Симфония Пепла, Стали и Хаоса

В центре этой суматохи, у большого склада, сколоченного из корпусов старых лодок и обшитого поверху ржавыми листами железа, Ло-Аш и его гвардейцы вели переговоры с портовым начальником — матерым огром с носом, расплющенным в бесформенную лепешку, вероятно, ударом весла, и золотой серьгой в виде крюка в ухе. Диалог был краток и деловит. Кенерит отдал короткое распоряжение, и его люди, словно муравьи, начали складывать привезенные товары у входа в склад. Огр-наместник, недовольно бурча что-то про «этих тощих попрошаек из пепла», швырнул к ногам Ло-Аша тяжелый, звенящий мешок — судя по звуку, с монетами, — и отрывисто отдал приказ на своем языке. К группе рабов, стоящих на пирсе, подтолкали дюжину новых несчастных — оборванных, испуганных людей с клеймом пиратских кланов на щеках, которые дрожали и озирались по сторонам затравленными зверьками.

Заглоба поставил свой ящик на землю рядом с другими, с трудом разогнул спину и потер затекшую поясницу. В этот момент Ло-Аш обернулся. Его алый взгляд, пронзительный, словно игла, скользнул по Заглобе и остановился на стоявшем рядом Томаше... на другом рабе. На том самом парне, с котором они вместе попали сюда. Заглоба вздрогнул.

— Вы двое, — голос кенерита был тих, но резал шум порта, как нож, заставляя даже ближайших огров притихнуть. — Берите вон ту бочку с вином и идите за мной.

Сердце Заглобы на мгновение ушло в пятки. Он и Томаш молча взвалили на плечи тяжеленную дубовую бочку, которая, казалось, весила вдвое больше любого из них. Кряхтя, переругиваясь шепотом от боли, они поплелись за удаляющейся группой кенеритов. Они шли вглубь порта, минуя зловонные переулки, где пьяные огры играли в кости на отрубленные пальцы, — игральные «кости» лежали тут же, грязные, с обломанными ногтями. Они проходили мимо клеток, в которых томились какие-то жалкие, покрытые шерстью существа, похожие на помесь обезьяны и человека, и те скулили, протягивая к проходящим руки.

Наконец, они вышли на небольшую площадку, расчищенную от мусора, где стоял самый большой шатер, который Заглоба видел в своей жизни. Его стены были сшиты из шкур морских зверей — тюленей, китов, а может, и чего-то более страшного, — и украшены выбеленными черепами с рогами, завитыми в спирали.

Один из гвардейцев Ло-Аша скрылся внутри шатра. Через мгновение полог откинулся, и наружу вышел огр, от которого у Заглобы перехватило дыхание. Он был на голову выше своих сородичей, а его широченное тело, покрытое паутиной старых шрамов и ритуальными татуировками, изображающими клыки и молнии, казалось, было высечено из гранита, которому плевать на время. Это был вождь клана «Кровавый Клык», старый должник Ло-Аша, по имени Горгус.

— Ло-Аш, — проревел Горгус, и его голос был похож на скрежет двух валунов, толкаемых ледником. — Приплыл за своим фунтом мяса?

— За шестью фунтами, Горгус, — холодно парировал кенерит, даже не шевельнувшись. — Шесть твоих воинов. Как и договаривались.

— Договор? — огр фыркнул, и слюна брызнула на песок, оставляя темные пятна. — Это было тогда! Сейчас у меня война с кланом «Сломанный Рог»! Каждый тупой огр на счету. Каждый топор важен. Ни одного не дам! Даже самого хромого!

Ло-Аш не моргнул глазом. Его лицо осталось непроницаемым, как пепельная маска.

— Ты получил от Золомара обсидиан для своих топоров — лучший в Этерии — и серу для пороха, который горит даже под водой. Без этого твой клан уже бы гнил на дне моря, а твой череп украшал бы шатер вождя «Сломанного Рога». Долг нужно отдавать. Это аксиома.

— Я передумал! — Горгус сделал шаг вперед. Его тень накрыла Ло-Аша, и на мгновение показалось, что кенерит просто исчез в этой темноте. — Возьми своих тощих рабов, свои бочки и проваливай, пепельная тварь, пока я не решил сделать из тебя новый ковер для своего шатра! Или, может быть, настенный гобелен!

Заглоба замер, бочка задрожала на его плече. Он ожидал взрыва. Он ждал крови. Но Ло-Аш лишь слегка склонил голову набок, как птица, рассматривающая червяка.

— Это твое последнее слово?

— Да! А теперь... — Горгус внезапно взревел — звук был настолько громким, что у Заглобы заложило уши, — и занес свою лапищу, размером с добрую секиру, чтобы обрушить её на голову кенерита.

Но удар не состоялся. Ло-Аш плавно, почти небрежно, словно отмахиваясь от мухи, поднял руку, ладонью к огру. Ни вспышки света, ни громовых раскатов, ни запаха озона. Лишь легкое, едва слышное шипение, похожее на звук раскаленного металла, опущенного в воду. И Горгус застыл на полпути, как вкопанный. Его лицо исказила гримаса невыразимой муки, жилы на шее налились кровью, а из горла вырвался сдавленный, хриплый стон, похожий на вой раненого зверя. Он был полностью парализован, заперт в собственном теле — как узник в каменном мешке.

— Магический паралич, — голос Ло-Аша был все так же спокоен, даже скучлив, словно он объяснял ребенку правила игры. — Очень старый трюк. Он не убьет тебя, Горгус. Он просто оставит тебя здесь стоять. Навсегда. Твои мышцы превратятся в камень. Твои глаза высохнут. Твои соперники из «Сломанного Рога» будут очень рады найти тебя в таком... уязвимом положении. Они придут с ножами, чтобы проверить, правда ли ты всё ещё жив.

В глазах Горгуса, единственной части его тела, еще способной двигаться, плясали чертики ужаса и мольбы. Он мычал, пытаясь что-то выговорить сквозь сведенные судорогой челюсти.

— Я... я... согласен... — наконец, выдохнул он, едва шевеля губами.

Ло-Аш медленно опустил руку. Огр рухнул на колени с глухим стуком, тяжело и хрипло дыша, словно выброшенная на берег рыба.

— Шесть... забери шестерых... — прохрипел он, не поднимая головы.

— Ошибаешься, — поправил его кенерит, подходя на шаг ближе. — Теперь их десять. Цена твоего вероломства. Плюс процент за моральный ущерб. Или ты хочешь снова обрести покой статуи, Горгус? Мне не трудно повторить.

Горгус, не поднимая головы, лишь мотнул ею в знак согласия. Он что-то хрипло крикнул в сторону своего лагеря — несколько гортанных слов, полных горечи и ярости. Вскоре из-за шатра появились десять угрюмых, но покорных огрских бойцов. Они выстроились позади Ло-Аша, молчаливые, как скалы, но в их маленьких глазках горела ненависть. Ненависть, которую они не могли выплеснуть.

— Бочка с вином — тебе и твоей команде, в знак... продолжения нашего сотрудничества, — с легкой, почти невидимой иронией произнес Ло-Аш и, не оглядываясь, пошел обратно к кораблю. Его гвардейцы, Заглоба, Томаш и десять новых огров последовали за ним, как тени.

По пути назад, Заглоба, шедший совсем близко к Ло-Ашу, уловил обрывок тихого разговора кенерита с капитаном Вульфгаром. Они говорили почти шепотом, но ветер доносил слова.

— ...а вино, которое мы оставили, — говорил кенерит, — было отравлено медленнодействующим ядом из пещерных грибов, что растут в глубине Золомара. Смерть наступает не сразу. Сначала — слабость, потом — паралич, потом — судороги. Через неделю они все будут корчиться в агонии. Пусть знают, что долги Золомару нельзя не отдавать. А если кто выживет — они запомнят этот урок надолго.

Вульфгар одобрительно хмыкнул и почесал свою татуированную шею.

— Жестоко, Ло-аш. Но эффективно. Мне это нравится.

Вскоре они были на борту. «Пеплоход» снялся с якоря, и его паруса наполнились ветром, уносящим их прочь от этого гнилого места. Остров Огров медленно таял на горизонте, погружаясь в дымку. Несколько дней плавания прошли в напряженной, гнетущей атмосфере. Новые огры-наемники влились в команду, заняв место на верхней палубе, и своим свирепым видом заставляя даже самых отпетых головорезов-людей сторониться их. Огры не разговаривали с людьми, не смотрели на них, если не было приказа. Они просто стояли у бортов, словно каменные изваяния, и смотрели на воду.

Заглоба, продолжая работать на палубе — теперь его официально назначили «палубным уборщиком», — подслушал разговор двух старых нэкросских моряков. Они сидели у бочки с водой, чистили ножи и говорили вполголоса.

— Чую, старина, скоро увидим Дымящиеся Берега, — хрипло говорил один, смотря на воду, которая становилась все более мутной, серой. — Вон, даже вода меняется. Пахнет пеплом.

— Да, и хорошо, если только дым, — мрачно отвечал второй, понижая голос. — Говорят, в последнее время оттуда доносятся странные гулы, будто сама гора скорбит. Не шум, а так... дрожь. И пепел стал пахнуть горько. Раньше он пах серой, а теперь — чем-то сладким, как гнилое мясо. Не к добру это, старина. Не к добру.

Как-то раз на закате Заглоба, протирая перила, оказался рядом с одним из новых огров. Тот стоял у борта, сцепив свои огромные, покрытые мозолями руки, и молча смотрел на удаляющийся горизонт, где закатное солнце окрашивало воду в цвет запекшейся крови.

— Тяжело покидать свой дом? — рискнул спросить Заглоба, понимая, что нарушает все правила. Но ему нужно было понять этих существ. Они могли стать ключом или преградой.

Огр медленно повернул к нему свою башнеподобную голову. Его маленькие глазки, глубоко посаженные под надбровными дугами, сверкнули в последних лучах солнца.

— Огры нигде не дома. — Голос огра был низким, рычащим, но в нем не было злобы. Только усталость. — Мы дома там, где можем драться и брать свое. А Ло-Аш... он силен. С сильными не спорят. Сильных — уважают. Или боятся. Разницы нет.

И он снова уставился на воду, давая понять, что разговор окончен. Заглоба кивнул и отошел. Он чувствовал, что в этих словах было больше правды, чем в любых речах.

Наконец, на рассвете третьего дня, когда небо на востоке начало сереть, а звезды — бледнеть, вахтенный на мачте пронзительно крикнул: «Земля!». Все на палубе, от капитана до последнего раба, устремили взгляды вперед.

На горизонте вырастала стена из черного дыма и пепла. По мере приближения проступали очертания берега — негостеприимные, обсидиановые скалы, с которых стекали в море языки застывшей лавы, черные и блестящие, как стекло. Воздух стал густым и едким, пахнущим серой, горячим камнем и чем-то еще — металлическим, горьким, от чего першило в горле. Небо было скрыто плотной пеленой пепла, сквозь которую тускло, словно через сажу, пробивался свет солнца, окрашивая все вокруг в багрово-серые, почти монохромные тона. Из глубины острова, нависая над всем, как гигантский страж, высился вулкан. Из его жерла непрерывно, как дыхание великана, извергался черный дым, который поднимался столбом, а затем расползался в стороны, сливаясь с тучами. У его подножия, в дымной мгле, угадывались странные, угловатые постройки — не дома, не башни, а скорее геометрические сколы, словно вырастающие из самой скалы, отполированные ветром и пеплом.

Заглоба вцепился в перила, не замечая, как дерево впивается в ладони. Это был Золомар. Земля пепла и отчаяния. Конец их пути и, как с ужасом понимал он, чувствуя, как ледяной пот стекает по спине, — возможно, начало чего-то гораздо худшего. Там, где даже воздух был мертвым, он искал надежду. И находил только тишину падающего пепла.

Глава 5: Пепел и Сталь

«Тот, кто смотрит на пепел, не видит пламени. Но тот, кто вдохнул пепел, никогда не забудет огня»

— поговорка золомарских рудокопов.

Воздух Золомара не был похож на обычный. Он был плотным, как бульон, сваренный на костях, и обжигал лёгкие не жаром, а едкой смесью сернистых испарений и мельчайшей вулканической пыли, которая оседала на всём — на скалах, на постройках, на лицах, на ресницах — тонким, унылым слоем серого савана. Каждый вдох напоминал глоток золы. Каждый выдох оставлял на губах горький привкус металла. Небо было невидимо — оно исчезло за плотным, ватным одеялом пепла, из которого временами, без всякого предупреждения, начинался настоящий пеплопад — серые хлопья, кружащиеся в медленном, гипнотическом танце, оседая на плечи и волосы, словно похоронный снег. Солнце пробивалось сквозь эту пелену лишь тусклым багровым пятном, похожим на раскалённый уголь, тонущий в густом дыму, — света от него было ровно столько, чтобы превратить день в вечные сумерки, а тени — в глубокие, чёрные провалы.

Заглоба, ступив на причальную плиту, невольно закашлялся — пыль забила горло, и он почувствовал, как она скрипит на зубах. Он сжал челюсти и заставил себя дышать реже, глубже, привыкая к этой отравленной атмосфере. «Здесь даже воздух — враг», — подумал он, и эта мысль придала ему странного спокойствия. Если всё вокруг враждебно, значит, расслабляться нельзя ни на мгновение.

Порт Золомара был высечен прямо в базальтовых скалах, омываемых мутными, пенными водами, пахнущими тухлыми яйцами и железом. Это не была творческая архитектура — кенериты не строили, они выгрызали пространство для жизни у непокорной земли, как черви прогрызают ходы в гнилом дереве. Причалы представляли собой гигантские, отполированные до зеркального блеска плиты обсидиана, на которые их корабль, «Пеплоход», лёг с глухим стоном, словно уставший зверь, добравшийся до логова. Повсюду стояли краны, собранные из гигантских, хитиновых ребер неведомых существ — чьи-то позвонки служили блоками, а суставы — шарнирами, — переплетённые стальными тросами, которые скрипели и гудели под тяжестью грузов.

Народ Золомара, кенериты, двигался по причалу с молчаливой, отлаженной эффективностью, напоминающей работу муравьёв в разрушенном муравейнике. Заглоба, краем глаза наблюдая за ними, сразу отметил два типа, и это различие засело в его памяти, как заноза. Стражи Пепла были высокими и долговязыми, их пепельно-серая кожа, покрытая сеткой глубоких трещин, напоминала высохшую глину на солончаке. В этих трещинах, особенно на скулах, костяшках и суставах, поблескивали крошечные вкрапления — словно крупинки пирита, вросшие в плоть. Их алые глаза, светящиеся тусклым, угольным жаром, зорко следили за разгрузкой, не пропуская ни одного движения. Они были одеты в практичные, плотные одежды из грубой ткани, похожей на мешковину, и доспехи из толстых, тёмных хитиновых пластин, которые напоминали панцирь гигантского жука — сегментированные, с естественными изгибами, они сидели на кенеритах как вторая кожа.

Второй тип, Корнеходы, был менее заметен и куда более жуток. Они держались в тени арок и переходов, ведущих вглубь скал, — их бледная, почти сизая кожа с тонкой, частой сеткой трещин испускала приглушённое синее или фиолетовое свечение, особенно в полумраке. Их глаза, большие и широко распахнутые, с огромными зрачками, были адаптированы к вечному полумраку подземных чертогов — в них не было алого огня, только глубокая, бездонная чернота, в которой тонул свет. Их одежды, сотканные из странной, волокнистой грибной ткани, переливались перламутром, а хитиновая броня была ажурной, лёгкой, словно сплетённой из паутины. Они двигались бесшумно, почти скользя, и Заглоба поймал себя на мысли, что Корнеходы вызывают в нём не страх, а первобытное отвращение — как прикосновение к чему-то холодному и влажному.

Разгрузкой руководили гоблины-надзиратели — низкорослые, суетливые существа с серой, морщинистой кожей и большими, выпуклыми глазами, делающими их похожими на встревоженных жаб. Они были одеты в пёстрые лохмотья и вооружены длинными, гибкими прутьями. Их визгливые, резкие команды резали воздух, и они носились между рабами, как взбесившиеся крысы.

— Двигайтесь, шелудивые черви! Быстро! Живее! — кричал один из них, щёлкая прутом по спинам замешкавшихся. — Стройся в колонны! Не задерживай великого господина Ло-Аша! Он не любит ждать!

Рабов — измождённых, грязных, с пустыми глазами — построили в колонну по три и повели от причала вглубь острова. Заглоба оказался во втором ряду, рядом с Томашем, который всё ещё дрожал, но хотя бы шёл на своих ногах. Сержант Мартин, старый вояка, держался позади, но его взгляд был острым, как лезвие, — он впитывал каждую деталь, каждую трещину в стенах, каждый поворот.

Дорога шла по искусственно выдолбленному в скале ущелью. Стены его были прорезаны террасами, на которых ютились жилища кенеритов — не дома, а скорее пещеры с заложенными каменными блоками входами, над которыми висели занавеси из той же грибной ткани, колышущиеся от сквозняков. Кое-где из проходов доносился приглушённый гул — работали какие-то механизмы, или, может быть, пели сами камни. Повсюду виднелись гигантские, бледные грибы, служившие, судя по всему, источником пищи, света и материалов. Некоторые из них, высотой с небольшое дерево, образовывали целые рощи, их шляпки излучали сияние — тусклое, зеленовато-голубое, которое заменяло уличное освещение и придавало всему пейзажу болезненный, подводный оттенок. Другие грибы были похожи на огромные купола, под которыми копошились кенериты-Корнеходы, собирая споры или срезая пластины для тканей.

В воздухе, помимо серы и пепла, витал сладковатый, терпкий запах этих грибов — он напоминал запах гниющих фруктов, смешанный с землёй и мёдом, — и ещё чего-то острого, металлического, отчего першило в горле. Запах расплавленного металла и горячего камня. Где-то глубоко под ногами, в недрах вулкана, Заглоба чувствовал едва уловимую дрожь — словно сама гора дышала, медленно и тяжело.

Фауна здесь была столь же суровой, как и пейзаж. Заглоба увидел огромных, размером с крупную собаку, многоножек, снующих между камнями и жадно поедающих пепел — их хитиновые сегменты поблёскивали, а тысячи ножек издавали сухой шелест, похожий на шум дождя. В небе, вернее, в пепельной дымке, кружили создания, похожие на летучих мышей, но с кожистыми крыльями и клювами, как у стервятников, — они издавали пронзительные, скрипучие крики, высматривая падаль. Вдали, на одном из склонов, медленно передвигалось массивное шестиногое существо, покрытое бронированными пластинами, похожее на помесь жука и носорога, таща за собой гружёную платформу, до краёв наполненную чёрными обсидиановыми глыбами. Его сопровождали несколько кенеритов-Стражей, которые понукали его длинными острыми пиками, и существо согласно ворчало, выпуская из ноздрей струйки пара.

— Смотри, пан, — прошептал Томаш, идущий рядом, его голос дрожал от смеси страха и изумления, — настоящие чудовища... Мы попали в преисподнюю...

— Молчи и смотри под ноги, — буркнул Заглоба, но и сам не мог оторвать глаз от этого негостеприимного, но поразительно живого мира. — И не называй меня паном. Здесь наши титулы — как псу самокрутка.

Томаш прикусил губу и замолчал, но его глаза продолжали метаться по сторонам, впитывая ужас.

Вскоре они достигли края гигантской чаши, врезанной в склон вулкана. Это был карьер «Пасть Дракона» — местные кенериты называли его именно так, и Заглоба понял почему. Он уходил вниз на сотни футов, представляя собой ступенчатые уступы, похожие на гигантскую лестницу, ведущую в самое сердце земли. На этих уступах, как муравьи в разрушенном муравейнике, копошились тысячи рабов — людей, орков, огров, даже несколько эльфов, — все они были покрыты серой пылью, все двигались в одном и том же изнурительном ритме. Воздух здесь дрожал от гула: лязга кирок о камень, скреба лопат по гравию, грохота мелких обвалов и ритмичных ударов огромных, паровых молотов, которые приводились в движение геотермальной энергией через систему шипящих, пульсирующих труб, тянущихся со склонов вулкана. Эти трубы, покрытые ржавчиной и наростами, издавали низкий, монотонный гул, который отдавался в костях и зубах.

Их группу, в которую вошли Заглоба, Томаш, Мартин и ещё около тридцати крепких мужчин, передали начальнику карьера — матерому кенериту-Стражу Пепла с отсутствующим левым ухом и глубоким шрамом через светящийся глаз, отчего тот казался постоянно прищуренным. Его голос, сухой и скрипучий, как несмазанная петля, не выражал ни злобы, ни сочувствия — только абсолютное безразличие.

— Новое мясо для жерновов, — безразлично бросил он, окидывая их взглядом, который не задерживался ни на ком дольше секунды. — Отведите на нижний ярус, к обсидиановой жиле. Пусть долбят, пока не сломаются. Смена — двенадцать часов. Баланда — два раза. Кто умрёт — тот умрёт.

Их спустили по шатким, скрипучим деревянным лестницам — доски были пропитаны мазутом и истёрты тысячами ног, — в самое пекло карьера. Жара становилась невыносимой: с каждой ступенькой вниз температура поднималась на несколько градусов, и воздух становился ещё более густым, ещё более ядовитым. Кожа Заглобы покрылась липким потом, который тут же смешивался с пеплом, превращаясь в серую, едкую грязь. Мышцы ног гудели от напряжения, а в ушах стоял непрерывный звон.

Именно здесь, на самом дне этой каменной преисподней, среди грохота и облаков пыли, Заглоба впервые увидел Казимира.

Овен стоял, прислонившись к стенке забоя, и с холодной, ледяной яростью в глазах наблюдал, как группа рабов — человек десять, все до нитки мокрые от пота, — бестолково долбила кирками массивный выступ чёрного, вулканического стекла. Казимир был коренаст и мускулист, его тело покрывала густая, курчавая шерсть бурого оттенка, кое-где свалявшаяся от грязи и крови. Его мощные, закрученные рога были испещрены зарубками — летописью былых битв, каждая из которых, наверное, стоила кому-то жизни. Даже в рваной, грязной одежде раба, даже с кандалами на лодыжках он держался с несгибаемым, почти высокомерным достоинством, как загнанный в клетку король.

— Вы неправильно бьёте! — вдруг рявкнул он, его голос, низкий и гортанный, перекрыл шум карьера и заставил ближайших рабов вздрогнуть. — Смотрите на текстуру! Вы против волокна работаете! Обсидиан — это стекло, он колется вдоль трещин, а вы долбите поперёк! Толку — ноль, а риск обвала — высокий! Вы что, хотите, чтобы вас завалило?

Надзиратель-гоблин, который следил за этой группой, зашипел, как рассерженный кот, и замахнулся на овна плетью.

— Молчать, рогатый! Знай своё место! Ты здесь не учитель, ты — раб! Работай и не открывай пасть!

Казимир даже не взглянул на гоблина — он продолжал сверлить взглядом работников, и в его глазах горел такой огонь презрения, что гоблин невольно опустил плеть и отошёл на шаг.

Заглоба в это время уже получил свою кирку — тяжёлое, неудобное орудие с короткой, обмотанной тряпкой рукоятью и зазубренным лезвием. Ему указали на участок скалы рядом с группой Казимира, и он, вздохнув, присоединился к работе. С первых же ударов он понял, что овен был абсолютно прав. Обсидиан был коварен и капризен, как живое существо. Удар, нанесённый неверно, под неправильным углом, отскакивал с противным звоном, лишь высекая скудные, белые искры, и отдавал в руки и плечи ноющей, тупой болью, пронизывающей до костей. Ладони Заглобы, несмотря на грубые рукавицы, быстро стёрлись в кровь — он чувствовал, как влага просачивается сквозь ткань, и каждая новая затяжка киркой отзывалась острой, режущей болью. Пыль забивала нос, горло, глаза, смешиваясь с потом, который ручьями стекал по лицу и спине, оставляя на коже грязные разводы. Это был адский, выматывающий труд, рассчитанный на быстрое истощение и неминуемую гибель — Заглоба видел, как через несколько рядов от него упал раб, просто упал и не встал, и двое других, даже не взглянув на него, потащили тело к краю уступа, чтобы сбросить вниз.

Но Заглоба не мог позволить себе упасть. Он помнил взгляд орка на корабле, помнил слова Ло-Аша. Он выживет.

Внезапно, когда он, собравшись с силами, нанёс особенно сильный удар, раздался тревожный скрежет — тонкий, звенящий звук, похожий на треск льда. Небольшая трещина на стене над рабочими, в том числе и над Заглобой, начала стремительно расширяться, словно паутина, расползающаяся во все стороны. Посыпались мелкие камни, затем — крупные глыбы, с глухим стуком падающие на уступ.

— Назад! Все назад! — скомандовал Казимир, его голос прозвучал как удар колокола, и он уже не обращал внимания на надзирателя. — Отходите к лестнице, быстро!

Рабы в панике отхлынули, бросая инструменты и кидаясь врассыпную. Заглоба, инстинктивно подчиняясь команде, отпрыгнул в сторону, но краем глаза увидел, как молодой Томаш, работавший рядом, замер в оцепенении, уставившись на нависающую над ним глыбу размером с добрый сундук. Парень просто стоял, раскрыв рот, и не двигался — его парализовал страх.