Симфония Пепла, Стали и Хаоса

— Выдумки, — всё с тем же скепсисом пробурчал Стефан, но в его голосе уже не было прежней уверенности, он звучал тонко и почти жалобно.

— Может, и выдумки, — тихо сказал Заглоба, привлекая к себе всеобщее внимание. Все смотрели на него — молодого, но не по годам серьёзного шляхтича, в глазах которого горел холодный огонь. — Но я сегодня на дозоре видел... птиц. Над рекой. Большие, слишком большие. И летали как-то... не так. Круги нарезали, будто что-то высматривали. Или ждали. Они не кричали, не каркали — просто молчали и кружили.

— Птицы и есть птицы, — пожал плечами Ясь, но по его лицу пробежала тень беспокойства. — Может, просто стервятники.

— Всякое бывает в мире, — философски заметил Мацек, затягиваясь самокруткой. — Но наше дело — приказ выполнить. А там будь что будет. Трусам и совам под крышей не место.

Разговор постепенно затих, сменившись тягостным молчанием. Солдаты завертывались в плащи, пытаясь хоть как-то согреться и забыться во сне, который не приходил. Но Заглоба ещё долго лежал без сна, глядя на отсветы костров на лицах товарищей, которые казались чужими и далёкими. Он думал о странных птицах, о шепотах про пропавшие деревни и о том, что завтрашний бой может преподнести куда более страшные сюрпризы, чем оркские ятаганы и дисциплинированные фаланги.

Воздух был наполнен не только запахом дыма, но и предчувствием беды, тяжёлой и необъяснимой, словно тишина перед бурей, когда даже ветер замирает, ожидая удара. Где-то там, в темноте, таилась опасность, которую он не мог назвать, но чувствовал всем существом. И завтра они должны были встретиться с ней лицом к лицу.

Глава 2: Карак-Зул

«Война — это не битва храбрых. Это бойня, где первыми умирают мечтатели. И только те, кто готов смотреть в лицо тьме, не отводя взгляда, могут надеяться выжить»

— из дневника неизвестного солдата.

Раннее утро застало армию шляхтичей в полной боевой готовности. Воздух был холодным и влажным, пахнущим росой, дымом и сырой землёй. Солнце, бледное и ещё не набравшее силы, медленно поднималось над горизонтом, окрашивая степь в розовые и золотые тона, которые казались почти насмешливыми — слишком красивыми для того дня, который предстоял.

Гетман Орлик, величественный в своих латных доспехах, сияющих на солнце, гарцевал перед строем на вороном жеребце. Его конь, покрытый пеной, танцевал на месте, чувствуя напряжение, которое витало в воздухе. Гетман выхватил меч, и сталь сверкнула, отражая первые лучи света.

— Воины Шляхии! — гремел его голос, разносясь по долине, отражаясь от скал и теряясь в степи. — Сегодня мы покажем этим оркским выродкам, что значит гнев свободного народа! За поруганные поля! За сожжённые деревни! За свободу наших детей! За нашу землю, которую они топчут своими грязными сапогами!

Ответом ему было громовое «Ура!», вырвавшееся из сотен глоток. Звук был мощным, почти оглушительным, но Заглоба, стоявший во второй шеренге запаса, заметил, как голос гетмана слегка дрожал — или это ему показалось? Может быть, это ветер искажал звук? Или страх играл с его разумом? Он сжал древко алебарды и перевёл взгляд на форт.

Карак-Зул был мрачным сооружением из чёрного базальта, который, казалось, вырос из самой скалы. Стены были высокими, с острыми зубцами, на которых уже стояли фигуры лучников и стрельцов. Массивные ворота, обитые железом, блестели в утреннем свете, и десятки бойниц смотрели на долину, как глаза чудовища. Орки за стенами не суетились в панике. Напротив, их движения были выверенными и спокойными — они знали, что делают, и ждали. По зубцам стен методично расставлялись стрелки, их силуэты были чёткими на фоне серого неба. А у главных ворот, на плацу перед фортом, уже выстраивалась дисциплинированная фаланга янычар в характерных стальных кирасах и высоких, островерхих тюрбанах, которые делали их похожими на призраков из старых легенд. Солнце играло на наконечниках их длинных копий, создавая сверкающую стену из стали, которая, казалось, дышала.

— Святые лики... — прошептал рядом Мацек, его голос был полон ужаса. — Да они нас как на параде ждут. Они знали. Они готовились к нам.

— Заткнись, старик, — резко сказал Заглоба, хотя его собственное сердце колотилось где-то в горле. — Не показывай страх. Они его чувствуют.

Первый сигнал к атаке прозвучал как удар грома — низкий, протяжный звук горна, который разнёсся по всей долине, заглушая даже шум ветра. Шляхетские стрелки выдвинулись вперёд, прикрываясь большими павезами, которые они несли перед собой, как щиты. Свист стрел и грохот мушкетов слились в оглушительную симфонию смерти, которая заполнила воздух. Со стен им отвечали меткими выстрелами оркских лучников и тяжёлыми пулями мушкетов, которые с глухим стуком вонзались в павезы и человеческие тела. В воздухе зазвенело, словно гигантский кузнец вёл свою работу, выковывая судьбы. Заглоба видел, как один из шляхтичей рядом с ним схватился за горло, из которого торчала оркская стрела с перьями цвета крови — красными, как маки. Он упал на колени, захрипел и затих.

— Вперёд! За славу Шляхии! — скомандовал офицер, его голос был хриплым и срывающимся.

Первая волна атакующих с длинными лестницами, тяжёлыми и неудобными, бросилась к стенам. Заглоба, сжимая древко своей алебарды до побеления костяшек, наблюдал, как они бегут под градом стрел, спотыкаясь о камни и трупы. Одни падали, сражённые, другие добирались до стен и начинали карабкаться, их сапоги скользили по мокрому камню. Сверху на них лили кипяток и раскалённое масло, которое шипело и дымилось, сбрасывали камни, которые с глухим стуком разбивали черепа. Через мгновение первые тела полетели вниз с лестниц, ломая конечности и разбиваясь о землю. Крики раненых смешивались с боевыми кличами и грубой, животной руганью. Воздух пах потом, кровью и палёным мясом.

— Чёрт... — прошептал Ясь, стоявший рядом с Заглобой. Лицо юноши было белым как мел, его глаза были расширены от ужаса, и он едва держал своё копьё. — Я не думал, что будет так... они даже не кричат... они просто...

Его слова прервал новый приказ. Вторая волна пошла на штурм. Теперь и их шеренга сдвинулась с места. Звук горна был таким пронзительным, что заложило уши, и Заглоба почувствовал, как его ноги сами начинают двигаться вперёд, повинуясь инстинкту, а не разуму. Заглоба бежал, сжимая алебарду, и мир сузился до двух вещей: спины впереди бегущего солдата и грязи под ногами. Потом в этой грязи появилось что-то красное. Он споткнулся, едва не упал, и понял: это рука. Отрубленная, ещё в рукаве мундира, с зажатым в пальцах оберегом — истёртым, старым, на котором была вырезана молитва. Заглоба перепрыгнул через неё, и тошнота подкатила к горлу, острая и неумолимая.

В ушах стоял не боевой клич, не марш, а сплошной, нечленораздельный рёв — смесь криков, ругани, лязга металла и предсмертных хрипов. Бежать по трупам товарищей было самым ужасным, что довелось испытать Заглобе. Он старался не смотреть вниз, но чувствовал под ногами что-то мягкое и хрустящее — тела, оружие, обломки щитов. Грязь была липкой и тёплой, и в ней утопали сапоги.

Вдруг на одной из башен ударил странный, низкий гонг — не орский боевой рог, не сигнал к атаке, а что-то древнее и зловещее, словно призывающее не из этого мира. Звук был низким, вибрирующим, он проникал в кости и заставлял зубы ныть. И в тот же миг река у подножия форта... закипела. Не от огня, а от чего-то другого, от того, что поднималось из глубин.

Из воды стали подниматься фигуры. Сначала их было немного — несколько сгустков тумана, которые медленно обретали форму. Потом десятки. Потом сотни. Это были не орки, не люди, не звери.

— Мать Восьмерых... — ахнул Мацек, и его голос сорвался на хрип. — Что это? Что это за твари?

Эфирналы. Существа с бледно-голубой, полупрозрачной кожей, покрытой перепонками и светящимися бирюзовыми узорами, которые пульсировали в такт невидимому ритму. Их тела, казалось, были вылеплены из самого тумана и речной воды, а вместо глаз горели точки холодного, белого света, в которых не было ни злобы, ни сострадания — только абсолютное, ледяное безразличие. Они двигались неестественно плавно, словно не шли, а скользили над землёй, не оставляя следов. Вместо оружия их длинные, тонкие пальцы заканчивались когтями из льда и соли, которые поблёскивали в свете утра.

Хаос охватил поле боя мгновенно. Эфирналы не разбирали — орк перед ними или человек, друг или враг. Они набрасывались на всех, их прикосновение замораживало плоть, а тихий, многослойный шепот, исходящий от них, сводил с ума. Шёпот был не на языке, который можно было понять, но в нём слышались обрывки имён, голоса умерших, слова, которые не должны были быть произнесены. Заглоба видел, как оркский янычар замер на месте, покрываясь инеем, его лицо застыло в гримасе ужаса, а затем он рассыпался на тысячи ледяных осколков, которые звякнули о камни, как разбитое стекло.

— Кругом! Сомкнуть строй! — закричал кто-то из офицеров, его голос сорвался на фальцет.

Шеренга Заглобы развернулась, чтобы встретить новую угрозу. Но против эфирналов их копья и алебарды были почти бесполезны — лезвия проходили сквозь туманные тела, не причиняя вреда, лишь нарушая их очертания на мгновение. Холод, исходящий от них, был не физическим — он проникал в душу, заставляя сомневаться в реальности происходящего.

— Огнём! Нужен огонь! — крикнул Заглоба, вспомнив старые байки у костра, которые он слышал от ветеранов. — Они боятся огня!

Но было уже поздно. Эфирналы врезались в их строй, и началась бойня, которая была похожа на кошмар, из которого нельзя проснуться. Воздух наполнился криками ужаса и боли, предсмертными хрипами и звуками, которые невозможно было описать словами. Заглоба отбивался как мог, чувствуя, как леденящий холод исходит от этих существ, как он проникает сквозь доспехи и кожу, заставляя сердце биться медленнее. Он видел, как старый Гжегож замерзает на месте, покрываясь инеем, его глаза, полные ужаса, навсегда застыли в последнем взгляде на мир. Томаш, служивший с ним в одном полку, стоял рядом, рубил эфирнала пополам, но тот просто сливался обратно, как вода, принимая свою прежнюю форму.

Ясь бился рядом. Его лицо, белое как мел, было перекошено ужасом, но он бился, размахивая копьём с отчаянием обречённого. А потом из реки поднялась туманная фигура — выше остальных, более плотная, и в её «глазах» горел не белый, а багровый свет. Заглоба хотел крикнуть предупреждение, но горло перехватило холодом, и слова застряли в груди.

Ясь замер, глядя на эфирнала. Его руки опустились, оружие выпало из пальцев. Существо протянуло к нему руку — медленно, почти нежно, как мать, тянущаяся к ребёнку. Юноша открыл рот в беззвучном крике, но ни звука не вырвалось из его горла. Иней пополз по его лицу, затягивая глаза белой пеленой, покрывая кожу тонкой коркой льда. Когда Ясь рухнул на колени, он уже был не человеком, а ледяной статуей, и секунду спустя она рассыпалась на тысячу ледяных осколков, звякнувших о камень, как разбитое стекло. От Яся осталась только лужа талой воды.

Заглоба закричал. Наконец-то голос прорезался, хриплый и срывающийся. Он замахнулся алебардой на эфирнала, но лезвие прошло сквозь туманную плоть, не встретив сопротивления. Существо повернуло к нему своё лицо — там, где должны быть глаза, горели две ледяные искры, багровые и немигающие. И Заглоба впервые в жизни понял, что такое настоящий, животный ужас. Ужас перед тем, что нельзя убить, перед тем, что не имеет формы и не подчиняется законам мира. Ужас перед тем, что пришло из глубины, которую не должен был знать ни один смертный.

Он отшатнулся, споткнулся о тело и упал на спину, глядя, как эфирнал скользит к нему, медленно, неумолимо. Его рука потянулась к нему, холод исходил от неё волнами. Заглоба зажмурился, ожидая ледяного прикосновения.

И в этот момент он почувствовал удар сзади. Что-то твёрдое и тяжёлое обрушилось на его голову — оглушительный, слепящий удар, от которого мир взорвался болью и белым светом. Удар булавой пришёлся в затылок. Но боль пришла не сразу. Сначала была вспышка — белая, ослепительная, как солнце, взорвавшееся внутри черепа. Потом мир накренился, и Заглоба увидел землю, приближающуюся к лицу с чудовищной скоростью. Грязь, в которую он уткнулся носом, пахла железом и дерьмом, смешанными с кровью и потом. Во рту была кровь, сладкая и тёплая, и он чувствовал её вкус на языке.

Чей-то сапог наступил ему на спину — тяжелый, прижимающий к земле, как жука, который пытается перевернуться. Он попытался вздохнуть, но лёгкие не слушались, и в груди разрасталась боль. Потом сапог убрали, чьи-то руки грубо перевернули его на спину. Над ним стоял орк. Не тот, что ударил — он был огромным, с массивной булавой, всё ещё занесённой для удара, — другой. Он смотрел на Заглобу без злобы, без ненависти, без какого-либо чувства. Как мясник смотрит на тушу, которую предстоит разделать. Его буро-зелёная кожа была покрыта шрамами, глаза были жёлтыми, холодными.

«Живой», — констатировал орк на ломаном языке, и его голос был низким, гортанным, безразличным. Он сплюнул, и плевок упал на лицо Заглобы, обжигая холодом.

Затем тьма.

Сознание возвращалось к нему волнами, как прилив, который то накатывает, то отступает. Сначала только боль — раскалённый шар в виске, пульсирующий в такт сердцу. Потом звуки — скрип колёс, приглушённые стоны, гортанная оркская речь, которая была похожа на скрежет камней. Он лежал на чём-то твёрдом и движущемся. Повозке. Под ним была солома, влажная и пахнущая мочой и кровью.

Он осторожно приоткрыл один глаз. Сумерки. Небо было серым, низким, и в нём кружили те же странные птицы, что он видел у форта. Он был одним из десятков пленных, сложенных в телеги как дрова — их руки были связаны, лица покрыты грязью и запёкшейся кровью. Некоторые были без сознания, другие тихо стонали или бормотали молитвы. Рядом с повозкой шли оркские воины — не янычары в блестящих доспехах, а простые легионеры в практичных кожаных и стальных нагрудниках, с усталыми, безразличными лицами. Их тёмно-зелёная кожа была испачкана грязью и кровью, и они двигались с механической, привычной неторопливостью.

Повозка тряхнула, и боль снова накатила волной, заставляя мир плыть перед глазами. Заглоба закрыл глаза, пытаясь удержать сознание, и перед тем как снова провалиться в беспамятство, он успел подумать, что битва с орками и даже леденящие твари могли быть лишь началом кошмара. Настоящий ужас ждал его впереди, там, куда везли эту телегу с живым грузом — вглубь орских земель, в неизведанное, в сердце тьмы, где его ждали новые страдания, новые испытания и, возможно, смерть.

Но даже сквозь боль и страх, сквозь липкую пелену отчаяния, в его душе теплилась искра — слабая, почти незаметная, но живучая. Искра, которая шептала ему, что он выживет. Что он не умрёт здесь, в этой телеге, среди чужих и мёртвых. Что у него ещё есть цель. И он должен добраться до неё, чего бы это ни стоило.

Глава 3: Плен

«Свобода — это не право, которое даётся при рождении. Это привилегия, которую можно потерять в одно мгновение. И тот, кто никогда не был в цепях, никогда не поймёт, как сладок воздух за пределами клетки»

— из записок неизвестного раба Шумерии.

Сознание возвращалось к Заглобе медленно, как прилив, который то накатывает, то отступает, оставляя после себя лишь боль и пустоту. Сначала он почувствовал боль — раскалённый шар в виске, пульсирующий в такт стуку колёс, отдающийся в каждой кости. Потом до него донеслись звуки: скрип дерева, металлический лязг цепей, приглушённые стоны и гортанная оркская речь, которая звучала как скрежет камней. Он лежал на чём-то твёрдом и холодном, что болезненно тряслось, и каждый толчок отдавался в его голове новой волной боли.

Еле приоткрыв веки, он увидел решётку, за которой проплывало пасмурное небо — серое, низкое, с тучами, которые медленно ползли по нему, как стадо усталых овец. Он был в клетке, установленной на повозке, и железные прутья были холодными на ощупь. Внутри, вплотную друг к другу, сидели и лежали его братья по оружию — грязные, избитые, с пустыми глазами, в которых не было ни надежды, ни страха, только абсолютная, ледяная пустота. Рядом, упираясь в него спиной, сидел тот самый молодой солдат, что стоял с ним у костра накануне битвы. Теперь его лицо было покрыто грязью и подтёками засохшей крови, один глаз заплыл, но в другом ещё теплилась искра осознания, слабая, но живучая.

— Что... что случилось? — прошептал Заглоба, с трудом двигая распухшим языком. Во рту было сухо, и слова давались с трудом.

Солдат медленно повернул голову, и его взгляд встретился с взглядом Заглобы. В нём не было узнавания, только усталость.

— Проиграли... — его голос был хриплым и безжизненным, как шёпот умирающего. — Всё проиграли. Эти твари... из реки... всех порубили. Орки... нас взяли живьём. Выживших.

— Куда нас везут?

— Одним богам известно... — солдат закрыл глаза, и его голова бессильно упала на грудь. — Может, на продажу. Может, на корм тем тварям. Может, ещё хуже.

Заглоба скривился от новой волны боли и снова провалился в забытьё, в котором не было ни снов, ни надежды.

Очнулся он от резкого толчка, который подбросил его на твёрдом полу клетки. Повозка остановилась. Приподнявшись на локте, он увидел, что они находятся перед грандиозными городскими воротами — настоящим чудом архитектуры, которое говорило о силе и богатстве этого места. Это были не просто ворота, а целое укреплённое сооружение: две массивные створки из тёмного, почти чёрного дерева, обитые бронзовыми пластинами с замысловатыми узорами — спиралями, звёздами и геометрическими фигурами, которые были незнакомы Заглобе. По бокам высились две башни из желтоватого песчаника, на которых несли дозор лучники в лёгких кожаных доспехах и высоких, островерхих тюрбанах. Их лица были скрыты тенями, но их луки были нацелены на повозку.

Город, раскинувшийся за стенами, казался огромным — целый мир, заключённый в каменные объятия. К нему вела мощёная дорога, выложенная ровными плитами, и сбоку виднелась гавань с десятками кораблей — от небольших рыбацких лодок до крупных торговых судов с цветными парусами, которые покачивались на волнах, словно пёстрые птицы.

Орк-конвоир, сидящий на передней повозки, что-то прокричал стражникам на южном гортанном языке. После короткого обмена репликами, ворота со скрипом отворились, открывая проход в город, и повозка въехала внутрь.

Ворота сомкнулись за спиной с глухим стуком, и Заглоба понял: он отрезан от всего, что знал раньше. Улица, по которой их везли, была вымощена камнем, отполированным миллионами ног до зеркального блеска, в котором отражались лица прохожих. По бокам теснились лавки, где торговали всем, что можно представить — и чем нельзя. В одной клетке сидели птицы с оперением всех цветов радуги и кричали человеческими голосами, выкрикивая слова, которые не имели смысла. В другой — существо, похожее на ящерицу размером с собаку, лениво жевало тряпку, и его глаза были полны безразличия. Запахи смешивались в приторный коктейль: жареное мясо с пряностями, пот, цветы, экзотические благовония и что-то сладковато-гнилостное, идущее из сточных канав.

Но больше всего поражали люди. Точнее, не-люди. Иллириец, или эльф, как их называли северяне, в развевающемся плаще из синего шёлка, расшитого серебряными нитями, прошёл так близко от повозки, что Заглоба мог разглядеть тонкую вязь татуировок на его скулах — сложные узоры, которые переливались и двигались, словно живые. Эльф даже не взглянул на рабов, на их грязные лица, на их связанные руки. Для него они были пустым местом, как мебель, как камни на дороге.

Они ехали по широкой улице, и с каждым метром город становился всё более впечатляющим. По обеим сторонам высились здания из белого и бледно-жёлтого камня, с плоскими крышами и аркадами на первых этажах, где торговцы раскладывали свои товары. Над улицами были натянуты полотна ярких тканей, создававшие тень и защищавшие от палящего солнца. Люди в длинных, богато украшенных одеждах из разноцветных шёлков и льна неспешно прогуливались, не обращая внимания на колонну пленных, которая тянулась за повозкой. Заглоба увидел и других существ — высоких, стройных эльфов в развевающихся плащах, коренастых гномов в практичных кожаных дублетах с металлическими застёжками, и даже пару огромных огров, снующих по своим делам, их тяжёлые шаги заставляли землю дрожать. Город был шумным, многолюдным и абсолютно равнодушным к их страданиям.

Повозка свернула на большую площадь, выложенную мозаикой, изображавшей морских чудовищ и корабли, которые бороздили волны. В центре возвышалась деревянная платформа, покрытая красным сукном. Вокруг неё уже толпились потенциальные покупатели — купцы в дорогих кафтанах, ремесленники в простых туниках, знатные горожане с лицами, выражавшими скуку и предвкушение. Орк-конвоир ударил дубинкой по решётке их клетки, заставив всех вздрогнуть, и издал гортанный крик. Дверь открылась, и солдат, стоявших ближе к выходу, начали грубо вытаскивать, хватая за руки и швыряя на землю.

Очередь дошла и до Заглобы. Он вышел, спотыкаясь от слабости, и присоединился к группе пленных, которых уже строили в ряд. Толпа гудела, выкрикивая оценки и шутки на непонятном ему южном языке, но общий смысл был ясен — это был рынок, а они — товар, который можно купить, продать и использовать до полного износа.

Орк начал пересчитывать пленных, тыча толстым пальцем в каждого, его лицо было безразличным. Закончив, он что-то крикнул шумеру, стоявшему у повозки — местному чиновнику или надсмотрщику. Тот был одет в роскошный фиолетовый кафтан, расшитый золотыми нитями, с нашитыми на плечи декоративными металлическими наплечниками, которые сверкали на солнце. На голове красовался традиционный шумерский головной убор — округлый колпак с свисающим вперёд шёлковым шнуром, на котором висела драгоценная подвеска. В руках он держал деревянную планшетку с пергаментом и причудливое перо, которым он что-то быстро записывал.

Перед тем как вывести на помост, их загнали в тесный закуток за платформой, где было душно и темно. Шумер-смотритель, жирный, с пальцами, унизанными перстнями, и масляными глазами, осматривал каждого, как лошадь на ярмарке — безжалостно и деловито. Когда подошла очередь Заглобы, он приказал: «Разденься». Заглоба замешкался, не понимая, и тут же получил удар палкой по пояснице, от которого боль пронзила всё тело. Пришлось раздеться догола под насмешливыми взглядами прохожих, которые собрались посмотреть на унижение пленных.

Шумер обошел его вокруг, тыкая пальцем в мышцы, заставляя открыть рот, чтобы осмотреть зубы, пощупал кости, проверяя, нет ли скрытых травм. «Хорош, — сказал он кому-то невидимому на своём языке, а затем повторил на общем наречии. — Клейма нет, шрамов боевых мало. Зубы целые. Пойдёт по высокой цене». Заглоба стоял, сжав кулаки, и смотрел в стену, на которой висело изображение какого-то древнего бога. Он думал о деде, о сабле, о чести. Всё это осталось там, за воротами, в другом мире. Здесь он был просто мясом.

Шумер поднялся на платформу и, к удивлению Заглобы, заговорил на общем наречии, хотя и с сильным акцентом, который выдавал его происхождение.

— Внимание, рабы! Сейчас вас будут выкупать достойные господа. Выходим вперёд по пять человек! Не стесняйтесь, показывайте свою силу! Кто будет стоять как мешок, того цена будет ниже!

Первыми вытолкнули пятерых солдат из армии гетмана Богдана. Они стояли, потупив взоры, плечи их были сгорблены, и они старались не смотреть в глаза толпе.

— Итак, кто даст за этих бравых солдат тридцать шеленгов? — провозгласил аукционист, и его голос разнёсся над площадью.

— Я дам! — раздался голос из толпы.