Дракон, которому вернули чужую жену

Александр Витальиев

Дракон, которому вернули чужую жену

Глава 1. Письмо на столе

Свечной огарок догорал возле стопки писем, и я в третий раз перечитывала строчку, написанную незнакомым мне каллиграфом. Имя моего брата стояло под долговой распиской, дата была свежей, а сумма такой, что у меня похолодели кончики пальцев. Я положила письмо обратно на стопку, придавив уголок чернильницей, чтобы ветер из приоткрытого окна не смахнул его на пол.

Лавка была моей. Три комнаты в каменном низком доме, зажатом между пекарней и лавкой старьевщика. Я варила тут микстуры от кашля, делала примочки от ожогов и знала по имени каждую склянку на полке за стойкой. В подвале сушились пучки мяты и шалфея, под потолком висели связки чеснока, на крюке у двери качался мой рабочий фартук, прожженный в трех местах. Это было выстроено мной, оплачено мной, собрано по одной щепотке.

Я пересчитала монеты в ящике стола. Двенадцать серебряных, три медных. На месяц аренды и корм коту. Ни на что больше. Пальцы мои, привыкшие держать ступку и кисточку, дрожали. Я прижала их к прохладному камню столешницы, чтобы унять дрожь.

В дверь постучали. Стук был тяжелым, властным, не соседка и не мальчишка-посыльный. Стук был такой, каким стучат, когда уверены, что им откроют.

Я не ответила. Стук повторился, громче.

Я поднялась, запахнула фартук, подошла к двери и отодвинула засов. На пороге стоял человек в сером дорожном плаще с откинутым на спину капюшоном. Его лицо я узнала бы из тысячи. Вельт. Тот самый дракон, который три года назад отказался от меня перед всем родом, а потом не прислал даже записки.

Он смотрел на меня сверху вниз, и взгляд его был таким, словно я испортила ему утро.

— Ты получила письмо, — сказал он. Не спросил, констатировал.

— Получила, — ответила я. — Что-то еще?

— Твоя сестра, — сказал он, и голос его скрипнул, как несмазанный замок. — Ты знаешь, что твой брат сделал.

Я знала. Брат проиграл Мирру в долговую игру, и теперь моя младшая сестра должна была стать женой чужого сына в чужом роду. Если только кто-то не предложит залог вместо нее. Если только метка на моем плече, оставшаяся от брака с Вельтом, не пойдет в уплату чужого долга.

Вельт шагнул через порог без приглашения. Я отступила на шаг, не желая, чтобы он заполнил собой всю мою лавку, мою жизнь, мое пространство. Он остановился посреди комнаты и огляделся так, словно впервые увидел, как я жила эти три года.

— Решение принято, — сказал он. — Ты возвращаешься.

Метка на левом плече вспыхнула так, словно кто-то плеснул на нее кипятком. Я стиснула зубы, чтобы не вскрикнуть, и прижала ладонь к горящему месту, чувствуя, как кожа под тонкой тканью рубашки пульсирует в такт сердцу. Метка молчала три года, а теперь ожила. Я поняла: обратно ее уже не заглушить.

Я посмотрела ему в глаза и сказала тихо, ровно, без злости, без просьбы:

— Я не вернусь к тебе как жена.

Он не шевельнулся. Я не отвела взгляда. В голове стучала одна мысль: у меня есть кот, лавка, ученик, и я не отдам ни одного дня своей жизни бесплатно. Если он хочет забрать меня как залог — пусть платит. Если хочет, чтобы я лечила его род — пусть уступит мне место в лечебнице. Если хочет, чтобы я молчала — пусть сначала ответит за Мирру.

Я протянула руку к чернильнице, сняла груз с письма и положила его перед ним на стойку. Долговая расписка. Подпись моего брата. Печать рода Вельта на полях. Он не сможет сделать вид, что ничего не знал.

— Условия, — сказала я. — Я скажу их совету твоего рода. В письменном виде. С печатью старейшины.

Вельт смотрел на меня, и впервые за три года в его глазах мелькнуло что-то, кроме раздражения. Не нежность. Узнавание. Будто он впервые увидел женщину, а не вещь, которую когда-то выбросил.

Он не ответил. Наклонил голову, развернулся и вышел, не оглядываясь. Дверь осталась открытой, и в нее потянуло холодом с улицы. Метка на плече горела по-прежнему, и я знала: эта боль не уйдет, пока я не сяду за стол и не напишу свои условия сама.

Я села за стойку, достала чистый лист и принялась писать. Почерк у меня всегда был мелкий и ровный, выработанный на рецептах, и рука шла по бумаге привычно, словно я снова составляла сбор от лихорадки для соседского мальчишки. Первым пунктом стояло место в лечебнице рода Вельта. Вторым — отдельный счет за каждую оказанную помощь, по рыночной цене, без скидки за былую фамилию. Третьим — право выходить за пределы лечебницы и кладовой без сопровождения, но и без хозяйского приказа. Четвертым — ни одного дня бесплатно.

Я перечитала написанное. Слишком сухо, слишком по делу, слишком похоже на контракт, а не на мольбу. Так я и хотела.

За окном скрипнула телега. К двери подходил мой ученик Тимо, лет двенадцати, в замызганной куртке и с корзиной, в которой позвякивали склянки. Он замер на пороге, увидев открытую дверь, и лицо его стало таким, будто он увидел покойника.

— Госпожа, — сказал он. — Тут… тут был лорд.

— Был, — ответила я. — Поставь корзину и иди в подвал, проверь, как сохнет шалфей. Если найдешь серый налет, выброси весь пучок.

Он поставил корзину на лавку, но не ушел. Стоял, мял шапку и смотрел на меня так, словно я должна была объяснить ему, что происходит в мире, где бывший муж заявляется в лавку и требует жену обратно. Я не стала объяснять.

— Иди, — повторила я.

Он ушел. Я осталась сидеть над листом. Плечо пульсировало в ритме сердца, и я знала: эта пульсация не стихнет, пока я не окажусь за стенами замка Вельта. Туда, где метка была зачата, и туда, где она теперь меня тянула, как тянет чужая кровь свою сестру по венам.

В боковом ящике стола лежал кожаный мешочек с лекарскими монетами. Я вытряхнула их на ладонь, пересчитала заново. Двенадцать серебряных, три медных. На дорогу до замка, если нанимать подводу, уйдет четыре. На хозяйские расходы, если я буду есть с прислугой лечебницы, уйдет еще шесть. Останется пять серебряных и три медных. Мой запас на первые недели в чужом доме. Не много, но достаточно, чтобы не просить.

Я ссыпала монеты обратно, затянула шнурок и спрятала мешочек в нагрудный карман фартука. Потом сняла фартук с крюка, свернула, положила рядом с листом. Собрала в кожаный саквояж три ступки, набор кистей, моток марли, пучок сухой мяты и жестяную коробку с собственноручно собранными пилюлями от кашля. Это было мое оружие. Лекарский сундук ехал со мной, а не пустой чемодан жены, которую возвращают.

Кот вылез из-под лавки и уставился на меня круглыми желтыми глазами. Я присела, почесала его за ухом, и он заурчал, как маленький хитрый мотор.

— Тебя я не возьму, — сказала я ему. — Соседка заглянет вечером, отдашь ей ключ. Не скучай.

Кот мявкнул и терся о мою ладонь. Я на секунду закрыла глаза. Потом встала, подхватила саквояж, сунула исписанный лист в боковой карман, накинула дорожный плащ и вышла из лавки, не оглядываясь. Дверь осталась открытой, и в нее потянуло холодом. Плечо горело по-прежнему, и я знала: эта дорога ведет не к возвращению, а к уплате чужого долга моими руками. И я решила, что каждая монета, каждый час, каждое движение моих пальцев над чьей-то раной будет стоить роду Вельта настоящей цены, а не той, что была выбита в долговой расписке моего брата.

До замка Вельта от моей лавки было два дня пути. Я знала этот тракт, знала каждую выбоину, потому что когда-то шла по нему в обратную сторону, в одном платье, без копейки, и думала, что хуже уже не будет. Я ошибалась.

На первом перекрестке меня обогнал всадник в плаще с серой вышивкой. Метка на плече дернулась так, что я зашипела сквозь зубы. Лошадь шарахнулась от обочины, всадник выругался, придержал поводья и вдруг обернулся. Я узнала его. Бранн, капитан замковой стражи. Он не поздоровался, только смерил меня взглядом, в котором смешались узнавание и досада, и поехал дальше. Не остановился. Значит, знал, куда я иду, и не хотел это обсуждать при свидетелях.

Я перехватила саквояж поудобнее и шагнула вперед.

К вечеру первого дня я добралась до постоялого двора, где пахло прогорклым маслом и мокрой псиной. Хозяйка приняла монету и даже не спросила имени. Я сняла плащ, повесила сушиться, достала из сумки жестянку с пилюлями и сразу разложила их на столе по размеру, чтобы занять руки. Плечо пульсировало, в комнате было холодно. Я вспомнила, что когда-то в этом замке у меня была собственная спальня с камином, а теперь — общая лежанка и запах чужого ужина.

Я сглотнула горькую слюну, съела половину краюхи хлеба и легла, не раздеваясь. Саквояж положила под голову. Если кто-то решит проверить, что я везу, пусть попробует отнять.

Утром второго дня тракт стал хуже. Колею размыло дождем, я шла по обочине, обходя лужи. На плече уже не пульсировало, а горело ровным жаром, как будто кто-то прижал к коже раскаленный пятак. Я знала эту боль. Так метка давала о себе знать, когда я пересекала границу замковых земель. Только в прошлый раз я шла к свадьбе, а сейчас шла как заложница, которую вернули на чужом поводке.

К полудню из-за поворота показались стены. Серый камень, башни с узкими бойницами, знамя с крылом на шпиле. Я остановилась, достала из кармана исписанный лист, перечитала еще раз. Место в лечебнице. Счет за каждую помощь. Право выходить без приказа, но без сопровождения. Ни одного дня бесплатно. Почерк был ровный, мелкий, мой. Не его.

Я сложила лист, убрала обратно и пошла к воротам.

У ворот стоял знакомый стражник. Он увидел меня и вытаращил глаза.

— Госпожа Нерис, — выдавил он.

— Залог рода Вельта, — поправила я. — Веди к кому положено.

Он моргнул, крякнул и пошел впереди, оглядываясь, как будто боялся, что я растворюсь в воздухе. Я не растворялась. Я шла за ним, считала повороты и коридоры, и каждый шаг отдавался в плече горячей волной. Дом встретил меня запахом камня, дыма и железа. Тем самым, который я ненавидела три года и по которому, как выяснилось, успела соскучиться.

В большом дворе меня ждали. Не Вельт. Торвен, дядя, хранитель печати, в своем неизменном темном кафтане, с лицом, на котором было написано торжественное неудовольствие. Рядом стоял Ранн, управляющий, переминаясь с ноги на ногу и теребя край камзола. За их спинами, у самой лестницы, замерла Лисса в шелковом платье, слишком нарядном для полудня, с корзиной в руках. Она смотрела на меня так, словно уже примеряла на палец мое обручальное кольцо.

— Нерис, — сказал Торвен. — Добро пожаловать домой.

Я остановилась в трех шагах от него, поставила саквояж на каменные плиты и выпрямилась.

— У меня нет дома, — ответила я. — У меня есть лечебница, в которой я буду работать, и долг моего брата, который я буду закрывать. Совет соберется сегодня?

Торвен поджал губы. Ранн открыл рот и закрыл. Лисса сделала шаг вперед, корзина в ее руках качнулась.

— Я принесла вам фрукты, — пропела она. — С дороги, вы наверняка устали.

Я не посмотрела на корзину. Посмотрела на Торвена и повторила:

— Совет соберется сегодня?

Тишина в каменном дворе стояла такая, что я слышала, как ворона уселась на водосточную трубу. Потом Ранн кашлянул и выдавил:

— С вашего позволения, господин старейшина, совет назначен на вечер, в зале родовой печати.

— В зале, — кивнула я. — Я буду готова.

Я подняла саквояж, обошла Торвена и Лиссу по дуге и пошла к лечебному крылу, которое помнила на ощупь. У двери кладовой стояла Ольда, моя бывшая наставница, маленькая, седая, в застиранном переднике. Она не сказала ни слова, только отперла замок и придержала дверь. В ее глазах я впервые за три года увидела не страх, а облегчение. Я шагнула внутрь, и знакомый запах сухих трав ударил в нос так, что у меня защипало в горле. Метка на плече на секунду стихла и тут же вспыхнула снова, но уже не болью, а странным, тянущим теплом. Как будто дом наконец понял, что я вернулась, и теперь не отпустит.

Я поставила саквояж на пол, повернулась к Ольде и сказала ровно, тихо, чтобы слышала только она:

— Найди мне реестр. И ключ от второй кладовой. У нас много работы.

Кладовая пахла так, как я запомнила, и так, как я боялась, что запомнила. Пылью, прелой ромашкой, подгоревшей на сушилке мятой, сладковатой гнилью ландышевого корня и тем каменным холодом, который стоит в подвалах, где никто не топтал пола зимой. Я поставила саквояж на лавку, стянула перчатки и провела ладонью по ближайшему мешку. Верхний слой травы был серый, сухой и рассыпался в труху, а внутри, если разрыть пальцами, лежала мокрая чернота.

Метка на плече отозвалась коротким уколом, словно признала мою руку и отметила, что я вернулась к своему делу.

Ольда стояла у дверного косяка, прижимая к груди связку ключей. Она не плакала, но нижняя губа у нее мелко дрожала, и я отвела взгляд, чтобы не видеть этого. Я знала, что она подписала ту ложную опись три года назад. Знала, что без нее совет не выкинул бы меня так чисто. Но она была единственным человеком в этом доме, который умел отличить белую чемерицу от зеленой и не перепутать кору с корнем.

— Реестр, — повторила я. — Ключ от второй кладовой.

Она кивнула и ушла. Я слышала, как за стеной звякнула связка, как скрипнула половица, как где-то наверху хлопнула дверь во двор. Замок жил, замок меня услышал.

Я стянула с полки первую коробку, сдула с крышки пыль и открыла. Внутри лежали банки с прошлогодней настойкой, и пробки на трех из них были сбиты. Я понюхала одну, сморщилась. Спирт выдохся, трава закисла, половина содержимого превратилась в мутный уксус. Ученики пили, поняла я. Или не ученики, а кто понаглее. Я перевернула банку над тазом, вылила остатки и поставила пустую отдельно.

Ольда вернулась быстро. Она принесла толстую книгу в кожаном переплете и тяжелый ключ с привязанной к нему биркой, на которой кто-то нацарапал мелом «двойка». Я взяла ключ, повертела в пальцах. Метка коротко кольнула, словно одобрила.

— Открой, — сказала я.

Она пошла вперед, я за ней. Вторая кладовая была дальше по коридору, за поворотом, и там, где я помнила аккуратные связки сухих трав, висели голые крюки. На полу валялись обрывки бечевки и чей-то забытый глиняный черепок с засохшей мазью. Я перешагнула черепок и подняла с пола одну из бирок. На ней чьим-то кривым почерком было выведено: «списано, Т.»

Торвен, поняла я. Он списывал лечебное имущество, чтобы оплачивать проценты по чужим долгам. Я сунула бирку в карман и обернулась к Ольде.

— Сколько мешков на учете?

Она моргнула, привыкая, что с ней снова говорят по делу, а не по имени.

— Сорок два, госпожа. Было сорок два.

— А сейчас?

Она обвела взглядом пустые крюки и честно ответила:

— Девятнадцать. Может, двадцать, я не все мешки трогала. Не велено.

Я кивнула. Двадцать мешков, часть из которых подмокла, часть перепутана, часть списана задним числом. Прекрасное наследство. Я положила ладонь на стеллаж, почувствовала под пальцами шершавое дерево и шершавый камень за ним. Этот дом снова пытался решить за меня, кто я. Залог, гостья, бывшая, бедная родственница, милостыня. Я пошевелила плечом, и метка отозвалась тянущим теплом, но теперь уже не болью.

Перо скрипнуло по пергаменту, и я впервые за день почувствовала, что дышу ровно. Буква ложилась за буквой, реестр под рукой переставал быть мусором и становился работой. Ольда принесла чернильницу, плоскую деревянную коробку с четырьмя перьями и моток бечевки, на котором болталась бирка с чужой, стертой надписью. Сургуча не нашлось, и она виновато развела руками, словно это была ее личная вина.

— Возьми у кухарки свиное сало, — сказала я, — перетопи в медной плошке, смешай с толченой канифолью. Это будет наш сургуч, пока старейшина не вспомнит, что в замке вообще-то есть печать. И не кланяйся. Я тебя не за этим позвала.

Она кивнула, выпрямилась и ушла быстрее, чем обычно ходят служанки в этом крыле. В коридоре я услышала, как она споткнулась о порог, и это был хороший знак: значит, торопилась, а не пряталась по углам.

Я работала.

Третий мешок оказался помечен как «кора дуба», а внутри лежала перемолотая в труху ива, кислая, с белым налетом. Под нею, переложенная промасленной бумагой, стояла банка с подсохшей мазью, на которой чьим-то детским почерком было выведено: «от чирьев, ученику А.» Я перевернула банку, понюхала. Состав был почти правильный, только воска не доложили, и мазь свернулась. Аккуратный, неумелый почерк. Кто-то из подмастерьев пробовал работать сам.

Я поставила банку к себе, к тем трем, что были спасены. Их набралось пока шесть. Сорок две позиции в реестре, двадцать мешков на крюках, шесть банок в работе, остальное — списки, долги и чужая ложь. Я работала и считала. Метка на плече сидела тихо, как кот на коленях, и я впервые за день не чувствовала ее как клеймо. Она была просто шрамом, который болел, когда я уставала.

Скрипнула дверь.

Я не подняла голову. Скрип был тяжелый, мужской, и шаг за порогом был один, не торопливый, но и не осторожный. Хозяин дома не стучит в собственную кладовую.

Вельт остановился у стеллажа, не доходя до меня два шага. Я почувствовала это расстояние кожей, как чувствуют край стола в темноте. От него пахло холодным железом, мокрой кожей наручей и тем особенным дымом, который остается на волосах после тренировочного зала. Три года назад я узнавала этот запах раньше, чем слышала шаги. Сейчас я заставила себя не поднимать глаз.

— Список, — сказала я, не поворачиваясь. — Сорок два мешка на учете, девятнадцать на крюках. Восемь из них подменили, четыре сгнили, два помечены «списано» с твоей печатью. Торвен кормил проценты по чужим долгам моей лечебницей. Я буду разговаривать об этом на совете, и мне все равно, кто из вас двоих это придумал.

Молчание. Потом он сказал:

— Кто тебя впустил сюда.

Не «зачем», не «как ты посмела». Кто впустил. Я отложила перо, подняла голову и впервые за день посмотрела ему в лицо. Он стоял у стены, плечом к стеллажу, и свет от масляной лампы падал ему на скулу и на шрам у виска, которого я не помнила. Левая рука висела плетью, перевязанная мокрой тряпкой, на которой уже проступило бурое.

— Ольда, — сказала я. — Она здесь работает двенадцать лет.

Он чуть прищурился. Я кивнула на его руку.

— Сядь. Я перевяжу, раз уж пришел.

Он не сел. Сделал шаг к лавке, остановился и впервые за разговор посмотрел на меня не как на вещь, которую поставили не на место, а как на человека, который сидит в его кладовой с чужими списками и решает за него.

— У тебя нет права, — сказал он тихо, — трогать печать старейшины.

— У меня нет права, — согласилась я. — У Ольды нет права. У сургуча в этом доме нет права. Поэтому я перетоплю сало и сделаю свою печать, пока ваши не вернутся в эту кладовую. А сейчас сядь, Вельт, у тебя кровь капает на пол, и я только что его вымыла.

Он сел. Молча, тяжело, как садятся мужчины, которые привыкли, что их слушаются с первого слова, и вдруг обнаружили, что первое слово произнес не он. Я стянула с полки чистую тряпицу, обмакнула в таз с остатками травяного отвара и впервые за три года взяла его руку в свои.

Метка на моем плече вспыхнула так, что я стиснула зубы.

На его запястье, там, где я помнила тонкую линию свадебного шрама, кожа горела тем же огнем. Я увидела это мельком, потому что смотрела на рану, а не на него, и потому что он успел отвести рукав раньше, чем я подняла глаза. Но я заметила. И он заметил, что я заметила.

Мы оба молчали.

Я промыла рану, перетянула чистой повязкой, затянула узел зубами. Его пальцы дрогнули под моими, и я убрала руки раньше, чем успела понять, чего мне это стоило.

— На совете, — сказала я, ровно, глядя в стену над его плечом, — я подам этот реестр. Имей в виду.

Он встал, посмотрел на меня сверху вниз, и впервые за весь разговор в его лице мелькнуло что-то, кроме привычного раздражения. Не нежность. Узнавание. Как будто он впервые за три года увидел меня не там, где оставил.

Потом он ушел. Я слышала его шаги по коридору, тяжелые, неровные. У двери он остановился и не обернулся.

— Не задерживайся допоздна, — сказал он в стену.

Я промолчала. Подвинула к себе реестр, обмакнула перо и вывела поверх чужой строки: «рука лорда, перевязано, без оплаты». Метка на плече медленно остывала и впервые за день не мешала мне работать.

В дверь снова постучали. Тихий стук, знакомый, я подняла голову от реестра. На пороге стояла Ольда с двумя мисками горячего сургуча в руках, от которых пахло канифолью и растопленным салом.

— С вашего позволения, госпожа, — сказала она, — сургуч готов. Кухарка дала медную плошку и сало, канифоль я взяла из верхней кладовой. Если нужно, я подогрею еще.

— Подогрей, — кивнула я. — И принеси мне чистую бумагу. Три листа. Я начну реестр сегодня, пока память свежая.

Она выдохнула и пошла быстрее. Я вернулась в первую кладовую, убрала с лавки мусор, расстелила реестр и раскрыла на первой странице. Почерк казначея был мелкий, аккуратный, а пометки на полях — торопливые, с нажимом. Я читала строку за строкой и чувствовала, как внутри зреет та ровная, рабочая злость, которая заменяла мне в этом доме силу.

Торвен продавал мою лечебницу, чтобы кормить чужой долг. Метка жгла мне плечо, чтобы я не забыла, на чьей коже он написан. Я обмакнула перо в чернила и вывела поверх его строки первую свою пометку: «проверено, не соответствует». Чуть ниже добавила: «истребовать у казначея». Это была маленькая строчка в чужой книге, но для меня она означала, что в этом доме я снова буду решать, что считать правдой.

Глава 2. Печать на ладони

Ключ от задней двери я держала в левом кулаке, пока правой выгребала из-под прилавка свой лекарский сундучок. Латунная коробка, пинцет с трещиной на ручке, моток бечевки, четыре свежих бинта. Больше ничего. На лавку хватит, на дорогу не хватит, но я уже считала, сколько в кошельке меди, и выходило ровно на два ночлега и плату за перевоз.

— Тетя Нерис, — Тимо, мой ученик, мялся у дверного косяка, шапка в руках, голос сорванный. — Там опять человек от Вельта. У крыльца стоит, не уходит.

Я не повернулась. Сундучок захлопнулся, замок щелкнул, ключ от латунной коробки лег в боковой карман.

— Пусть стоит.

— Он с бумагой. Печать на красном, как у большого суда.

Тогда я повернулась. Тимо смотрел не на меня, а на пол, потому что уже научился читать мое лицо и не хотел видеть, что там сейчас написано.

Печать была тяжелая. Я взяла конверт двумя пальцами, как брала камень, который мог оказаться яйцом змеи. Слово «залог» я увидела раньше, чем вскрыла сургуч. Потом «право рода». Потом имя Мирры, моей младшей, в родительном падеже. Потом «невеста». Потом — срок.

Я села на табурет, потому что ноги перестали держать раньше, чем я им это разрешила.

— Тетя Нерис?

— Кот, — сказала я. — Кто забирает кота?

— Соседка. Мы договоримся. Только вы…

Меня он не договорил, потому что в дверь уже стучали. Не громко, но и не вежливо: так стучит человек, который знает, что за ним стоит печать.

Я встала.

Человек от Вельта оказался не гонцом, а скорее бритой головой при гонце: молчаливый, в серой куртке, с кожаным тубусом для бумаг. Он передал мне второй экземпляр, в обмен на расписку о получении. Я написала «получила», поставила год, месяц, число, подпись. Чужим почерком вышло скверно, и я скрипнула зубами, потому что три года училась ставить руку, как у травницы, а не как у бывшей жены.

— Печать рода Вельта, — сказал человек, ткнув пальцем в сургуч, словно я могла не заметить. — На залоге жены.

— Я читаю, — ответила я. — Подождите во дворе. Я соберусь.

Он ждал. Я тоже.

Мирра, сказала я себе. Не лавка, не кот, не смесь, которую я не доварила вчера. Мирра. Моя младшая, у которой голос всегда громче, чем у ее тела, и которая сейчас, наверное, режет правду в лицо кому-то из Вельтовых приказчиков, потому что думает, будто правда — это щит.

Я заперла лавку, отдала Тимо ключ и сказала:

— Не открывай никому, кроме меня. Если через месяц не приду — продай ступку и кота. Ступку — аптекарю на Косой улице, кота — соседке, она давно его гладит через забор.

Тимо шмыгнул носом, но кивнул. У него уже было лицо мальчика, который боится плакать при чужом, и я впервые подумала, что зря не учила его плакать при своих.

Во дворе я остановилась, потому что плечо обожгло меткой. Не сильно, а так, как будто кто-то издалека приложил к коже холодную монету и резко отдернул. Метка горела три года назад, когда Вельт при мне подписал развод, а потом перестала. Я думала, она умерла. Оказалось, она просто ждала повода.

Дорога в родовой замок шла через перевал, потом вдоль серой реки, потом по каменному мосту, на котором мой брат однажды проиграл мою сестру в кости. До моста я считала мили, после моста — перестала, потому что метка шла волной, и на каждую версту мне казалось, что кто-то большой и теплый идет рядом со мной и дышит в висок. Это был Вельт. Я знала, что это Вельт, потому что ничей другой запах я не узнала бы через три года и пятьсот миль.