Апология любви

— Позвольте представить: мой сын — Александр-Аполлон де Труа.

Алекс коротко кивнул. На лице Изабель возникла маска любезной сдержанности. Боль и уязвимость исчезли, словно испарились, как коньяк на блюде соседнего столика под фламбе, и осталась только решимость.

— Моя дочь — Каролин Флёр.

Мартин на долю секунды замер. Это было незаметно для постороннего взгляда — настолько кратко, что любой другой счёл бы это случайностью, — но в этой паузе что-то сместилось, будто земля на миг ушла из-под его ног.

Он сразу же вернул себе прежний контроль.

— Вы очень похожи на своего отца, — сказал он, обращаясь к Каролин.

— Да, месье де Труа. Наверное…

Его взгляд задержался на ней дольше допустимого, и Каролин словно ощутила это физически, как чистый электрический разряд под кожей. Ничего явного, ничего осязаемого, но в её интуиции мелькнула искра тревоги.

Следующие полчаса Алекс и Каролин слушали деловые переговоры родителей, изредка переглядываясь. Алекс рассеянно вертел вилку, пытаясь вспомнить, такое ли у него дома фамильное серебро, а Каролин мысленно возвращалась к значению термина «аналитика рынка», мелькнувшего в речи Мартина.

— Мы можем обсудить стратегию продвижения подробнее, но для этого мне придётся отменить следующую встречу, — ровно произнёс Мартин. — И, боюсь, наши молодые умы уже заскучали. Думаю, стоит отпустить их на прогулку, пока мы закончим. Что скажете? — он вопросительно взглянул на Изабель. Та коротко кивнула и одобрительно коснулась плеча Каролин.

Избавившись от скучных разговоров, они спокойно направились к выходу. Но стоило им скрыться из поля зрения родителей, как сдержанность тут же исчезла: они сорвались в детскую игру «кто быстрее добежит до лестницы».

Алекс оказался у выхода первым, Каролин выскочила следом и, остановившись, опёрлась на колени, жадно хватая воздух.

— Очевидный исход, мышка Каролин. Когда волк обгоняет мышку, — усмехнулся Алекс и протянул ей руку.

Каролин ответила слабой улыбкой — скорее из вежливости, чем от настоящего веселья.

— Кофе с коньяком? — спросил он, будто читая её мысли.

— Двойной. И ты платишь.

— Будет сделано.

Они спрятались в кофейне в ближайшем переулке. В зале не было ни одного посетителя, и даже шум перемалываемых зёрен и громкое шипение кофемашины не нарушали их покой. Каролин пила кофе глубокими, медленными глотками и вдруг осознала, что с каждым разом ей требовалось всё больше и больше алкоголя, чтобы разум наполнился нужным туманом. Желанного состояния она достигла после второй чашки, в которую попросила добавить коньяка больше, чем эспрессо.

Алекс карикатурно изображал отца, пересказывая деловые переговоры в шутовской манере. На каждую шутку Каролин отвечала вежливым смешком или вовсе оставляла её без внимания.

— Тебя что-то тревожит? Вчерашнее? — мягко спросил Алекс.

— Слишком много навалилось… — она сжала чашку в руках.

Её движения показались Алексу эстетичными: белоснежную чашку обхватывали тонкие пальцы с длинными бежевыми ногтями, а ладони прятались в мягких рукавах свитера.

— Расскажешь?

— Только если тебе… — она запнулась. — Я уже пыталась рассказать маме, но стало только хуже… В общем, если отбросить мелочи вроде реальности и тот факт, что, возможно, мне придётся потеснить Стеф в её мастерской… есть ещё и моя вечная неправильность. — Она отвела взгляд, собираясь с силами. — Я не подхожу вам, Алекс. Я не умею вести себя в опере, не знаю, зачем все эти миллионы вилок и ложек возле тарелки в дорогих ресторанах, не знаю, кто первым должен заходить в лифт… Я ничего не знаю. Хотя раньше мне казалось, что я знаю абсолютно всё.

— Хм. Ты права.

— Что? — она почему-то ждала возражения.

— Ты права, — повторил он. — Ты действительно ничего не понимаешь в наших манерах, жестах и даже словах, которыми пользуется только наше общество. И да, ты неправильно держишь вилку. Но разве это важно? Ты думаешь, мы с Адрианом так долго дружим, потому что он правильно разделывает рыбу? Или Стеф начала встречаться со мной, потому что я умею наливать вино под нужным углом? — при воспоминании о Стеф на его губах мелькнула улыбка, но её тут же вытеснили недавние события. — Мы дружим с тобой, потому что ты настоящая. И я только недавно понял: на этом и должна строиться дружба.

— Спасибо, господин психолог. Сколько я должна вам за сеанс? — усмехнулась она.

— Ты и так проиграла мне желание. Сначала верни старый долг.

— Ах, я уже и забыла… Давай об этом потом?

— Хорошо. А что значит твоё это «потеснить Стеф»?

— Мама сказала, что в ближайшие месяцы мне придётся обеспечивать себя самой, — призналась она. Голос прозвучал глухо. — Как думаешь, у меня получится?

Алекс задумался: взгляд на мгновение метнулся в сторону, плечи едва заметно поднялись и опустились.

— У тебя же есть Адриан. Попроси — и всё. Он щедр в таких вещах.

— Не хочу. Он и так много делает для меня… Да и к тому же, — на её лице проступила смесь грусти и злости, — он охотнее отдаст всё Стеф.

— Всё ещё ревнуешь?

— Я не могу не ревновать! — возмутилась Каролин. — Ощущение, будто я одна вижу это.

— Видишь что?

— Их… связь. Они из одного круга. Говорят друг с другом так, будто всегда находятся вместе, понимаешь, о чём я? Типа, когда ты долго с человеком, ты — хочешь или нет — начинаешь перенимать его манеру речи. Вот я о чём. Но я ревную не к тому, как они говорят, а к тому, как они говорят, когда молчат. Ты вообще это видел? Я даже не знала, что такое бывает! Они просто смотрят друг на друга бесконечно, и ты видишь, что они говорят, но не слышишь. Потому что слышать могут только они. Понимаешь? Или я… или я схожу с ума от ревности? Bof… Ну почему она? Ой, прости, я не могу оскорблять твою девушку при тебе.

Алекс поставил локти на стол и взял лицо Каролин в ладони. От неожиданности она замерла.

— Если ты и сходишь с ума, то, как и завещал Эреброс, — это красиво. Ты очень милая, когда ревнуешь.

— Мне кажется, ты со мной флиртуешь… Стеф бы ревновала?

— Ха-ха, нет, — он вернул руки к своей кружке. — Ни она, ни Адриан и глазом бы не повели, даже если бы застали нас в постели.

— Ох, да! — согласилась Каролин, закатив глаза, словно Алекс высвободил то, что она сама не решалась сказать. — Он бы сказал: «У вас неправильная поза, при ней может нарушиться кровоток и привести к закупорке артерии». Хотя откуда мне знать…

— Да-да! — подхватил Алекс и рассмеялся. — Стеф бы хмыкнула, как обычно, закурила и томно выдала: «Ваше соитие опозорило бы великий мир искусства. Благо вас никто не удосужился запечатлеть», — он продолжал смеяться, но вдруг уловил смысл слов подруги, и его тон изменился: — Погоди… «откуда мне знать»? Ты про артерии или про то, что вы за всё это время так и не спали?

— Нет. Мы только целовались…и были прелюдии, но не больше.

— Тогда твоя ревность становится куда более оправданной.

Из колонки донеслись ноты старой французской песни — La vie en rose56. Её звучание мгновенно окрасило пространство светлой, нарочитой романтичностью. Алекс уловил это настроение и решил направить его в созидательное русло.

— Потанцуем?

— Здесь? Зачем?

— Не знаю. Просто хочу потанцевать со своей подругой и доказать, что не всё, что кажется романтикой, обязательно ведёт к любви.

Получив согласие, он протянул руку. Жест был уверенным и твёрдым, как его взгляд. Каролин вложила ладонь в его, и их пальцы вполне естественно переплелись. Стены кофейни стали безмолвными свидетелями этого прикосновения, которого оказалось достаточно, чтобы поставить под сомнение слова Алекса.

Алекс притянул Каролин ближе, чем позволяла их общая история, — и танец начался.

Шаги Каролин были лёгкими, но в них чувствовалась хрупкость. Когда ладонь Алекса легла на её талию, она уловила едва заметную дрожь его пальцев — этого оказалось достаточно, чтобы между ними что-то сместилось. Бариста ушёл в подсобку и словно нарочно забрал с собой последний опорный камень, на котором держалась их дружба.

Их слегка пьяные тела говорили друг с другом так, как разум запрещал. Они двигались медленно, и музыка начала проходить сквозь каждое касание, сквозь каждый взгляд, сквозь каждый вздох. В какой-то момент Каролин увидела в его глазах то, в чём не признавалась себе все эти месяцы: отношения с Адрианом были для неё пыткой. Одним своим присутствием Адриан доводил её до саморазрушения — «я его недостойна», «я рядом с ним никто», «я должна быть лучше». Алекс же всегда давал ей возможность быть собой, даже если она сама не знала, кто она есть.

Алекс вдохнул глубже, слыша собственное сердцебиение, когда Каролин приблизилась к его лицу.

— Ты отлично танцуешь, — прошептала она.

«Ничего не имеет значения, если человек проник в душу», — неожиданно прозвучали в его памяти слова Стеф. Тело Алекса отозвалось раньше, чем он успел подчинить его воле.

— Мне легко с тобой, — быстро ответил он, чем и выдал себя.

Они продолжили двигаться в общем ритме сердец. Её пряди касались подбородка Алекса при каждом повороте. Песня становилась мягче и тише, словно каждая нота толкала их друг к другу.

Алекс наклонился ближе, чем позволял их дружеский статус, — ровно настолько, чтобы её ресницы дрогнули от его дыхания. Они оба ощутили странный сдвиг, похожий на холод от оголённого провода. Алекс подался ещё ближе, Каролин сделала то же самое и приоткрыла губы, уже в этот момент обвиняя себя за беспечный жест, который нельзя было оправдать.

Алекс закрыл глаза и был готов перейти последнюю границу, но всплывшие образы его девушки и лучшего друга остановили его.

— Мы не должны… — шепнул он, и его дыхание сорвалось.

— Они тоже не должны были… — Каролин потянулась ближе.

Музыка сменилась.

Алекс закрыл глаза, будто пытаясь сбросить с себя ответственность, и отстранился. Каролин почувствовала короткую, колкую боль, когда его руки отпустили её талию.

Бариста вышел из подсобки и, заметив странные выражения лиц у посетителей, уточнил:

— Всё в порядке?

— Да, — ответил Алекс и вернулся за стол. После короткого молчания он обратился к Каролин, которая не спешила возвращаться на место: — Нам не стоит этого делать. Только не из мести. Он мой друг и твой парень, а она моя девушка и твоя подруга. Так нельзя, Каролин…

— Ясно, — она поджала губы и отвела взгляд, а затем с тихой тоской, словно ставя точку, добавила: — Знаешь, Адриан постоянно отказывает мне в близости, ссылаясь на разные причины. Но теперь, когда я получила отказ и от тебя… Я начинаю думать, что дело всё-таки во мне. Если я настолько вам всем противна… значит, мне больше не место в вашей компании.

Она схватила сумку и быстро вышла из кофейни, проигнорировав попытки Алекса её остановить. Он ударил себя кулаком по лбу, тихо ругаясь, и затем погрузился в размышления — выбирая между Стеф и Каролин. В момент их неслучившегося поцелуя он был уверен, что поступает правильно, но реакция Каролин заставила его усомниться.

Со стороны легко можно было подумать, что Алекс на самом деле встречается с Каролин. Стеф бесконечно пропадала, отвечала на сообщения с неохотой, отстранялась и не желала признавать их отношения, пока её не вынудили это сделать. Каролин же всегда была на связи и, главное, рядом. Она охотно слушала его проблемы и легко открывалась в ответ.

Алекс так и не смог подвести итог своим мыслям и в конечном счёте вернулся к отцу.

***

К вечеру, когда за окнами мерцали огни города, готовившегося к шумной ночи, Каролин сидела на полу гостиной среди осколков разбитого зеркала: они лежали вокруг в беспорядке, вперемешку с пустыми бутылками из-под вина и водки. В квартире стоял густой запах перегара и выдохшегося алкоголя.

Слёзы стекали по щекам, почерневшим от потёкшей туши. Всё смешалось в одном маленьком, не готовом к настоящей жизни существе: отсутствие денег, провалы в учёбе, потерянные друзья, равнодушная мать, молчание бабушки, безразличный парень… Каролин уже который час в одиночестве продолжала этот список.

В поисках хоть какой-то опоры она всё же решила набрать Адриана. Ей казалось, что одного его голоса хватит, чтобы прийти в себя.

— Адриан?

— Ты снова пьяна? — сразу спросил он, не поздоровавшись.

— Эм… а… — она тяжело вздохнула. — Немного. Прости… прости, пожалуйста, я такая глупая… Но ты нужен мне… Адриан…

— Я занят.

— Но… у меня серьёзные проблемы, и ты нужен мне сейчас, понимаешь? Я не справлюсь… И я… я люблю тебя…

Он не ответил, лишь глухо дышал. Его затянувшееся молчание казалось для Каролин вечностью, и она не выдержала:

— А ты меня? Ты любишь меня?

— Я должен сказать «да».

— Что значит «должен»? А если бы не был должен?

Каждая секунда его молчания отзывалась новой волной слёз на лице Каролин.

— Адриан, я должна сказать… потому что не могу больше держать это в себе, но… — её голос сорвался. Адриану пришлось выслушать сбивчивое дыхание, шмыганье и тяжёлые сглатывания. — Я хотела сегодня поцеловать Алекса. Потому что… мне кажется, он подходит мне больше, чем ты. А ты… ты слишком… робот, — Каролин и не заметила, как перешла на крик. — Тебе на всё плевать!

— Как пожелаешь.

— Да хватит! — она резко поднялась с пола. — Хватит говорить со мной так, будто ты вообще ничего не чувствуешь! Хватит притворяться чёрствым! Хватит меня мучить! Ответь мне хоть что-нибудь! К чему были наши отношения?

Вместо ответа она услышала тяжёлый вздох — ещё более раздражающий, чем молчание.

— Да знаешь что?! — решительно продолжила Каролин. — Мы расстаёмся! Слышишь? На этом всё. Ты понял?

— Хорошо.

— Va te faire foutre57! — яростно крикнула она, отводя телефон от уха, и швырнула его в стену.

Она закричала — слишком громко и резко — и не умолкала, пока в стену не постучали соседи. После этого её резко скрутило, и она не успела добежать до туалета: рвота вылилась прямо на пол.

В ту ночь Каролин не помнила, как заснула, но точно знала: всей душой она хотела не проснуться следующим утром.

***

Адриан выслушал короткие гудки и убрал телефон без тени жалости или раздражения. Он отстранил чужие чувства и вернулся в роскошную столовую дома семьи Эреброс.

Длинный резной стол был застелен бордовой скатертью; на ней стояли канделябры с чёрными свечами, изысканные винтажные тарелки с ароматными блюдами и до блеска отполированные бокалы с красным вином.

— Кто звонил? — поинтересовался Самаэль, аккуратно нарезая утку.

— Предсказуемый исход.

Адриан вернулся на своё место за столом и, повернувшись к жене профессора, добавил:

— Ваша утка безупречна, мадам. Как вам удалось сохранить такую температуру и сочность в столь деликатном мясе?

Она элегантно откинула пряди чёрных волос назад, открывая тонкую шею, на которую мягко ложились тени от свечей.

— Утка — это мясо, которое не терпит спешки, но требует постоянного контроля, — мадам Эреброс сделала глоток вина. В этом крохотном жесте Адриан уловил оттенок внутреннего наслаждения. — Когда ты познакомишь меня со своей обворожительной возлюбленной? Мой муж от неё в восторге, и я заинтригована.

— В ближайшее время, мадам.

Глава 10

Семейный приём

Утро накрыло Алекса давящим одеялом: в шато не существовало места ласке — даже для времени суток. Автоматические шторы раздвинулись, впуская прохладные лучи солнца на его лицо. Он уже устал от этого дня, хотя тот ещё не начался. В комнате царил покой, тогда как за дверями персонал, подобно идеально настроенному механизму, сновал по коридорам.

Алекс сел на край кровати и посмотрел на свои руки. Внутри била болезненная дрожь, но снаружи кожа и мышцы по привычке отказывались выдать хоть намёк на тревогу. Его взгляд метнулся к зеркалу — и мысль оформилась безжалостно ясно: сегодня вечером его снова измерят, взвесят и, как всегда, признают недостаточным по всем параметрам.

Профессор Эреброс нередко читал лекции о справедливости, опираясь на труды Аристотеля, Джона Роулза и Эммануила Канта, и Алекс вдруг подумал: насколько справедливо распорядилась судьба, поместив его в этот кипящий ад под названием «семья де Труа».

Он переоделся и спустился на кухню, пробираясь туда не как почётный наследник, а скорее как больное животное, которого семье жалко выбросить. Команда профессиональных поваров с ювелирной точностью работала над каждым листиком мяты, выверяла полоски имбирного соуса до миллиметра, спорила о консистенции черепахового супа. За каждым движением, по-генеральски, следила Жозефин.

— Что это? — она указала строгим взглядом на тарелку с печёным картофелем. — Подобное… — она на миг запнулась, словно сдерживая отвращение, — даже с позволения Господа трудно назвать блюдом. Такое стыдно подать даже собаке. Вы уволены.

Она перевела внимание на салат нисуаз, взяла ложку и попробовала каплю заправки с самого её кончика.

— Пересолено. Исправьте.

И тут её взгляд нашёл Алекса.

— Что ты здесь делаешь?

— Хотел уточнить свои действия на сегодня, — тут же спохватился Алекс, выпрямив спину, будто его сзади резко одёрнули невидимым реклинатором58.

— Приведи себя в порядок. Отправься к стилисту. Надень костюм. Жди ужина, — чётко и по делу ответила Жозефин, не теряя ни секунды.

Она сделала несколько шагов к сыну. Алекс слышал, как каждый из них отзывался в нём будущими ударами плети.

— Александр, ты понимаешь, насколько этот приём важен для меня. А я, в свою очередь, понимаю, насколько для тебя важна учёба в Сорбонне. Не будем расстраивать друг друга и сразу проясним один важный момент: хоть одна оплошность перед родственниками — и, клянусь, я пожалею о том дне, когда родила тебя.

Алекс оцепенел, словно оказался под гнётом безжалостного диктатора, и смог ответить лишь через несколько секунд:

— Я буду идеален.

— Докажи делом, а не словами.

Лишь покинув кухню, Алекс смог по-настоящему вздохнуть. Ритм сердца разгонялся быстрее, чем машина Адриана, и он сглотнул, ощущая подступающую от стресса тошноту.

В гостевой зоне уже расставляли хрусталь, проверяя на прозрачность каждый бокал, будто даже безупречное стекло могло оставить пятно на репутации семейного древа. Серебро полировали до тусклой слепоты. Тончайшие свечи ручной работы выравнивали до единой высоты — даже огонь на этом вечере должен был гореть чётко и дисциплинированно. Впрочем, и паркет, по которому шагал Алекс, сегодня не скрипел, будто и он вступил в сговор с Жозефин: малейший звук приравнивался бы к испорченному вечеру.

Алекс направился к стилисту, тогда как вокруг мелькали люди — каждый, казалось, находился на грани терпения. Каждый вздох казался слишком громким, каждый шаг — тяжёлым, каждый звук — пугающим, так что сердце будто пропускало удары. Минута тянулась годами, а каждый тик фамильных часов неумолимо приближал к часу предстоящей казни. И все его ежесекундные старания сохранить спокойствие обесценились, когда после полудня начали прибывать родственники.

Первыми визит нанесли тётушки. Две пожилые сестры, одинаковые, как отражения: высокий рост, тщательно уложенные причёски, жемчуг, тонкий аромат натурального жасмина и презрение, аккуратно завернутое в улыбки.

— Александр, дорогой! — одна поцеловала его в обе щеки.

— Так давно тебя не видели! — подхватила вторая. — Уже в мужчину превращаешься… по крайней мере, на вид.

Алекс улыбнулся правильной, выученной улыбкой — и вдруг поймал себя на том, что ему нестерпимо хочется отправить костюм в прачечную. Сбежать от щебечущих тётушек удалось через полчаса — к следующему гостю, дяде: массивному, громоздкому мужчине, чья уверенность входила в двери раньше него самого.

К этому моменту Алекс уже стоял рядом с отцом.

— Мартин, Александр, — дядя пожал им руки и с преувеличенной почтительностью склонил голову, демонстрируя глубину своего уважения.

Мартин ответил лишь лёгким кивком.

— Ну что? Наследник вырос или, как мой, решил пойти своей дорогой? — дядя положил тяжёлую руку на плечо Алекса и коротко рассмеялся. — Или всё ещё не знаешь, кем хочешь быть?

Алекс не понял, что именно так развеселило дядю, но его смех ощущался как груда искорёженного металла после пожара. Следующий час Алекс, демонстрируя образцовый интерес, слушал хвалебные оды преуспевшему во всём кузену, успешной второй женитьбе дяди и возможному пополнению их большой семьи. Будто и без нового ребёнка искалеченных жизней было недостаточно.

В порыве смеха над очередной шуткой дядя пролил коньяк на брюки Алекса, и тот на мгновение ясно представил своё разлагающееся тело в фамильном склепе.

— Александр, переоденься и возвращайся, — с лёгкой улыбкой произнёс Мартин, словно это было сущей мелочью.

Домашний персонал уже подготовил для него новый костюм в комнате, и стоило Алексу войти, как его взгляд зацепился за оконную ручку. Может, ещё не поздно сбежать? Уйти куда угодно — желательно туда, где его никто не найдёт, где его фамилия перестанет существовать.

Но мысль оборвалась так же быстро, как появилась: побег сегодня был невозможен — он разрушил бы идеально выстроенный вечер. Алекс поправил галстук, сглотнул и заметил на тумбочке свой телефон.

Помимо тягот предстоящего вечера, на него давила и ситуация с Каролин. Накануне он отправил ей несколько сообщений, но ответа всё не было.

«Каролин, прости меня ещё раз. Я не должен был допускать такой оплошности и искренне раскаиваюсь. Пожалуйста, ответь, как сможешь. Мы можем всё обсудить — ведь мы друзья. И что бы между нами ни происходило, ты остаёшься для меня самой живой из всех», — написал Алекс.

***

К вечеру дом наполнился родственниками и превратился в музей, где были выставлены самые достойные экспонаты разных эпох, объединённые одной фамилией. От живых, искренних разговоров, к которым Алекс привык среди друзей и в университете, не осталось и следа. Впрочем, в этом доме их никогда и не было. Здесь было место только сплошной дипломатии: каждое слово служило цели, никаких чувственных эмоций — лишь вежливо исполненная семейная обязанность.

Алекс сидел в дальнем углу гостиной, наблюдая, как всё вокруг блестит, сияет, живёт… всё, кроме него. Жозефин взглянула на него и кивнула в знак похвалы, отметив идеальную собранность. Со стороны это было правдой — тогда как внутри Алекса нарастал глухой, низкий шум, похожий на дрожь земли перед землетрясением.

К вечеру все собрались в банкетном зале. Там пахло запечённой уткой, белыми трюфелями и вином, которое открывали по особым случаям, подобным сегодняшнему.

Алекс занял своё место в тени благородной люстры, справа от матери. Его всегда усаживали туда: достаточно близко, чтобы поправить в нужный момент, и достаточно далеко, чтобы не бросался в глаза.

Трапеза началась, а вместе с ней и разговоры ни о чём: наследство, старые воспоминания об отцовской юности, победы и поражения в гольфе, предстоящие свадьбы и разводы.

— У моей дочери в этом году выпуск из консерватории, — с деликатной небрежностью заметила тётушка, ведь хвастаться было неприлично. — А что у вашего внука? — обратилась она к двоюродному дедушке.

— После смерти отца он не пал духом, — мягко парировал он, выдерживая явный укол. — Взял золото на национальном уровне и теперь готовится к Олимпийским играм.

Алекс уткнулся в тарелку, механически разрезая мясо на тонкие ломти, но так и не поднёс ни одного ко рту, поскольку услышал следующий выстрел в свою сторону:

— Александр, а что у тебя? Ты ведь отбирался на какой-то чемпионат пару лет назад.

— Футбол, — тихо поправил он, надеясь, что этого окажется достаточно.

— Да, верно! Со своим другом… Из семьи Флоранс.

— Вроде Шарль, — вспомнил троюродный дядя, вливая в себя уже который бокал. — Он в этом году всех обогнал, я точно слышал.

— Да оставьте парня в покое, — отмахнулась старшая кузина. — По нему же видно, что до спорта ему далеко, как и мне до Нобелевской премии. Не смущайте.

Подобные реплики в их семье было принято называть «заботой».

Алекс словно провалился в пространство, наполненное кромешной тьмой. Голоса родственников слились в одну чёткую фигуру разъярённого тигра, который с голодной свирепостью во взгляде откусывал его плоть, тогда как сам Алекс оставался беспомощным и не мог ничего сделать. Всё его тело оказалось стянуто невидимыми нитями, как у куклы в руках кукловода: нити от ног держали крепкие руки отца, нити рук тянулись к семейному гербу и традициям, а главную нить на шее — точно строгий ошейник с шипами внутри — уверенно и крепко сжимала мать.

Мартин попытался сгладить углы:

— Он старается. И предельно самостоятельный.

— В нашей семье все стараются, Мартин, — ответил дядя строже, — и все самостоятельны. Но где же результат? Разве не он является главным показателем?