене, и смотрел в одну точку.

— Ты дезертир? — спросил он прямо, без предисловий. Его голос звучал тихо, но твёрдо.

Орк медленно повернул к нему голову. Его жёлтые глаза, словно два раскалённых угля, смотрели без всякого выражения — пусто, холодно, но в этой пустоте была такая глубина, что Заглоба поёжился.

— Я воин, — сказал Громак. Его голос был низким, рокочущим, как далёкий гром. — Я служил Империи. Но я отказался убивать детей в захваченной деревне. Для Империи это дезертирство. Для меня — честь. — Он помолчал, и в его глазах мелькнула тень, похожая на боль. — Дети не воюют. Тот, кто убивает детей, — уже не воин. Он — мясник.

Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Но Заглоба запомнил эти слова. Орк, убивающий детей? Нет, этот не такой. В этом мире, где всё было пропитано жестокостью, где даже воздух был отравлен, этот орк сохранил что-то, что Заглоба считал почти утраченным в себе самом — чувство границы, черты, которую нельзя переступать. И это дало ему странную надежду.

Позже, когда в бараке воцарился тяжёлый, стонающий сон — кто-то всхлипывал во сне, кто-то бредил, кто-то хрипел, — Заглобу разбудили. Двое Стражей Пепла, бесшумные и высокие, выдернули его из груды спящих тел. Их алые глаза, как два уголька, уставились на него без всякого интереса.

— Ты, с киркой. С нами. — Голос одного из них был сухим, как шелест пергамента.

— В чём дело? — попытался возразить Заглоба, его голос сел от страха и усталости. — Я отработал смену...

Но один из стражей грубо толкнул его в спину, и Заглоба, едва не упав, пошёл вперёд.

— Молчи и иди. Господин Ло-Аш хочет тебя видеть.

Значит, кто-то доложил о его действиях во время обвала. Сердце Заглобы учащённо забилось — к добру это или к худу? Он вспомнил, как Ло-Аш смотрел на него на корабле — взглядом колдуна, рассматривающего образец породы. Может быть, он был ценен как инструмент, не более того. Но инструменты тоже можно сломать.

Его повели по лабиринту пещер — вверх, по крутым, вырубленным в скале лестницам, мимо светящихся грибных рощ, мимо закрытых дверей, за которыми слышались странные, механические звуки. Наконец они привели его в помещение, которое резко контрастировало с убожеством барака и грубостью карьера. Это был «проектный цех» — так, по крайней мере, его называл сопровождающий, хотя Заглоба не был уверен, что это слово вообще существовало в языке кенеритов. Стены здесь были ровными, выглаженными до гладкости, на них висели сложные чертежи, нанесённые на листы бледной, грибной бумаги — линии, углы, схемы насосов, рычагов и каких-то неведомых устройств. В воздухе пахло озоном, горелым металлом и маслом. За столом, заваленным странными механизмами — шестерёнками, трубками, стеклянными колбами, — стоял Зилик. Гоблин-инженер был сосредоточен до полного отрешения от мира, его большие глаза за стеклянными линзами самодельных очков с жадностью впивались в схему какого-то сложного насоса, и он что-то бормотал себе под нос на своём языке. Рядом с ним, неподвижный, как изваяние из пепла, стоял Ло-Аш.

— ...и как видите, магниторотационный компрессор позволит качать расплавленный обсидиан прямо к сердцу Храма, минуя стадию остывания, — тараторил Зилик, с почтительным, даже раболепным трепетом глядя на кенерита. — Но для тонкой настройки механизма в забое нужны не только грубая сила, но и сообразительность. Рабы либо тупы, как пробки, либо быстро умирают от переутомления. Мне нужен кто-то, кто умеет думать. И умеет слушаться.

Ло-Аш молча кивнул, его алые глаза, не мигая, изучали чертеж. Затем его взгляд поднялся и уставился на Заглобу, стоящего в дверях. Взгляд был абсолютно пустым, лишённым всякой эмоции — не злобы, не интереса, не любопытства. Только оценивающая холодность.

— Ты на днях работал с овном. Слушался его команд и действовал быстро. Ты не растерялся при обвале. — Ло-Аш говорил ровно, без интонаций, как диктовал перечень фактов. — Это значит, что у тебя есть навыки, которые я могу использовать. Теперь будешь работать в одной группе с этим овном. Наш инженер Зилик нуждается в помощниках для монтажа механизмов в карьере. Ты будешь доставлен сюда завтра утром. Твоя норма выработки будет повышена — будешь не киркой работать, а головой. Не опозорь выбор. Если овен умрёт — ты умрёшь следом. Если ошибёшься — умрёшь. Если ты проявишь неповиновение — умрёшь. Выбор ясен?

Так вот в чём дело. Его не наказывали, его «повышали», превращая из безымянного тела в винтик сложного механизма. От тяжёлого, убийственного труда к чуть менее тяжёлому, но, возможно, более опасному. И всё потому, что он не растерялся, послушался овна и спас Томаша. Но в этой «милости» было столько же яда, сколько и в любой другой участи.

Зилик, услышав слова Ло-Аша, поднял голову и тоже посмотрел на Заглобу. В глазах гоблина — больших, влажных, с мерцающей радужкой — Заглоба прочёл не злобу, а любопытство и нескрываемый страх. Не перед ним — перед тем, в чьём присутствии он находился. Страх, который делал гоблина почти жалким.

— Да, господин Ло-Аш. Этот сгодится, — пробормотал Зилик, быстро кивая, его пальцы нервно теребили край чертежа. — У него хорошая реакция. Сгодиться.

Заглобу увели обратно в барак, но по дороге, когда они проходили мимо одного из арочных проходов, ведущих к центру острова, он снова увидел, сквозь пелену пепла и дыма, ту самую гигантскую стройку в отдалении. Храм Пробуждения, как его называли. Он рос у самого подножия вулкана, и его очертания — угловатые, неестественные, словно вычерченные безумным геометром, — казалось, бросали вызов самой природе. Это не было зданием в привычном смысле — скорее, сплетением башен, опор, шпилей и каких-то чудовищных арок, тянущихся к небу, как скелетные пальцы. От Храма исходил низкочастотный гул — такой глубокий, что он не столько слышался, сколько ощущался в костях, в зубах, в самой сердцевине мозга. И из щелей в строительных лесах, из незакрытых проёмов пробивался слабый, багровый свет — пульсирующий, неровный, похожий на сердцебиение огромного зверя.

Заглоба остановился на мгновение, не в силах отвести взгляд. Этот свет, этот гул, этот запах горячего металла и чего-то ещё — древнего, первобытного, — говорили об одном: их привезли сюда не просто для тяжёлого труда. Их привезли служить топливом для чего-то невообразимо чудовищного. Каждый удар кирки, каждый вздох, каждый упавший раб — всё это было частью огромного, страшного механизма.

И теперь Заглоба, сам того не желая, был на шаг ближе к сердцу этого чудовища. Он чувствовал, как холодный пот стекает по спине, и впервые за долгое время — острее, чем отчаяние, — он почувствовал настоящий, липкий страх. Но вместе с ним, глубоко внутри, ворочалось что-то другое: упрямство. «Я выживу, — сказал он себе, отворачиваясь от Храма. — Я выживу, и я узнаю, что здесь происходит. И, может быть, я смогу использовать это знание».

Он шагнул обратно в темноту барака, и тьма сомкнулась над ним, как вода над утопленником. Но в этой тьме ещё теплилась искра — слабая, но живучая, как уголь в золе.

Глава 6: Нерв земли

«Грибница не знает одиночества. Каждый гриб — лишь часть целого, и даже смерть одного становится пищей для другого. Мы не умираем — мы перетекаем в иную форму. Но для тех, кто не понимает этого, наша жизнь — лишь холодная тьма и бесконечный труд»

— из наставлений Корнеходов Золомара.

Обвал в карьере «Пасть Дракона» оказался масштабнее, чем предполагали. На несколько дней нижние ярусы стали смертельной ловушкой, и работы там замерли. Этой паузой воспользовались Корнеходы. Заглоба впервые увидел, как действует их скрытая власть. Без лишнего шума, без приказов Стражей Пепла, группа кенеритов в ажурных доспехах и светящихся одеждах появилась у входа в барак. Их возглавлял худощавый Корнеход с лицом, испещренным тончайшей паутиной синеватых трещин, которые пульсировали мягким светом.

— Рабочие руки требуются на гиггантских фермах, — его голос был тихим, почти шепотом, но он резал гул барака, как скальпель. — Следуйте за мной. Попытаетесь сбежать — грибница станет вашим саваном.

Их выстроили и повели не вверх, к серому свету, а вглубь, в зияющую пасть одного из бесчисленных туннелей. Переход из карьера в подземные галереи был шоком. Давящий жар сменился прохладной, влажной атмосферой. Воздух стал тяжелым и густым, пахнущим сыростью, гниющими органическими остатками и тем сладковато-терпким ароматом, который Заглоба уловил еще на поверхности, но здесь он был в разы сильнее.

Свет исходил не от факелов, а от самих стен. Они были покрыты ковром из биолюминесцентных мхов и лишайников, излучавших фантасмагорическое сияние — от нежно-голубого до ядовито-фиолетового. Грибы здесь были не просто большими, они были исполинскими. Их шляпки, размером с колесо телеги, образовывали целые многоярусные леса. Некоторые были похожи на гигантские бледные зонты, другие — на коралловые рифы с сотнями ответвлений, третьи — на толстые, пульсирующие светом трубы. Воздух звенел от тишины, нарушаемой лишь редкими каплями воды и тихим, почти неосязаемым гулом, исходившим от самой земли.

«Это не просто пещеры, — подумал Заглоба, с трудом отводя глаза от открывавшегося вида. — Это другой мир. Живой, дышащий».

Архитектура Корнеходов была их сутью — они не строили, они выращивали и вырезали. Домами им служили гигантские, частично полые грибы-трутовики, в которых были прорублены окна и двери. Мосты через подземные реки и пропасти были сплетены из упругих, живых мицелиальных тяжей, которые пружинили под ногами. Даже мебель в редких видимых интерьерах — столы, стулья, полки — казалась выросшей из пола, а не сделанной руками.

— Смотри не споткнись, поверхностный, — раздался рядом знакомый хриплый голос. Это был Казимир. — У них тут каждый корешок имеет значение. Наступишь не на ту поганку — и твои легкие прорастут спорами к утру.

— Приятное местечко, — мрачно пошутил Заглоба.

— Тише! — резко оборвал их Корнеход-проводник, не оборачиваясь. — Вы здесь гости. Или мусор. Ведите себя соответственно.

Вскоре они вышли на огромную, потрясающую воображение площадку. Это и были те самые гиггантские фермы. Пространство, размером с целое поле, было заставлено бесчисленными рядами грибов всех форм и размеров. Одни, похожие на бледные шары, светились ровным белым светом и, видимо, служили лампами. Другие, гигантские и плоские, были усыпаны съедобными, похожими на вешенку, наростами. Третьи напоминали кусты с ярко-красными, ядовитыми на вид шляпками. За всем этим хозяйством ухаживали десятки Корнеходов. Они двигались медленно и плавно, почти ритуально. Одни срезали созревшие грибы особыми серпами из обсидиана, другие поливали корни из кожаных бурдюков, третьи, приложив руки к основаниям гигантских грибов, словно прислушивались к ним.

— Вот ваша задача, — проводник указал на груду деревянных коробов. — Собирать урожай с желтошляпных. Аккуратно, не повреждая грибницу. Начальник фермы покажет.

«Начальником фермы» оказался не кенерит, а тот самый шумерский еретик, которого Заглоба видел в порту. Он сидел на камне, погруженный в созерцание гигантского гриба, чья шляпка была покрыта сложным узором, напоминающим звездную карту. Его темные глаза, лихорадочно блестящие, были подняты к потолку пещеры, но взгляд был обращен внутрь себя.

— Набу-Анур, — представился он, не глядя на подошедших рабов. Его голос был глухим и разбитым. — Вам поручено собирать «солнечные луковицы». Срезайте у самого основания. Сложите в коробы.

Он сделал паузу и наконец опустил взгляд на Заглобу и Казимира. Его лицо исказила гримаса, не то боли, не то презрения.

— Вы чувствуете это? — прошептал он.

— Чувствуем, что спину ломаем, — буркнул Казимир, беря в руки серп.

— Не это, — Набу-Анур покачал головой. — Земля. Она стонет. Грибница… она в ужасе. Её режут корни того Храма. Они вонзают в плоть планеты сталь и хаос.

Заглоба нахмурился. Он вспомнил гул, исходивший от строящегося Храма.

— О чем ты?

— Они думают, что покоряют стихию, — продолжал маг, не слушая. — Но они лишь роют могилу. Для себя. Для всех нас. То, что они зовут, не спит. Оно… прислушивается.

Первые два дня на ферме Заглоба просто тупил, глядя на грибы. Они были везде — маленькие, большие, светящиеся, мертвые. Корнеходы обращались с ними как с детьми: гладили, шептали что-то, поливали какой-то жижей из кожаных мешков. Один из них, молодой, заметил, что Заглоба смотрит, и вдруг заговорил на ломаном общем:

— Ты думаешь, это просто грибы? Нет. Это мы. Наша память. Наша история. Каждый гриб хранит знание.

— Знание о чем?

— Обо всем. — Корнеход улыбнулся, и его сияющие трещины мигнули ярче. — Но сейчас они плачут. Там, под горой, им больно. Мы все слышим. Но нас никто не слушает.

Внезапно из одного из туннелей донесся шум приглушенных голосов. В пещеру вошла группа. Впереди шли двое Корнеходов в особенно богатых, переливающихся одеждах. А между ними — женщина.

Она была эльфийкой. Высокая, с кожей перламутрового оттенка и волосами цвета черного золота, собранными в строгую косу. Её черты были идеально выверены, словно выточены скульптором, а глаза, заполненные мерцающим изумрудным светом без зрачков, излучали ледяное спокойствие и достоинство. Даже в потрепанной дорожной одежде она выглядела как королева, случайно забредшая в подземелье. Это была Элиана.

— …и я вновь призываю вас одуматься, старейшина, — её голос был мелодичным, но твердым, как сталь. — Этот проект вашего Дома Золг-аш есть не что иное, как самоубийство. Вы нарушаете баланс, который старше вашей расы и моей.

Один из Корнеходов, пожилой кенерит с посохом из переплетенных корней, вздохнул.

— Твои слова падают на благодатную почву, эмиссар Теонны. Но Дом Ми-шаль не воюет с Домом Золг-аш. Мы… ищем компромисс.

— Компромисс с безумием? — Элиана остановилась и повернулась к нему. — Вы чувствуете это лучше меня! Ваша связь с мицелием должна говорить вам правду! Они не просто строят. Они призывают!

В этот момент из другого туннеля показалась знакомая фигура. Ло-Аш. Он шел без стражи, но его одного было достаточно, чтобы воздух в пещере стал еще холоднее. Его алые глаза медленно скользнули по Элиане, потом по старейшине.

— «Ищут компромисс», старейшина Дар-Хол? — голос Ло-Аша был тихим, но он заставил замолчать даже гул фермы. — С чужеземной шпионкой, которая сеет раздор в наших рядах?

— Я — дипломат, — холодно парировала Элиана, поворачиваясь к нему. — И я здесь с посланием моей госпожи, Архонтессы Теонны. Она предлагает вам помощь в обмен на отказ от этого безумного предприятия.

— Нам не нужна помощь тех, кто прячется в своих лесах, боясь собственной тени, — Ло-Аш сделал шаг вперед. — Ваша «помощь» всегда имеет цену. Подчинение. А Золомар никому не подчиняется.

— Вы предпочитаете подчиниться тому, что разорвет ваш мир на части? — её голос впервые дрогнул от гнева. — Вы играете с силами, которые не в состоянии контролировать!

— Контроль — это добродетель слабых, — отрезал Ло-Аш. — Сильные принимают силу, откуда бы она ни пришла. А вы, «дипломат», нарушили наши границы и ведете подрывные речи. — Он повернулся к Стражам Пепла, которые появились в проходе за его спиной. — Взять её. Она представляет угрозу стабильности Золомара.

Корнеход-старейшина, Дар-Хол, поднял руку.

— Ло-Аш, это чрезмерно! Она имеет иммунитет посла!

— На территории Золомара единственный иммунитет — это сила, — не глядя на него, ответил Ло-Аш. Стражи схватили Элиану. Она не сопротивлялась, но её изумрудный взгляд пылал чистым, незамутненным гневом.

— Вы погубите себя и утащите за собой в бездну всех нас! — крикнула она, прежде чем её увели.

Ло-Аш на секунду задержал взгляд на Заглобе и Набу-Ануре, будто оценивая, сколько из их разговора они услышали. Потом развернулся и ушел.

Старейшина Дар-Хол долго смотрел ему вслед, а потом его плечи сгорбились. Он повернулся и медленно побрел вглубь своих владений, его светящиеся трещины на мгновение погасли, словно в знак скорби.

Набу-Анур горько усмехнулся.

— Видите? Глухота. Они не хотят слышать. Ни голос разума, ни стон земли.

Казимир, все это время молча наблюдавший, нахмурил свои мохнатые брови.

— А этот шум… этот гул от Храма. Он становится громче.

— О да, — прошептал Набу-Анур, прикладывая ладонь к земле. — Он становится громче. Потому что он бьется. Сердце хаоса. И оно жаждет вырваться на волю.

Заглоба посмотрел на уводящих Элиану стражей, на сгорбленную спину старейшины, на безумные глаза мага. Он чувствовал это всеми фибрами души: Золомар был не просто тюрьмой. Он был пороховой бочкой, и фитиль уже был подожжен. И они все находились прямо на ней.