Дракон, которому вернули чужую жену

Я шла обратно к больным. Плечо горело ровно, без вспышек. Вельт был где-то далеко, может быть, в кабинете, может быть, на тренировочной площадке. Метка чувствовала его как слабый пульс на дне стакана с водой: вроде бы нет, а вроде бы есть.

У второго дома я остановилась. Из-за двери пахло гнилой соломой, и я поняла, что там не просто лихорадка. Там язва. Я толкнула дверь и вошла, приготовив руки к работе, которой мне никто не платил и за которую я сегодня ничего не получу, кроме трех стежков чужой благодарности.

В кармане у меня лежали два бесполезных ключа, три серебряные монеты и латунная коробка с чужим рецептом. За стеной кто-то считал часы до полудня. А я считала больных, потому что больше в этом доме считать было некому.

Глава 3. Чужие духи

Левое плечо обливалось жаром, и я прижала к нему холодную бронзовую пряжку плаща, чтобы хоть немного отрезвить кожу. Дорога к родовому замку Серого крыла тянулась уже третий день, и каждый час метка на плече била меня как маленький кузнец: ровно, зло, будто кто-то считал удары. Я ехала в карете без герба, сама наняла, сама заплатила, а кучер каждый раз косился на мою левую сторону, когда я морщилась. Наемный дом в чужом городе остался позади: прилавок с сушеной корой, ученик с испуганными глазами, кот на лавке. Я бросила все и ехала, потому что письмо с печатью рода Вельта лежало в моем саквояже, и оно называло меня залогом, а не женой.

К вечеру третьего дня карета свернула на подъездную аллею. Я впервые за долгие годы видела эти гранитные столбы с драконьими мордами, оббитыми мхом, и знакомый холодок прошел по спине. В этом доме меня когда-то назвали чужой прямо при свечах, при всем дворе, при свекрах, и я ушла, не оглядываясь. Теперь я возвращалась, и метка горела так, будто хотела сказать: мы тебя не звали, но ты нам нужна.

Меня встретили не у ворот, а во дворе. Ранн, управляющий, выскочил из боковой двери, вытирая руки о фартук, словно его оторвали от обеда. Он поклонился, переступил с ноги на ногу и начал что-то мямлить про комнату в восточном крыле, про ужин, про совет, который соберется утром. Я слушала его и пересчитывала в голове свои монеты. Лекарский кошелек лежал на дне саквояжа, под сменой белья и тремя флаконами спиртовой настойки. Эти деньги я зарабатывала сама, и каждая монета была моей, а не их.

Потом из-за угла вышел Вельт. Он был в тренировочной куртке, с мокрыми после боя волосами, и двигался так, будто я испортила ему вечер. Три года назад он смотрел на меня точно так же, когда подписывал развод: спокойно, холодно, как на вещь, которую наконец убрали из дома. Я выдержала его взгляд, и где-то под ребрами шевельнулась привычная старая игла, но я привычно придавила ее каблуком. Я не для того ехала три дня, чтобы снова стоять перед ним бывшей женой, которая просит разрешения войти.

Он остановился в трех шагах, окинул меня взглядом и не сказал ни слова. Я тоже молчала. Тишина между нами была старая, трехлетняя, но метка на плече вдруг полыхнула так, что я стиснула зубы. Ранн рядом мелко вздрогнул, заметив, как я дернула плечом, но смолчал, трус.

Залоговое письмо лежало у меня в саквояже, но я знала его наизусть. Мой брат проиграл в долговой игре мою младшую сестру Мирру роду Иллар, а род Вельта выкупил долг и оформил меня, бывшую жену с неснятой кровной меткой, как залог по чужой сделке. Пока я живу в замке под меткой, Иллар не требует процентов и не трогает Мирру. Если я уеду без отмены залога, долг рода Вельта удваивается и падает на сестру. Об этом мне написали сухим канцелярским почерком, и подпись стояла Торвена, дяди Вельта, хранителя печати. Значит, в замке меня ждали, а я везла им не свою покорность, а свою работу.

Меня отвели в лечебное крыло, а не в хозяйские покои. Тут пахло старым деревом, спиртом и чужими, давно не стиранными бинтами. У двери стояла Ольда, моя бывшая наставница, и смотрела на меня так, будто я была призраком, которого она не звала. Она отвела глаза, но все равно отперла кладовую своим ключом и отошла, не сказав ни слова приветствия. Виноватые люди всегда молчат первыми.

Я вошла в кладовую одна, зажгла свечу и начала считать. Мешки с травой лежали на стеллажах по датам закупки, часть была подписана кем-то другим, часть вообще без бирки, а на полу валялась оторванная страница реестра с гербовой печатью. Я подняла ее, развернула к свету. Это была запись расхода трав за прошлый год, и половина строк была зачеркнута, а на полях стояли пометки мелким почерком казначея. Я узнала этот почерк. Когда-то я вела для него такие же записи, пока меня не вычеркнули из жизни этого дома вместе с подписью.

Плечо снова обожгло, и я замерла, считая удары. Раз, два, три. Каждая миля назад стоила мне крови и кожи, и эта плата будет идти, пока я здесь. Но у меня был план, и он был прост. Я приехала сюда не как бывшая жена, которая просит прощения за чужой долг, и не как залог, который тихо сидит в углу. Я приехала как травница, которая умеет считать реестры и не боится двойных замков. Завтра совет будет говорить о моей судьбе, а я буду говорить о ценах на кору и о том, почему половина запасов сгнила под их крышей. Если они хотят видеть во мне чужую женщину, пусть платят за мою работу лечебной монетой, а не слезами. А Вельт пусть смотрит, как я перебираю его мешки. Может, впервые за три года он увидит, что я делаю руками, а не жду его приказа.

Мешки я разбирала до полуночи, пока свеча не оплыла до железного подсвечника. Сорок два мешка, семь бочек, три связки сухого корня, и у каждой связки своя бирка или чужая подпись. Я считала на пальцах, записывала углем на обороте оторванной страницы реестра, и сбивалась дважды, потому что плечо жгло волнами, будто метка считала мои действия громче меня. Потом я услышала шаги в коридоре, и свечу я загасила, чтобы меня не застали за чужим столом.

Это была Ольда. Она вошла без стука, неся в руках жестяную коробку с лекарскими печатями, и остановилась у стеллажа, на котором я разложила пересчитанное. Я не стала прятать уголь и записи, наоборот, отодвинулась, давая ей место увидеть, что я нашла. Совесть у нее была старая и рыхлая, как пересохшая глина, и такую совесть можно лечить только фактами, а не словами.

Тридцать один мешок, Ольда, сказала я тихо, и голос у меня был ровный, рабочий. Из тридцати одного мешка половина коры помечена прошлогодней закупкой, и она уже отдает плесенью. Шесть мешков без бирки вообще, их даже в реестр не вносили. Еще девять мешков стоят по цене свежих, хотя им минимум два года. Кто-то из ваших казначеев три года аккуратно списывал траву в ноль и продавал на сторону, а в реестре писал, что она сгнила. Это не моя выдумка, это ваша бухгалтерия.

Ольда поставила коробку на стол, и руки у нее дрожали. Она смотрела на мои записи, и я видела, как она узнает собственный почерк в тех пометах, которые я обвела углем. Она знала. Она всегда знала, где лежит ложь, просто молчала, когда нужно было говорить. Я подвинула к ней страницу, на которой я обвела две строки: расход сухого зверобоя, шесть фунтов, и рядом приписка казначея, что трава сгнила в сушильне. Зверобой не гниет, Ольда. Он сохнет до каменной корки и лежит годами. Значит, кто-то его вынес, а не сжег.

Она закрыла глаза, и я дала ей несколько секунд, потому что в таком доме даже секунды тишины стоят дорого. Потом она заговорила, и голос у нее был старый, сиплый, как у женщины, которая три года разучилась произносить собственное имя. Она сказала, что ключ от второй кладовой, где лежат тяжелые запасы, отдан Торвену, и второй ключ она носила при себе, а потом перестала носить, потому что ей приказали не входить туда без старейшины. Она сказала, что реестр за последние три года вел Ранн, и что каждую неделю кто-то из совета заходил в кладовую и уносил мешок, а она не считала, потому что ей запретили считать. Она сказала, что после моего развода совет снял ей жалованье наставницы и перевел в простые ключницы, и с тех пор она подписывала только то, что ей давали на подпись.

Я не стала ее жалеть, потому что жалость портит лекарства. Я просто записала каждое ее слово углем на обороте, и в конце добавила дату, время, и свою подпись. Подпись была маленькая, четкая, моя, и я впервые за три года расписалась в этом доме не как бывшая жена, а как человек, который ведет чужой учет. Пусть теперь попробуют сказать, что меня здесь не было.

Потом я задала ей один вопрос, ради которого и осталась в кладовой до полуночи. Где долговая книга лечебницы, Ольда. Та самая, по которой род платил проценты Иллар. Она молчала долго, и я видела, как у нее сжимаются пальцы на жестяной коробке. Потом она кивнула на дальнюю полку, где стояли банки с мазями, и сказала, что книга лежит под нижней доской стеллажа, и доска прибита так, что ее не оторвать без гвоздодера. Я спросила, есть ли гвоздодер в замке. Она сказала, что гвоздодер есть у кузнеца, а кузнец по утрам пьет, но до обеда sober. Я записала и это, потому что в этом доме трезвость кузнеца была частью моего плана.

Она ушла, не попрощавшись, и я слышала, как за ней закрылась дверь, и как в коридоре кто-то быстро прошел мимо, стараясь не скрипеть половицей. Я загасила огарок свечи пальцами, собрала угольные записи в саквояж, под подкладку, где раньше лежало письмо с печатью рода, и легла на узкую койку прямо в платье. Плечо горело ровно, терпеливо, как маленький доменный горн, и я считала удары, пока не уснула.

Утром меня должен был ждать совет, и я должна была прийти к нему с двумя вещами: пересчитанной кладовой и собственной подписью под чужим долгом. Больше у меня ничего не было, но для первого дня этого было достаточно.

Утро началось с того, что кто-то постучал в дверь кладовой ровно в тот миг, когда я завязывала тесьму на саквояже. Я не ждала гостей так рано, и пальцы дрогнули, узел получился слабый. За дверью стоял Ранн, и вид у него был такой, будто он бежал от кого-то через весь двор. Пот стекал по его вискам прямо на воротник, и воротник уже потемнел.

— С вашего позволения, лекарь, — выпалил он, и голос у него срывался на каждом слове, — совет собирается не в полдень. Торвен перенес на час раньше. Вельт будет в зале, и Лисса с ним. Мне сказали передать вам, чтобы вы шли сразу, как оденетесь.

Он говорил «лекарь», и это слово было моим первым чином в этом доме, хотя никто не подписывал мне назначения. Я спросила ровно, без нажима, почему совет перенесли. Ранн мял шапку и смотрел куда-то в пол, будто там была подсказка.

— С вашего позволения, старейшина не хочет, чтобы вы успели пересчитать кладовую до его речи, — выдохнул он и тут же прикусил губу, словно сам испугался, что сказал лишнее.

Мне стало ясно, что за ночь кто-то заходил в кладовую и видел, что я разложила мешки по сортам. Значит, у меня оставалось меньше времени, чем я думала, но оставались и мои угольные записи под подкладкой саквояжа. Я поблагодарила Ранна кивком, и он ушел, шаркая по камню, а я осталась одна и быстро оделась.

В зале совета пахло воском и чужими духами, сладкими, тяжелыми, как дорогая помада на чужой коже. Лисса сидела рядом с Вельтом, и между ними стоял кубок с вином, которого никто не пил. Она была в сером платье с серебряной вышивкой, и вышивка на воротнике повторяла узор крыла, которое я когда-то сама расшивала на его рубашке. Я отвела глаза, чтобы не смотреть на это.

Торвен начал речь, и голос у него был тихий, ровный, как у судьи, который давно перестал верить в приговоры. Он говорил о долге рода Иллар, о залоговом праве, о том, что мое присутствие в замке есть следствие чужой игры, а не моей воли. Я стояла и слушала, и плечо горело в такт его словам, будто метка понимала каждую фразу.

Потом Вельт поднял руку, и зал стих. Он не смотрел на меня, он смотрел на свои пальцы, сжатые в замок, и на костяшках у него белела старая метка — след моей крови с прежней свадебной ночи. Я узнала рисунок, потому что три года назад сама приложила его ладонь к его запястью. Он не мог снять эту связь без потерь, и теперь, когда я стояла в зале, он это почувствовал. Его рука дрогнула.

— Она приехала как лекарь, — сказал он, и голос у него был низкий, рубленый. — Пусть лечит.

Торвен поднял бровь, и в зале зашептались. Лисса повернула голову и посмотрела на меня так, словно впервые увидела женщину, а не тень. Я выдержала ее взгляд и заговорила первой, потому что молчание в этом доме всегда принадлежало им.

— Я требую место в лечебнице, — сказала я, и голос у меня был рабочий, сухой. — По уставу совета глава лечебницы утверждается голосованием. Прошу поставить мою кандидатуру на голос.

Тишина в зале стала другой, тяжелой, как перед грозой. Торвен сложил руки на груди и посмотрел на Вельта, но Вельт молчал, и его молчание было единственным, что сегодня принадлежало мне.

Голосование считали поднятыми руками, и руки поднимались медленно, словно каждый старейшина взвешивал не меня, а собственное отражение в моих глазах. Три против одного, один против, один воздержался. Воздержался Торвен, и это было хуже, чем если бы он проголосовал против, потому что его молчание оставляло ему право сказать позже, что он не одобрял, но и не препятствовал. Я запомнила эту хитрость и поклонилась совету коротко, по-деловому, как кланяются новому начальству, а не родному мужу. Вельт смотрел на мои руки, сложенные на саквояже, и я видела, как он хочет что-то добавить, и не добавляет, и это молчание стоило ему больше, чем мне.

Когда зал опустел, Лисса осталась сидеть, и серебряная вышивка на ее воротнике блестела в косых лучах, как чешуя. Она не встала, когда я проходила мимо, и я не замедлила шаг. У двери она все-таки окликнула меня, и голос у нее был мягкий, почти заботливый.

— Нерис, — сказала она, и впервые назвала меня по имени, — вам, верно, нужна отдельная комната при лечебнице. Я распоряжусь, чтобы вам принесли постель.

Я остановилась, не оборачиваясь, потому что оборачиваться означало бы признать, что ее слово что-то значит в моем доме.

— Благодарю, — ответила я ровно. — Постель у меня есть. Мне нужен второй ключ от кладовой. Не от комнаты.

Она замолчала, и я слышала, как у нее сбилось дыхание. Ключ от кладовой ей не принадлежал, и просить его она не могла при свидетелях, а свидетели были, потому что зал совета не пустел до конца, кто-то всегда задерживался. Я вышла, не дожидаясь ответа, и в коридоре меня догнал Бранн, капитан стражи, и молча встал у двери лечебницы, как будто давно там стоял.

В лечебнице пахло старыми травами и чужим потом, и я сразу поняла, что без ревизии сюда входить страшнее, чем в совет. Ольда уже ждала у стеллажа с мазями, и в руках у нее была связка ключей, и второй ключ в этой связке был мой.

— Берите, — сказала она тихо, не глядя мне в глаза. — Я сама сняла его с гвоздя в каморке Ранна. Он не хватится до обеда.

Я взяла ключ, и он был теплый, будто его кто-то держал в ладонях всю ночь. Я спросила прямо, зачем она это сделала, потому что в этом доме ничего не делается даром, и ждала платы. Ольда качнула головой, и у нее дрогнули губы.

— Три года назад я подписала ложную опись, — сказала она, и голос у нее был как у больной, которая признается в горячке. — Мне приказали, и я подписала. Теперь я хочу, чтобы в новой описи моя подпись стояла под правдой.

Я записала и это, и время, и дату, потому что в этом доме каждый час стоит записи. Потом я открыла кладовую, и то, что я там увидела, было хуже, чем я думала: мешки с плесенью, банки без этикеток, сушеные корни, перепутанные с лебедой, и на нижней полке — доска, прибитая четырьмя гвоздями, под которой, по словам Ольды, лежала долговая книга. Я достала из саквояжа гвоздодер, одолженный у кузнеца до обеда, и присела на корточки. Доска поддалась со скрипом, и книга лежала там, куда ее спрятали три года назад, в кожаном переплете, с печатью, которая еще держалась.

К вечеру дверь в лечебницу перестала закрываться, и я поняла это раньше, чем услышала сквозняк по ногам. Петля осела, язычок чиркал о косяк и не падал в гнездо, и каждый раз, когда кто-то входил или выходил, в кладовую тянуло холодом из коридора. Тимо принес мне плоскогубцы и гвозди, и я встала на колени прямо на каменный порог, потому что стул занимал бы место, а место в этой комнате было нужно для мешков, а не для меня. Я вытащила кривой гвоздь из верхней петли, подложила под шляпку кусок бересты и загнала его обратно, и дверь перестала кряхтеть, легла в раму ровно, и язычок вошел в гнездо с сухим щелчком, от которого я почувствовала что-то похожее на злость, потому что три года в этом доме никто не удосужился починить даже петлю.

Метка на плече дернулась, едва я выпрямилась. Она не болела, как утром, а тянула вниз, к стене, за которой слышались голоса, и я узнала низкий, рубленый голос Вельта и второй голос, мягче, с ленивыми паузами — Лиссы. Они стояли по ту сторону кладовой, в коридоре, который вел к верхнему залу, и я понимала, что меня они не видят, и видеть не должны, и именно поэтому я не двинулась с места, а присела обратно к петле, делая вид, что дверь все еще не закрыта.

— Она мне не нужна, — сказал Вельт, и слово «нужна» он произнес так, словно пробовал на вкус чужое лекарство. — Она нужна дому.

— Дому, — повторила Лисса, и в этом повторе было все, что она не решилась сказать прямо: что дом уже занят, что место главной женщины в нем не пустует, что метка на его запястье тянется к чужой крови, и от этого ей, Лиссе, холоднее, чем от сквозняка в моей лечебнице. — Милорд, совет проголосовал за нее. Вы сами это допустили.

— Я не допустил. Я промолчал.

Тимо замер у стеллажа с банками и прижал к груди связку сушеного чабреца, словно та могла его спрятать. Я посмотрела на него и качнула головой — тихо, мол, не двигайся. Мальчик сел на корточки и перестал дышать, и в тишине кладовой я слышала, как за стеной Лисса делает шаг, и каблук у нее стучит по камню уверенно, а у Вельта — мягко, потому что он привык ходить так, чтобы его не слышали.

— Вы промолчали, — сказала Лисса уже тише. — А я нет. Я привезла ей фрукты и записку. Я предложила помощь. Она не приняла.

— Она не принимает чужой помощи.

— Тогда что она примет?

Вельт не ответил, и в его молчании я услышала то, что он не сказал бы мне в лицо: что он не знает, что я приму, и что это незнание стоит ему дороже, чем метка на запястье. Я медленно поднялась с колен, и колени у меня затекли, и я оперлась ладонью о косяк. Метка под рубашкой отозвалась глухим теплом, и я поняла: они стоят по ту сторону стены почти впритык, и связь слышит их так же, как я слышу их голоса. Если я сейчас открою дверь, мы столкнемся в узком проеме, и это будет выглядеть так, словно я подслушивала, хотя я просто чинила петлю.

Я не открыла дверь. Я отступила к стеллажу, сняла с верхней полки банку с сушеной мятой, открыла крышку и перебрала листья, отделяя потемневшие от зеленых. За стеной Вельт кашлянул, и кашель был сухой, тот, что бывает после долгого совета, когда человек молчал через силу. Лисса что-то ответила, но я уже не разбирала слов, потому что в кладовой появился Ранн, и от него пахло потом и чернилами, и он поклонился так низко, что почти уперся лбом в мешок с плесневелым зверобоем.

— Глава лечебницы, — сказал он, задыхаясь, — старейшина Торвен требует вас в каморку у долгового шкафа. Немедленно.

Я закрыла банку с мятой и поставила ее на место. Тимо посмотрел на меня снизу вверх, и я качнула головой: сиди, жди. Он сел, прижав к груди свой чабрец, и в его глазах мелькнул страх, который я хорошо знала, потому что этот же страх я видела в глазах Ольды полчаса назад, когда она отпирала для меня чужой замок. В этом доме все чего-то боялись, и я пока не понимала, чего боюсь я, кроме того, что Торвен вызвал меня в долговую каморку именно сейчас, когда за стеной стоит Вельт и не знает, с какой ноги к нему сегодня войти.

Я вышла в коридор, и Ранн засеменил впереди, и его спина была мокрая под камзолом, и я подумала, что если он потеет так от каждого вызова, то к зиме просто высохнет. У двери каморки я остановилась, потому что из-за стены услышала, как Вельт произнес мое имя, и произнес так, как не произносил его три года — без злости, без приказа, одним выдохом, словно проверял, звучит ли оно еще в этом доме. Я толкнула дверь и вошла, не оглядываясь, и в каморке пахло сургучом и старой кожей, и Торвен сидел за шкафом, и второй ключ от кладовой лежал у него на столе рядом с моим, и я поняла, что Ольду он уже вычислил.

Я раскрыла книгу и увидела знакомый почерк казначея, и колонки цифр, которые складывались в чужой долг. В самом низу страницы, где обычно ставят итог, стояла подпись, которую я узнала бы из тысячи: Вельт. Его рука, его наклон, его короткое решительное тире вместо точки. Я провела пальцем по подписи и почувствовала, как плечо отзывается жаром, словно метка прочитала вместе со мной. Этой книги мне хватит, чтобы выйти на следующий совет не как залог, а как обвинитель.

Я закрыла книгу, положила ее обратно под доску, прибила доску на место, и передала гвоздодер Тимо, чтобы он вернул его кузнецу, пока тот еще был трезвый. Тимо взял гвоздодер и посмотрел на меня снизу вверх, и в его глазах было то выражение, которое бывает у мальчишек, когда им впервые доверяют не посылку, а дело.

К вечеру лечебница пахла мятой и чистой пылью, и я сидела над реестром, который начала с нуля, и первый лист был мой, и вторая колонка тоже была моя, и это значило, что в этом доме у меня наконец появилась работа, а не только метка на плече.

Глава 4. Общий обед

На обед меня позвали не как гостью, а как должностное лицо. Ольда принесла записку от Ранна, и я перечитала ее дважды, чтобы поверить: глава лечебницы обязана явиться к общему столу и осмотреть подавившегося рыцаря. Подпись стояла Торвенова, но почерк был мелкий, торопливый, явно управляющего. Я спрятала реестр под половицу, закрыла кладовую на ключ и пошла по коридору, считая двери, чтобы не думать о запахе духов Лиссы, который тянулся по лестнице.

Метка на левом плече дрогнула, когда я переступила порог пиршественного зала. Стол был длинный, накрыт на двадцать четыре руки, и почти все места уже заняты. Я заметила Вельта сразу: он сидел не во главе, а через два стула от хозяйского места, и перед ним стояла тарелка, к которой он не притронулся. На запястье у него белел подсыхающий бинт, и я поняла, что Ольда уже сменила ему повязку утром.

Лисса сидела ближе всех к его локтю. Она была в темно-синем платье с серебряной вышивкой, волосы убраны так, чтобы колье лежало на ключицах, и от нее пахло чужим садом: розовой водой, горячим воском и амброй. Запах был дорогой, уместный, и именно от него у меня свело челюсть. Я остановилась у края стола и не села.

— Рыцарь, — сказал Ранн, выступая из-за стула. — Подавился, лорд настаивает на вашем присутствии.

Рыцарь был грузный, в сером кафтане с гербом Серого крыла, лицо у него пошло пятнами, и он стучал кулаком по столу. Я подошла, положила саквояж на соседний стул, раскрыла его и вынула короткий нож с костяной рукоятью. Жест был маленький, его видели все.

— Имя, — сказала я.

— Бранн, — прохрипел он, и тут же закашлялся.

— Не смейте. Положите руки на стол, локти к краю. Спину держите прямо. Сейчас будет больно, но коротко.

Я встала за его спиной, обхватила руками под ребра, чуть выше пупка, и сжала резко, вверх и внутрь. Кусок хлеба вылетел на тарелку, Бранн вдохнул, лицо порозовело. В зале стало тихо, потом раздался общий выдох.

— Пить медленно, маленькими глотками, — сказала я, не оборачиваясь. — Рыбий жир на ночь, столовая ложка, и завтра показаться мне в кладовой.

Бранн закивал, и в этот момент заговорил Вельт. Голос у него был ровный, но я услышала в нем ту ноту, от которой три года назад у меня перехватывало горло: он отдавал приказ всей комнате, и одновременно только мне.

— Глава лечебницы, — сказал он, — займите место за столом. Здесь, рядом с Бранном.

Стул стоял по правую руку от него. Между ним и Лиссой. Я посмотрела на стул, потом на Вельта, потом на Лиссу. Она улыбалась ровно, и в этой улыбке было обещание.

— Благодарю, лорд, — ответила я, — мне удобнее у двери. Здесь лучше видно зал, и я успею к следующему вызову.

Я переставила саквояж на свободный крайний стул и села, не дожидаясь разрешения. Метка дернулась вниз, к Вельту, и я сжала зубы, чтобы не выдать лица.

— Какой скромный выбор, — мягко сказала Лисса, и в голосе у нее был мед. — Серебро с вашей стороны, госпожа Нерис. Но разве место лекаря не среди своих?

— Место лекаря, — ответила я, — там, откуда удобнее встать к постели. Здесь до двери четыре шага. До вашей половины, миледи, — все двадцать. Кто-то из нас успеет к больному раньше.

Пауза была маленькой, но достаточной, чтобы Вельт положил вилку. Я не подняла глаз, разложила перед Бранном записку с порядком приема лекарства, и он прочитал, шевеля губами. Зал заговорил снова, тише, чем раньше, но я слышала, что обо мне говорят именно так, как хотела: не как о гостье, не как о жене, а как о человеке, к которому пришли за помощью.