Дракон, которому вернули чужую жену

Лисса отпила вина, и капля упала на скатерть. Вельт промокнул пятно, не глядя на нее. Я поймала этот жест, и метка кольнула в плечо, но я удержала лицо ровным. У меня в кармане лежали четыре условия для совета, и я знала, что вечером вернусь в кладовую, чтобы сверить их с долговой книгой. А пока я налила Бранну воды, отрезала хлеба и отправила его в коридор, к воздуху, подальше от чужих духов.

В коридоре пахло мокрым камнем и чужой свадьбой. Я перехватила саквояж поудобнее и пошла к лестнице, считая ступени, чтобы не думать о капле вина на скатерти и о жесте, которым Вельт промокнул пятно, не глядя на Лиссу. На седьмой ступени метка дернулась вниз, к нему, и я стиснула зубы. У меня в кармане лежали четыре условия для совета, и я хотела добраться до кладовой раньше, чем Ранн принесет новую записку.

У двери кладовой стоял Тимо. Он мял шапку, и пальцы у него были серые от мела, значит, утром его посылали к писарю.

— Ключница велела передать, — сказал он и протянул сложенный лист. — Чтобы вы не ходили в долговую, там… там управляющий.

Я развернула записку. Почерк был Раннов, но буквы дрожали: «Долговая каморка закрыта по приказу старейшины. Реестр лечебницы будет проверен советом завтра на рассвете. Прошу не входить.»

Я сложила лист и спрятала в карман фартука. Потом посмотрела на Тимо.

— Ты считал мешки в первой кладовой?

Он замотал головой.

— Я умею считать до двадцати, госпожа.

— Будешь уметь до ста. Сейчас пойдешь со мной, возьмешь уголек и бумагу. Будешь записывать, что я назову. За каждую строчку — миска каши и кусок хлеба. Иди мой руки, они у тебя в мелу.

Он убежал, стуча пятками по камню. Я достала ключ с биркой «двойка» и отперла первую кладовую. Внутри пахло сухой мятой и старым воском, на полу лежала пыль, которую я утром не вытерла. Я подняла доску у стеллажа, на которой стояла жестяная коробка с моими пилюлями от кашля, и проверила тайник под ней. Долговая книга лежала на месте, в промасленной тряпице, как я оставила после обеда. Я вынула ее, раскрыла на странице, помеченной закладкой, и положила под пресс из двух чугунных ступок.

Вернулся Тимо с угольком и обрывком бумаги. Я поставила его на лавку у окна, дала дощечку вместо стола и показала, как писать «мешок» и «бирка».

— Смотри. Вот этот мешок, — я сняла с крюка серый холщовый тюк, — подписан «кора дуба, верхний ярус». Развязывай.

Он развязал, и запахло кислым деревом и белой плесенью. Я вытряхнула горсть на стол. Кора была перемолотая, с белым налетом, как и утром.

— Пиши: «вскрыт третий мешок, помечен как подмена». Ниже: «плесень, не соответствует».

Тимо старательно выводил буквы, высунув язык. Я взяла следующий мешок, «ива ломкая, нижний ярус», и там оказалась сухая трава с желтыми прожилками, пахнущая сеном.

— Пиши: «четвертый мешок, ива — подмена, трава луговая, сено».

Когда мы дошли до седьмого мешка, дверь скрипнула. На пороге стоял Ранн, за ним — Торвен. Управляющий держал свиток, старейшина — ничего, только руки за спиной.

— Глава лечебницы, — сказал Торвен, — реестр будет проверен советом на рассвете. Я пришел убедиться, что вы не покидали кладовую.

Я выпрямилась. Метка кольнула в плечо, но я держала спину ровно.

— Я в кладовой, старейшина. Как и положено главе лечебницы, которая несет ответ за каждую банку и каждый мешок. Реестр будет готов к утру, я работаю с учеником.

Торвен посмотрел на Тимо, потом на стол, где лежали вскрытые мешки, потом на меня.

— Ученик, — повторил он. — Мальчик на побегушках.

— Мальчик, который умеет писать, — ответила я. — Совету будет что показать, кроме моего почерка.

Торвен шагнул к столу, и я увидела, как он смотрит на доску у стеллажа. Пресс из ступок стоял на месте, тряпица лежала ровно. Он не мог знать, что под ней, но я видела, как у него дернулась щека.

— Я настаиваю, — сказал он тише, — чтобы вы опечатали кладовую своей печатью до рассвета. Сургуч уже готов, Ольда принесет. Печать ставится в присутствии свидетеля.

— Печать ставлю я, — ответила я, — в присутствии ключницы и главы стражи. Устав лечебницы это позволяет. Завтра в шесть утра я открою кладовую перед советом и покажу реестр. Если найду расхождения, я укажу их отдельно.

Ранн зашептал что-то старейшине, но тот отмахнулся.

— В шесть, — повторил Торвен. — Не позже.

Он вышел, и Ранн за ним. Я перевела дух и посмотрела на Тимо. Он сидел бледный, уголек зажат в кулаке.

— Пиши дальше, — сказала я. — Восьмой мешок.

Когда мы закончили, за окном стемнело. Я отобрала у Тимо лист, проверила каждую строчку, подписала внизу «глава лечебницы, Н.» и дала ему миску каши с краюхи хлеба, которые Ольда оставила на лавке. Он ел, роняя крошки на бумагу, и впервые за день не шпионил, а просто ел. Я заперла кладовую на ключ, спрятала долговую книгу под половицу, где лежал реестр, и пошла к себе.

В коридоре у лестницы пахло розовой водой и амброй, и я поняла, что Лисса не ложилась. Я замедлила шаг и услышала тихий голос Вельта, и его голос был совсем другим, не ровным, не приказным, а сломанным посередине.

— Я не могу сказать это при всех, — говорил он. — Я не знаю, как.

Лисса ответила так тихо, что я разобрала только «метка» и «залог», и метка на моем плече дернулась вниз, к нему, сильнее, чем за весь день. Я сжала кулак в кармане фартука, прошла мимо, не оборачиваясь, и заперла дверь своей каморки на засов. На столе лежал чистый лист, и я села писать речь для совета, чтобы к утру знать наизусть каждое слово, которое скажу этому дому в лицо.

Утро пришло с запахом холодной золы и вареной репы. Я проснулась раньше петухов, потому что левое плечо горело ровным каленым гребнем, и сон от этого не держался. Я села на узкой койке, уперлась пятками в ледяной камень пола и посчитала удары метки. Двенадцать. Двенадцать, как серебряных монет в кожаном мешочке, который я переложила вчера из нагрудного кармана фартука в саквояж. Метка считала деньги вместе со мной, и от этого стало противно до позыва в горле.

За стеной кто-то гремел ведром. Потом раздался голос Ольды, тихий и ровный, будто она разговаривала с самой собой, потом — шаги Тимо, мелкие, торопливые, с тем шарканьем, каким шмыгают мальчишки, если им велено не шуметь, но у них чешутся подошвы. Я натянула чистую рубаху, застегнула ворот у самого горла, чтобы ткань легла на метку, и перехватила фартук. На столе лежал чистый лист, исписанный ночью почти до полей, но я знала наизусть каждую строку.

Я открыла дверь и пошла по коридору, считая двери. Четвертая была кладовая, пятая — каморка ключницы, шестая — кухонный выход. У кухни пахло горелым жиром и чужой свадьбой: кто-то уже принес из города свежие духи, и запах плыл по всему крылу. Я остановилась, потому что услышала, как Лисса говорит прислуге что-то про «завтрак на двоих в малой зале», и голос у нее был такой гладкий, словно она укладывала волосы. Я постояла, подождала, пока шаги стихнут, и пошла к кладовой.

Тимо ждал у двери, бледный, в чистой рубахе, которую ему, видно, дала Ольда. В руках он держал миску с кашей и краюху хлеба, и от этого стал похож не на шпиона, а на послушника, которому впервые доверили работу.

— Ешь на ходу, — сказала я, отпирая замок. — Сначала сургуч, потом миска. Сургуч важнее.

Он кивнул, не переча. Внутри пахло мятой и старым деревом, на полу лежала пыль, которую я утром не вытерла. Я подняла доску у стеллажа, вынула из-под нее долговую книгу в промасленной тряпице и положила на стол. Потом открыла нижний ящик, достала завернутую в тряпку жестянку, которую Ольда принесла вчера, и развернула. Сургуч из свиного сала с канифолью лежал теплым, мягким, готовым к печати. Я достала свою печать — круглую, медную, с моим вензелем, которую я вырезала сама в первый год после развода, — и поставила жестянку на жаровню.

— Смотри, — сказала я Тимо. — Когда капнешь на бумагу, приложишь печать. Держишь ровно, не дышишь, считаешь до трех.

Он смотрел так, будто я показывала ему, как режут горло. Я усмехнулась одними губами.

— Это для порядка, мальчик. Не для крови.

Сургуч задымил. Я капнула на чистый лист, прижала печать, подержала три счета. На бумаге остался четкий круг с моей меткой и годом, когда меня вычеркнули из дома. Я отложила лист и взяла второй.

В коридоре раздались шаги, тяжелые, неторопливые, с тем гулким призвуком, каким ходят люди в сапогах по каменному полу. Я выпрямилась, не убирая печати. Дверь открылась, и вошел Вельт. Он был в серой домашней куртке, без пояса, с расстегнутым воротом, и от него пахло ночным холодом и вином. На левом запястье, у самого края рукава, белела старая полоса — свадебный шрам, который я впервые увидела два дня назад, когда перевязывала ему руку.

— Рано встаете, госпожа глава лечебницы, — сказал он.

Я не ответила на «госпожу», потому что мы оба знали, что это слово сегодня ничего не стоило.

— Мне нужно работать, Вельт.

Он стоял у двери, и я видела, как он смотрит на мою печать, на сургуч, на долговую книгу в тряпице, на Тимо, который замер с миской в руке.

— Я пришел спросить, — начал он, и голос у него был другой, не ровный, не приказной, а сломанный посередине. — Вчера, на совете, вы сказали «вы нужны дому, а не мне». Я хочу знать, что это значит.

Метка кольнула в плечо, и я сжала зубы, чтобы не выдать лицом. Я отложила печать, обтерла пальцы о фартук и посмотрела ему в глаза.

— Это значит, что дом вам дороже меня. Так было три года назад, когда меня вычеркнули. Так осталось вчера, когда вы сказали, что я нужна, но не назвали, кому. Вы не спрашиваете меня, Вельт, вы решаете за меня, кому я нужна. Поэтому я в кладовой, а не у вас в малой зале за завтраком на двоих.

Он не двинулся с места. Я видела, как дрогнул мускул у него на челюсти, как пальцы левой руки, перевязанные моей марлей, сжались в кулак.

— Лисса ждет вас к завтраку, — добавила я тише. — Идите к ней. У меня сургуч стынет.

Вельт шагнул ко мне. Не вплотную, на полшага, но я почувствовала, как воздух между нами стал плотным, и метка отозвалась вниз, к его запястью, туда, где белела старая полоса. Я не отступила. Я стояла, держа в руке медную печать, и смотрела, как он поднимает левую руку и медленно, не глядя, закатывает рукав.

Под шрамом, прямо поверх него, лежала моя кровь. Старый свадебный знак, который он не снял вместе с браслетом. Я видела, как он белеет по краям, как кожа вокруг него натянута, и я впервые поняла, что он тоже не мог его свести.

— Я не могу снять это без тебя, — сказал он.

— Я знаю, — ответила я. — Поэтому вы здесь.

В коридоре раздались быстрые шаги, духи Лиссы долетели до двери, и я отступила на шаг. Вельт опустил рукав. Я повернулась к столу и снова взяла печать.

— Идите, — сказала я, не оборачиваясь. — У вас гостья. У меня работа.

Он постоял еще минуту, я слышала его дыхание, потом шаги удалились, и запах чужой свадьбы остался в кладовой вместе со мной. Я посмотрела на Тимо. Он сидел с открытым ртом, забыв про кашу.

— Ешь, — сказала я. — Потом будешь учиться считать до двадцати.

Он опустил глаза в миску. Я капнула сургуч на следующий лист и приложила печать, и круг отпечатался ровно, без дрожи в руке, хотя метка на плече горела так, будто кто-то прижал к коже раскаленный медный пятак. Я положила опечатанный лист на стол и пошла к двери, потому что в коридоре пахло чужими духами, и я хотела знать, останется ли он сегодня за столом с Лиссой, или его место опять будет пустым, как обещание, которое он не сдержал три года назад.

Я вышла в коридор и остановилась у третьей двери, потому что из малой залы пахло свежим хлебом и чужими духами, а мне нужно было знать, кто сегодня завтракает. Слух у лестницы был слышен: два голоса, один ровный и густой, второй мягкий, с ленцой, и третий, торопливый, с присвистом — Ранн, который всегда говорит так, будто извиняется заранее. Метка на плече дернулась вниз, к запястью, которое полчаса назад мне показал Вельт, и я перехватила фартук плотнее, чтобы ткань легла на кожу. Я пошла на голоса, потому что общий обед — это место, где меня либо посадят с прислугой, либо позовут к столу как залог, и разница между этими двумя местами стоила мне всего моего дня.

Малая зала была набита людьми. За столом сидела Лисса, свежая, в голубом платье, с браслетом на правой руке, где у Вельта был мой свадебный знак. Торвен занимал место во главе, перед ним лежала тарелка с кашей и чаша с водой, и он ел медленно, словно каждое движение его рук стоило дому денег. Вельт сидел слева, с перевязанной рукой, и смотрел в тарелку, а не на Лиссу. Ранн стоял у стены, сложив руки, и его лоб блестел от пота.

— А, госпожа глава лечебницы, — сказал Торвен, не поднимая глаз. — Мы как раз обсуждали, что подать на обед.

Я остановилась у двери, потому что стул для меня стоял в конце стола, рядом с кухаркой, и это было не гостевое место, а место для прислуги.

— Я не обедаю с кухаркой, — сказала я. — Если дом решил, что я залог, я обедаю там, где обедает залог.

Лисса улыбнулась и подвинула свой кубок ближе к Вельту.

— Нерис, дорогая, мы не хотели вас обидеть. Место для вас есть, просто Ранн не рассчитал, сколько стульев нужно.

Ранн вспыхнул и начал бормотать про «с вашего позволения», но я не смотрела на него. Я смотрела на Вельта, и он наконец поднял глаза, и я увидела в них то, что видела три года назад, когда меня вычеркивали из рода: решение, принятое за меня, и стыд, который он не умел называть вслух.

— Поставьте стул напротив меня, — сказала я Ранну. — Между мной и Лиссой.

Тишина в зале стала плотной. Торвен положил ложку. Лисса перестала улыбаться.

— Это не принято, — сказал Торвен.

— Залоговое право тоже не принято в приличных домах, — ответила я. — Однако мы здесь.

Вельт молча кивнул Ранну. Ранн метнулся к стене, принес стул, поставил его между мной и Лиссой, и руки у него тряслись так, что стул дважды стукнул о каменный пол. Я села, расправила фартук, и метка на плече сразу отозвалась вниз, к его запястью, которое лежало на столе рядом с моей тарелкой. Я не посмотрела на его руку. Я посмотрела на хлеб.

Лисса наклонилась ко мне через стол, и я почувствовала запах ее духов — те самые, сладкие, с апельсиновой коркой, что плыли по всему крылу.

— Нерис, — сказала она тихо, так, чтобы слышала только я. — Я хочу помочь. Я знаю, что вам трудно. Я могу поговорить с отцом о вашей сестре.

Я отломила кусок хлеба, положила его в тарелку и не ответила. Она ждала, и я видела, как у нее дрогнули пальцы на кубке.

— Помощь, — сказала я наконец, — это когда не подменяют мой реестр в кладовой.

Она отшатнулась. Вельт перестал жевать. Торвен поднял глаза от тарелки и посмотрел на меня так, словно я впервые за три года сказала вслух то, что он надеялся не услышать.

— Что значит «подменяют»? — спросил Торвен.

Я достала из кармана фартука бирку с пометкой «списано, Т.» и положила на стол рядом с его тарелкой. На бирке стояла дата, и по этой дате выходило, что половина мешков из кладовой была списана за два дня до того, как меня вычеркнули из дома.

— Это значит, — сказала я, — что когда меня выгоняли, лечебница уже была пуста. И что ваш почерк, хранитель печати, я узнаю даже спросонья.

Торвен положил ложку. Лисса перестала дышать. Ранн попятился к стене и вжался в нее спиной, словно хотел провалиться сквозь камень. Вельт смотрел на бирку, и я видела, как у него побелели костяшки на перевязанной руке.

— После обеда, — сказал он тихо, — мы с вами пойдем в кладовую вместе. Я хочу видеть реестр.

Я кивнула, не глядя на него, потому что метка горела так, что у меня потемнело в глазах, и я знала, что если я сейчас посмотрю ему в лицо, я скажу вслух то, чего говорить нельзя при Лиссе и при Торвене. Я отломила еще кусок хлеба и стала есть, и за столом стало так тихо, что я слышала, как капает воск со свечи на бронзовый подсвечник. Я доела, положила ложку и встала.

— Благодарю за обед, — сказала я. — Ранн, принесите, пожалуйста, ключ от второй кладовой в лечебное крыло через час. Хранитель печати, жду вас в кладовой после совета. Лорд Вельт, вы знаете, где меня найти.

Я вышла из залы, и спина у меня горела от их взглядов, но я шла ровно, считая двери: первая, вторая, третья, кладовая. У двери меня ждал Тимо с миской в руках, и я отобрала у него миску, потому что обед уже был, и поставила на лавку рядом с саквояжем.

— Сургуч, — сказала я. — Потом реестр. Потом печать на каждом листе. И если кто-то войдет без стука, ты кричишь «не сейчас», громко, на весь коридор.

Он кивнул, бледный, серьезный, и я впервые подумала, что из него выйдет толк, если мы оба доживем до конца этой недели.

Глава 5. Разговор после совета

Записка лежала под язычком замка так, что без отмычки ее не достать. Я сунула ее туда сама, пока Торвен объяснял Ранну порядок речей, пока стул подо мной еще хранил чужое тепло. Совет кончился голосованием, зал опустел, а я задержалась, делая вид, что записываю в свой лист итоги. Лист у меня уже был исписан четырьмя пунктами: считать кладовую, выставить реестр, сварить сургуч, заказать у Ольды нитки с толстой иглой. Пятым пунктом я дописала: узнать, кто вынул мой ключ из второй кладовой.

Теперь я стояла в нише у долгового шкафа, прижавшись лопатками к холодному камню, и ждала, пока уйдут последние шаги.

Метка на левом плече гудела ровно, без вспышек, как закипающий чайник. Это значило одно - Вельт где-то в замке, не дальше двух поворотов, и думает обо мне в ту же секунду, что и я о ключе. Я не обманывала себя: эта связь была старой, она работала в обе стороны, и три года назад я научилась ее глушить работой, голодом, бессонницей. Сейчас я не могла себе позволить ни того, ни другого, и она отвечала мне за мою дверь.

За стеной заговорили. Голос Лиссы - мягкий, с уменьшительным, как обертка от леденца.

- Вельт, я прошу тебя как невеста. Объясни мне, что значит эта женщина в твоем доме. Не как залог. Как человек.

Пауза. Я слышала, как он выдохнул. Потом - глухо, почти себе под нос:

- Нерис нужна дому.

Не "мне". Дому. Метка дернулась вниз, к запястью, и я сжала кулак, чтобы она не тянула меня к двери. У меня в кармане фартука лежала жестяная коробка с моими пилюлями, а в саквояже - смена бинтов и карандаш для реестра. Лисса сейчас была мне не враг, а зритель. Врагом был Торвен, который через час попросит меня открыть вторую кладовую вместе с ним и его ключом.

- Она лекарь, - ответил Вельт. - Она хорошо лечит.

- Она бывшая жена, - сказала Лисса. - Это разные вещи, мой лорд. И в твоей речи не было ни слова о том, что ты собираешься с ней делать. Я приехала сюда не для того, чтобы делить мужа с лечебной комнатой.

Шаги. Она подошла к нему ближе, я слышала шорох ткани. Запах розовой воды проник даже в нишу, и я зажмурилась. У меня на свадьбе были такие же розы. Вельт тогда молчал, а сейчас я впервые слышала в его голосе не холод, а усталость.

- Лисса, я сейчас не готов.

- Ты никогда не готов, - сказала она тихо. - А твой дядя готов. Он подпишет мне брачный контракт на этой неделе, если ты промолчишь.

Она вышла. Шаги удалились к лестнице, потом хлопнула дверь. Вельт остался. Я слышала, как он прошелся по галерее, остановился, видимо, у окна. Метка в моем плече стала горячей. Я положила ладонь на грудь и стала считать до десяти, чтобы она улеглась. На семь стало тише. На десять - почти ровно.

Я вынула из-под язычка замка записку. Это была расписка моего брата, та самая, с печатью рода Вельта. На обороте кто-то посторонней рукой, не брата, приписал: "Сестра по метке идет в залог". Я знала этот почерк - Торвен. Я сложила расписку вчетверо, потом еще раз, засунула в жестянку под пилюли и закрыла крышку.

Теперь у меня было две вещи против Торвена: эта расписка и долговая книга лечебницы, которую я нашла под доской стеллажа и положила обратно. Обе улики были моими, обе - тайными, и обе - против совета.

В нишу заглянула Ольда. Я вздрогнула.

- Тише, - сказала она. - Это я. Он ушел к себе. Метка тянет?

- Тянет.

- Ключница, - сказала она. - Ключница, Нерис. Помнишь, кем ты была до его матери?

- Травницей, - сказала я. - Еще ученицей.

- Ученицей ключницы, - поправила она. - Моей ученицей. Я пойду с тобой к Торвену. Он не имеет права открывать вторую кладовую один.

- Имеет, - сказала я. - Второй ключ у него.

- И второй ключ с ним. Мой снят. А его лежит у него на столе, и он считает, что я этого не знаю. Я знаю. Потому что я его туда положила. Иди, Нерис. У тебя час.

Я взяла саквояж, поправила фартук и пошла к долговому шкафу.

Шаги Торвена я услышала за поворотом раньше, чем увидела его самого. Он всегда ходил так, будто каменный пол принадлежал ему лично и каждая плитка обязана была это знать. У долгового шкафа он остановился, поправил цепь с печатью и посмотрел на меня так, словно я была случайной тенью в коридоре, которую он еще не решил, заметить ли.

- Нерис, - сказал он ровно. - Ты в кладовой уже сорок минут. Мы договаривались, что ты впустишь меня по первому требованию.

- Я не в кладовой, старейшина. Я у шкафа. Это коридор.

Он не улыбнулся. Уголок его рта дернулся, но глаза остались прежними - сухими, серыми, как зимняя вода в колодце. Я держала саквояж перед собой обеими руками, чтобы он видел: я не прячу ничего под фартуком. Прятать я уже спрятала.

- Открой вторую кладовую, - сказал он. - У меня ключ.

Я достала свой ключ с биркой двойка и показала ему. Медный, тусклый, с царапиной на бородке, которую я оставила в первый день, когда проверяла, не подменили ли его.

- У вас свой, старейшина. У меня свой. По уставу мы открываем вместе.

- Устав помнит наставница, - сказал он. - Я помню результат.

- Результат я записываю в реестре, - ответила я. - Откройте.

Он вставил ключ в верхний замок, я - в нижний. Два оборота одновременно, и тяжелая дверь отошла внутрь, выпустив запах сухого камня, пыли и чего-то кислого - подпорченной травы или пролитой когда-то настойки. Я перешагнула порог первой, потому что вторая кладовая была моей территорией по праву ключа. Торвен вошел следом, и я услышала, как он чуть замедлил дыхание - значит, увидел то же, что видела я утром: голые крюки, пустые полки, бирки со списанием.

- Здесь ничего нет, - сказал он.

- Здесь было сорок два мешка, - ответила я. - Сейчас девятнадцать. Остальные списаны вашей рукой, старейшина. Я проверила почерк.

Он повернулся ко мне. В тесной кладовой его плечи казались шире, а голос - тише. Он всегда говорил тише всех в зале, и от этого каждое его слово ложилось на камень, как капля свинца.

- Нерис, - сказал он. - Ты забываешь, в каком статусе ты находишься в этом доме.

- Залог рода Вельта, - ответила я. - Это написано в записке, которую вы приписали на обороте братовой расписки. Сестра по метке идет в залог. Вашей рукой, старейшина.

Он не отвел взгляда. Я тоже.

- Залог, - повторил он, - подчиняется распорядку дома. Глава лечебницы подчиняется совету. Ты сейчас глава лечебницы. Это разные вещи.

- Глава лечебницы отчитывается перед советом раз в неделю, - сказала я. - Совет еще не назначил мне день отчета. Значит, я работаю.

Я поставила саквояж на лавку, раскрыла его и начала доставать банки. Каждая банка становилась на полку с тихим стуком, и я чувствовала, как он считает их вместе со мной. Банка с подсохшей мазью от чирьев - на верхнюю полку. Жестянка с пилюлями от кашля - на среднюю. Мешочек с корой дуба, которую я только что перемолола и проверила на вкус - она была кислой, с белым налетом, подмененной, - в сторону, как вещественное доказательство.

- Что ты делаешь? - спросил он.

- Инвентаризацию, - сказала я. - Согласно уставу, глава лечебницы имеет право открывать кладовые и вести реестр расхода трав. Совет проголосовал за меня три против одного. Один воздержался.

- Совет проголосовал под давлением метки, - ответил он.

- Метка не голосует, старейшина. Она болит.

Он подошел к стеллажу, провел пальцем по полке и посмотрел на пыль на перстне. Потом посмотрел на меня, и я впервые увидела в его глазах не злость, а расчет. Это было хуже. Злость я умела держать, расчет - нет.

Писец поднял перо. - Нерис, - сказал он тише. - Ты дочь этого дома по крови. Ты была женой лорда. Ты вернулась не как гостья.

- Я вернулась как залог, - повторила я. - Это разные вещи, вы сами сказали.

- Ты могла бы вернуться как невестка, - ответил он. - Если бы три года назад согласилась на тихую сделку. Брат твой проиграл сестру, метка пошла залогом. Это можно было закрыть брачным контрактом с доверенным лицом рода Иллар. Ты отказалась. Ты ушла.

- Меня выгнали, - сказала я. - Это тоже разные вещи.

Он замолчал. Метка на моем плече дрогнула - Вельт где-то в замке повернулся, или поднялся по лестнице, или просто вспомнил, что я существую. Я сжала зубы и продолжила расставлять банки. Руки у меня не дрожали. Я запретила им дрожать три года назад, когда уходила через задние ворота с одним саквояжем и без браслета.