Дракон, которому вернули чужую жену

Я сняла с пальца браслет развода — тонкий, медный, который носила, потому что думала, будто он закрывает рану, — и положила в кошелек. Пальцу стало холодно, а метке — горячо. Может, Вельт сейчас сидел где-то на другом конце этой нитки и чувствовал то же самое. Хотелось бы, чтобы ему было больно.

Больнее всего было то, что он, скорее всего, тоже считал это справедливым.

Я перекинула сундучок с одного плеча на другое и пошла к мосту.

Перед самым замком, у ворот, где каменные створки были чуть приоткрыты, я остановилась перевести дыхание и услышала, как изнутри, со двора, кто-то негромко говорит:

— …она уже едет. Лорд сказал — встречать у северной арки.

Я развернула плечи, подобрала подбородок и шагнула внутрь.

Меня ждали не как жену. Ждали как чужую заложницу, у которой на плече горит печать, а в руках — лекарский сундучок, набитый зимой и злостью.

Вельт стоял у арки один, без свиты, в серой куртке, которая когда-то была его парадной, а теперь просто была серой. Он смотрел на меня так, словно я испортила ему утро. Я посмотрела на него так, словно он мне задолжал кота, лавку и три года тишины.

— Нерис, — сказал он. Голос был ровный, без приказа, что было хуже всего. — Проходи.

Я прошла мимо него, не остановившись, и плечо в этот момент горело так, словно кто-то с другой стороны держал его ладонью.

Меня отвели не в гостевые покои и не в бывшую спальню. Длинный коридор пах сырым камнем и лавандовой присыпкой, в конце его стояла Ольда, моя старая наставница, с двумя ключами на потертой связке. Она не смотрела мне в глаза, и я сделала вид, что не заметила, как у нее дрожит подбородок.

— Кладовая лечебницы, — сказала она. — Там кровать, стол и замок на два оборота. Второй ключ у Торвена, у меня только один.

Я взяла связку, взвесила в руке. Латунь была теплая, как будто кто-то держал ее до меня и не хотел отпускать.

— Где больные?

— В восточном крыле, — Ольда все-таки подняла глаза. — Два десятка, и трое с лихорадкой. Кладовка почти пустая, записи я вела, но меня три раза выгоняли из комнаты, когда Торвен менял замки.

— Давно?

— Со дня развода.

Я кивнула, потому что иначе пришлось бы сказать что-то, чего я не имела права говорить вслух. Ольда это поняла, посторонилась, и я шагнула внутрь.

Комната была узкая, как пенал. Кровать с соломенным тюфяком, на котором кто-то забыл свой носовой платок. Стол из неструганой доски. Полка, на которой стояли три склянки с мутной настойкой и лежала мышья с откушенным ухом. За окошком, больше похожим на бойницу, торчал кусок серой стены и кусок чужого белья на веревке. Пахло пылью, прелым сеном и застарелой обидой. Моей обидой, видимо, потому что больше здесь никто не обижался.

Я поставила сундучок на стол, откинула крышку и начала выкладывать инструмент. Латунная коробка, пинцет, четыре бинта, моток бечевки, перочинный нож. Больше у меня ничего не было. Из кошелька достала три серебряные монеты и положила их отдельно, в жестяную крышку из-под мази. Это была моя заначка на первую неделю. На обратную дорогу, если меня все-таки выгонят.

В дверь постучали. Не Ольда, потому что Ольда стучала дважды, а тут ударили один раз, кулаком, и я сразу узнала этот стук.

— Открыто, — сказала я, хотя знала, что замок заперт.

Вельт вошел, не дожидаясь, потому что замок ему не указ. Куртку он снял, под ней была простая льняная рубаха с распахнутым воротом, и я впервые увидела, что у него на запястье, под манжетой, тонкая полоска старого шрама. Три года назад я порезала себе ладонь, когда мы менялись кровью на свадебной ночи. Я думала, у меня одного остался след. Я ошиблась.

— Короткий разговор, — сказал он, не здороваясь. — Соберешь кладовую, покажешь реестр Торвену в воскресенье. Остальное не твое.

— Остальное — это что?

— Верхний зал, пир, верхние палаты, стол совета. Туда не ходишь без приглашения.

— Лечебница, — сказала я, и мой голос звучал ровнее, чем я ожидала, — подчиняется совету, а не тебе лично. Устав я помню наизусть, можешь не проверять.

Он сжал челюсть. Это было старое выражение, которое я знала на вкус, как знают вкус собственной крови, когда прикусишь щеку. Когда-то я смотрела на эту челюсть и думала, что она красивая. Сейчас я смотрела и думала, что она мешает мне работать.

— Я не буду с тобой ссориться, — сказала я. — У меня в восточном крыле трое с лихорадкой, а в кладовке нет ни коры ивовой, ни полыни. Пока я буду сидеть в этой комнате и плакать о том, как ты со мной разговариваешь, они сгорят. Поэтому, Вельт, я сейчас пойду и сделаю реестр, и ты либо поможешь мне с замком, либо выйдешь и закроешь дверь.

Тишина была короткая, но тяжелая. Потом он вынул из кармана второй ключ, маленький, медный, с царапиной на бородке, и положил его на стол рядом с моими монетами. Не мне в руку, на стол. Это было важно. Это была единственная форма уважения, на которую он сейчас был способен.

— Завтра в полдень, — сказал он. — У совета. По уставу.

— По уставу, — согласилась я.

Он вышел, не оглядываясь. Я подождала, пока стихнут его шаги, потом подняла ключ и спрятала его в боковой карман, к ключу от латунной коробки. Два ключа легли рядом, тяжелые и разные. Второй обжег пальцы через ткань, и я подумала, что надо бы сшить себе кожаный футляр, а то карман прожгу.

Потом я встала, натянула чистый фартук, закатала рукава и пошла в восточное крыло, считать больных и перебирать сгнившие мешки с травами. На пороге я обернулась. В жестяной крышке из-под мази лежали три серебряные монеты, латунная коробка была закрыта, а на столе, рядом с перочинным ножом, лежал медный ключ, который мне только что вернули. Впервые за три года у меня в этом доме была закрытая комната, собственная работа и приказ совета, а не его личный. Это было немного. Но это было мое.

Я пересчитывала мешки с травами в кладовой восточного крыла, когда услышала шаги — тяжелые, неровные, с тем самым припаданием на левую ногу, которое я знала по всем его ранениям. Не оглядываясь, сжала мешок с корой и затянула узел.

— Трое с лихорадкой, — сказала я, не оборачиваясь. — Двое с язвами, одна роженица. Реестр начну сейчас.

Шаги остановились. Я почувствовала, как метка на плече потянулась к нему горячим — отзывалась на его присутствие.

Он не ответил. Подошел ближе, чем я ожидала, и я услышала запах железа и пота — тренировочная площадка, не совет. Обернулась, потому что молчание становилось опасным.

Вельт стоял в трех шагах. Льняная рубаха с правого плеча была спущена, и по предплечью текла кровь, не пульсируя, а просто текучая — старый шрам от боевого когтя раскрыло движением. Он смотрел на меня, и я не могла прочесть его лица — то ли ждет помощи, то ли проверяет, притронусь ли.

Я отложила мешок.

— Садись.

Он сел на лавку, не споря. Я достала из сундучка бинт, иглу с нитью и баночку с живицей. Подошла, остановилась. Метка на плече у обоих вспыхнула одновременно — он вздрогнул, я стиснула зубы.

— Давно? — спросила я, имея в виду шрам.

— С утра.

Он не стал уточнять, откуда. Я наклонилась, посмотрела рану. Глубокая, но чистая, без гноя. Можно зашить. Я взяла его запястье, чтобы оттянуть край кожи, и его кожа под моими пальцами стала горячей.

— Жги, — выдохнул он.

Я не жгла. Только сжала чуть крепче, когда вкалывала иглу. Он дернулся раз, замер. Я шила, считая стежки, чтобы не смотреть ему в лицо. Метка гудела на плече тупым звоном, будто кто-то стучал в стенку изнутри.

Когда я завязала последний узел и отняла руки, Вельт сидел неподвижно. Только смотрел на мои пальцы, которые я вытирала о фартук.

— Вода есть? — спросил он, кивнув на угол.

— У забора. Там бочка.

Он встал, пошатнулся, и я поймала его за локоть — рефлекс, не выбор. Пальцы легли на предплечье, прямо поверх свежего шва. Метка у меня полыхнула так, что в глазах потемнело. Вельт смотрел на мою руку, и на его лице проступило выражение, которого я не видела три года — растерянность пополам с чем-то, что я отказалась узнавать.

Я убрала руку. Тихо, ровно.

— Умываться я не запрещаю.

Он усмехнулся — не мне, себе.

— Нерис, — сказал он.

Я ждала продолжения. Он не продолжил. Встал и ушел, припадая на раненую руку. В дверях он задержался и обернулся, и я увидела, как побелели костяшки пальцев на дверном косяке.

Я осталась одна в кладовой, в которой пахло мокрой тканью и лекарственной горечью. На лавке осталась капля его крови, яркая на неструганом дереве.

Я считала стежки. Шесть. Полторы ладони. Ровный шов, заживет за неделю.

Я записала в реестр: «Лорд — ссадина, зашито, шесть стежков, живица». Подчеркнула «без оплаты». Потом стерла. Не стоит. Пусть совет думает, что я работаю бесплатно. Это мой единственный рычаг.

За стеной послышались шаги Бранна — я узнала по мерному ритму. Он прошел мимо, не заглядывая, и я мысленно поблагодарила его за то, чего он не сделал.

Плечо все еще горело. Я прижала к нему ладонь и почувствовала под пальцами два удара — мой и чужой. Метка сходила с ума. Я достала из кармана медный ключ, положила его на стол рядом с тремя серебряными монетами. Четыре предмета. Четыре обещания, из которых ни одно не мое.

Я пошла к больным.

Первый дом в восточном крыле пахнул кислым потом и мочой. Я толкнула дверь плечом и перешагнула порог, привычно считая ступеньки: их было три, и средняя скрипела, когда-то я об нее спотыкалась по утрам с тазом для трав. Тогда меня за это ругали. Сейчас мне было все равно.

На кровати, прямо на сером одеяле, лежала кухарка Марен. Бледная до синевы, губы обметаны. Рядом на табурете — ее внучка, девочка лет двенадцати, с глазами загнанного зверька. Я поставила сундучок на пол, раскрыла, достала ступку, банку меда, пучок сушеной мяты и чистую тряпицу.

— Когда началось? — спросила я у девочки.

— Со вчера. Бабушка упала у печи.

Я села на край кровати, положила ладонь на лоб Марен. Горячий, но не огонь. Жар ровный, глубокий. Пальпировала шею — лимфоузлы чуть увеличены, мягкие. Открыла ей рот — язык сухой, с белым налетом. Не чума. Просто лихорадка от сырости: кладовая, где она спала, наверняка провоняла плесенью.

Я заварила мяту с медом, дала выпить через тряпицу, чтобы зубы не стерлись. Потом обтерла ей руки и ноги холодной водой из ведра, что стояло в углу. Девочка смотрела, как я работаю, и я поймала себя на мысли, что в первый раз кто-то в этом доме смотрит на меня так, будто я тут по праву.

— Если ночью станет хуже, — сказала я ей, — придешь в лечебную кладовую. Постучишь три раза. Меня зовут Нерис.

Девочка кивнула. Внучка Марен. Та самая, что три года назад подавала мне на свадьбе обручальное полотенце.

Я поднялась, взяла сундучок и пошла ко второму дому. По дороге заглянула в кладовку под лестницей, где хранились сухие травы. Замок висел старый, медный, с бородкой, стертой от времени. Я достала свой ключ — тот, что лежал в кармане вместе с медным ключом Вельта — и повернула. Замок не поддался.

Я нахмурилась, попробовала еще раз. Нет. Ключ был не от этого замка.

Вот оно. Кто-то сменил замок.

Я стояла перед закрытой дверью, сжимая ключ так, что он впивался в ладонь. В голове крутилась одна мысль: Торвен. Дядя Вельта, хранитель печати. Это его рук дело — сменить замок и не сказать мне. Чтобы я не добралась до запасов, пока совет не соберется. Чтобы я опозорилась перед советом, придя с пустыми руками.

Я могла пойти к Вельту. Могла постучать в его покои и сказать: твой род снова играет со мной в прятки. Но я знала, что он ответит. Скажет, что разберется. А потом будет молчать три дня, потому что между ним и его дядей есть вещи, которые он не решает при мне.

Я развернулась и пошла к ключнице.

Ольда стояла в дальнем конце коридора, у окна с мутным стеклом, и перебирала связку отмычек. Не удивилась, увидев меня. Только посмотрела на ключ в моей руке и поджала губы.

— Замок в кладовой, — сказала я.

— Знаю, — ответила она тихо. — Вчера вечером меняли. При мне. Я просила подождать до утра, но...

Она не договорила. В этом доме многие фразы обрывались на середине, потому что стены здесь были глухими и длинными.

— У тебя есть ключ от нового замка? — спросила я.

— Нет. У старейшины.

— Торвен.

Она кивнула. Я посмотрела ей в глаза — впервые за три года. Там стояло что-то, что я не хотела называть прощением. Слишком рано.

— Я пойду к нему, — сказала я.

— Нерис, — она назвала меня по имени, и голос у нее дрогнул. — Он ждет тебя к полудню. До полудня к нему идти нельзя.

Я знала устав. Совет собирается по требованию главы лечебницы, старейшины или трех членов рода. Решение о залоге-жене требует публичного оглашения, голосования и подписи хранителя печати. Но совет собирается в полдень, а сейчас только утро. А у меня в восточном крыле трое с лихорадкой и кладовая без ключа.

Я положила свой ключ обратно в карман. Рядом с медным ключом Вельта. Два ключа, и оба бесполезные.

— Тогда я подожду, — сказала я. — Но не потому, что он велел. А потому что мне нужна печать под его словом.

Ольда смотрела, как я ухожу, и я знала, что она запомнит эту фразу. И что в полдень она найдет способ передать ее совету. Может быть, через Бранна, который сейчас прошел мимо и сделал вид, что не слышал. А может быть, через того мальчишку с грязными коленками, что мелькнул за углом и тут же исчез.

Тимо. Я узнала его по шапке, слишком большой для его головы.

Я толкнула дверь второго дома плечом. Запах ударил в лицо — кислая солома, старый пот и что-то сладковатое, от чего сразу перехватило горло. Внутри было темно, ставни закрыты, только узкая полоса света лежала на полу, как нож.

На кровати, скрючившись, лежал конюх Риг. Я знала его раньше — возил меня на рынок за травами. Теперь он смотрел на меня мутными глазами и не узнавал.

Я поставила сундучок на табурет, открыла. Достала банку с мазью из сосновой смолы, чистую тряпицу, фляжку с уксусной водой.

— Покажи ногу, — сказала я.

Он замотал головой, отодвинулся к стене. Я села рядом, не торопя. Язвы стыдные, я знала.

— Риг. Это я, Нерис. Покажи ногу. Иначе до совета не доживешь.

Он медленно вытянул левую голень. Я увидела рану — гнойник уже прорвался, кожа вокруг багровая, горячая. Не гангрена. Еще нет. Я промокнула рану уксусом, зачерпнула мазь, наложила повязку. Риг зашипел сквозь зубы.

— Каждый день меняй тряпицу. Кипятком. Утром и вечером. Не мажь ничем, кроме моей мази. Понял?

Он кивнул. Глаза уже не мутные — испуганные.

— За лечение, — он начал было.

— Три серебряные монеты, — перебила я. — Уже отдала Ольде.

Это была ложь. Но мне нужно было, чтобы он знал цену. Бесплатное лечение в этом доме — это подачка, от которой потом не отмыться.

Я вышла, прикрыла дверь. У порога стоял Тимо с моим сундучком, который я забыла на крыльце. Мальчишка смотрел на меня снизу вверх, шапка съехала на нос.

— Я принес, — сказал он.

— Поставь в кладовку под лестницей.

— Там замок.

— Я знаю, — сказала я. — Поставь у двери.

Он развернулся, побежал. Я смотрела ему вслед и считала шаги. Двадцать. Двадцать один. У кладовки остановился.

Где-то за моей спиной хлопнула тяжелая дверь. Я обернулась. На другом конце двора стоял Вельт. Он смотрел на меня, и я впервые за утро почувствовала, как метка дернулась — не болью, а тонкой ниткой между нами. Он заметил. По тому, как он качнулся, я поняла: он тоже это почувствовал.

Я отвернулась первой. Пошла к третьему дому.

У второго дома я задержалась у двери, пересчитывая то, что осталось в кармане. Два ключа от чужой лавки, три серебряные монеты, латунная коробка с чужим рецептом и крошки трав на дне. На три дома хватит, на четыре уже нет. Третий дом — это старая Марта с распухшим коленом, ей нужен компресс и отвар ивы, а ивы в моей коробке как раз на одну заварку. Четвертый — это девочка с ожогом от кипятка, ей нужна чистая марля и гусиный жир, а жира в коробке нет, и достать его сегодня негде. Я толкнула дверь второго дома и оставила этот расчет на потом, потому что из-за двери пахло так, что считать было уже некогда.

Внутри было хуже, чем я думала. Мужчина лет сорока лежал на соломе, рядом сидела женщина с серым от страха лицом и держала тряпку у его бока. Тряпка промокла насквозь, и пахла не кровью, а гнилой соломой и чем-то сладковатым, что я узнала сразу. Язва. Не рана, не чирей, а именно язва, та, что начинается изнутри и выходит наружу дурно пахнущей дыркой.

— Когда началось? — я поставила сундучок на пол и опустилась рядом на колени, не дожидаясь приглашения.

Женщина зашептала. Три дня назад. Сначала жар, потом бок покраснел, потом лопнуло. Она промывала отваром ромашки, как все промывают, и я поняла, что отвар был слабый, почти вода, потому что ромашки в нашем городе в этом месяце не сыскать, все скупила лавочница с Косой улицы для своих богатых заказчиц.

Я размотала тряпку. Дырка была с мой кулак, края синие, внутри серое. Жив еще был мужчина чудом. Я промыла дырку отваром ивы, который у меня оставался, тонкой струйкой, потом заложила в нее полоску чистой марли, густо намазанной смесью коры дуба с гусиным жиром. Гусиный жир у меня был, я держала его отдельно в жестянке с крышкой, и сейчас отдал целый кусок, потому что иначе к утру дырка бы закрылась сама и человек умер бы от гнили внутри.

Женщина смотрела на мои руки и не плакала. Это было хуже, чем если бы плакала. Когда молчат, значит, уже привыкли.

— Марлю менять каждый час, — я говорила коротко, потому что времени у меня было до полудня, а еще третий дом и четвертый. — Полоскать отваром ивы снаружи, внутрь не лить, пока не скажу. Жир у вас есть?

— Нет, — она сказала это так, будто отвечала, есть ли в доме серебро на новую крышу.

— Достаньте сала, растопите, остудите. Кору дуба я оставлю, на два компресса хватит. Больше не дам, у меня в городе больных больше, чем у меня коры.

Я отдала ей половину своего запаса коры дуба и три бинта из четырех. Последний бинт оставила себе, потому что без бинта идти к третьему дому было нельзя. Женщина взяла кору, посмотрела на мои руки, на сундучок, на латунную коробку в боковом кармане, и я увидела в ее глазах вопрос, который она не задала. Откуда я. Я не ответила. Это был чужой город, чужие больные, чужая язва, и через час я должна была уехать обратно в замок Вельта, где меня никто не ждал как лекаря, а ждали как залог.

У двери второго дома я задержалась. Из-за угла вышел Тимо, босой, без шапки, и я поняла, что он не ушел к третьему дому, а стоял тут все это время, ждал, не позову ли обратно.

— Тетя Нерис, — он мялся у стены, голос совсем тихий. — А у нас дома так же, да? У нас в замке тоже так лечат?

— У нас дома лечат лучше, — я сказала это, не думая, и сама удивилась. — У нас дома есть лечебная кладовая и реестр, и мазь, и пилюли. А здесь нет ничего, и я выгребаю последнее из своего сундучка.

Тимо сглотнул. Я видела, как он переступил с ноги на ногу, и поняла, что он хочет спросить, зачем я тогда тут, если у нас дома есть все. Я не стала ждать вопроса.

— Иди к третьему дому, Марте с коленом. Скажи, что я буду через десять минут. Пусть греет воду, много воды, и пусть найдет чистую тряпку, любую, хоть рубашку мужа. Я приду.

Он убежал. Я пошла к четвертому дому, хотя знала, что идти туда нельзя, потому что у меня нет ни марли, ни жира, ничего, что нужно девочке с ожогом от кипятка. Но я пошла, потому что мать этой девочки вчера стояла у моей лавки с мутными глазами и просила зайти, а я сказала, что зайти не смогу, потому что уезжаю. Уезжаю сегодня в полдень, на повозке, в замок, где меня никто не ждал.

У четвертого дома стояла та самая мать. Она увидела меня и заплакала, не от боли, а от того, что я пришла.

— Нет у меня марли, — я сказала это сразу, не давая ей заговорить. — Нет жира, нет отвара. Я ничего не могу сделать, кроме одного: сниму старую повязку, посмотрю, промою водой, если у вас есть чистая вода, и наложу свою рубашку, потому что у меня с собой только моя рубашка из-под фартука. Завтра привезу марлю и жир, и тогда перевяжем как надо.

Она кивала, не переставая плакать. Я вошла в дом, сняла с себя нижнюю рубашку, оставив только фартук и верхнюю, и нарвала рубашку на полосы. Ожог у девочки был на руке, от кисти до локтя, старый, запущенный, с коркой, под которой скопилась гной. Я промыла водой, срезала корку кончиком пинцета, наложила полосы рубашки, смоченные в отваре ивы, потому что ива у меня еще оставалась, замотала последним бинтом и велела матери не снимать до утра. Потом вышла на крыльцо и села на ступеньку, потому что у меня закружилась голова, и не от голода, а от того, что я только что отдала чужой женщине свою рубашку и теперь сидела в одном фартуке на чужом крыльце в городе, где меня никто не знал, кроме моих больных.

Крыльцо пахло хвоей, потому что рядом стояла поленница. Я посидела минуту, считая вдохи. Потом встала и пошла к третьему дому, к Марте с коленом.

У третьего дома меня ждал не только Тимо. У крыльца стоял Вельт, без кафтана, в одной рубашке, руки в карманах. Метка дернулась резко, короткой судорогой, и я поняла, что он подошел к Марте минуту назад, увидел Тимо и остался ждать меня. Не зашел в дом, не ушел, остался ждать. Я остановилась в двух шагах от него, и он увидел, что на мне нет нижней рубашки, что фартук сидит криво, что волосы выбились из-под платка. Он ничего не сказал. Только снял с себя кафтан и протянул мне.

Я взяла, накинула на плечи. Кафтан был горячий, потому что он только что был на нем, и пах кожей, и дымом, и той самой мятой, которую я добавляла в его припарку. Метка осела ровным теплом, как будто кафтан был моим.

— Там Марта, — я кивнула на дверь. — У нее колено, ей нужен компресс и отвар ивы. У меня ива на одну заварку. Я зайду, сделаю, и пойду к повозке. Мне еще в замок, у меня там больной с язвой, которому я оставила повязку, и реестр, и метка, и совет в полночь.

— Я подожду, — он сказал это ровно, без нажима, как будто это была правда, которую я не просила, но он все равно сказал.

Я посмотрела на него. Лицо серое, тени под глазами, те самые, что были у него на крыльце лечебницы, когда он сел на лавку под одеяло и уснул не разуваясь. Я не спросила, зачем он пришел, потому что ответ был в кафтане, который сидел на мне, и в его руках в карманах, и в том, что он стоял у чужого крыльца в чужом городе и ждал меня, не заходя в дом, не пугая Марту, не называя меня госпожой.

— Подожди, — я сказала. — Только я быстро.

Я вошла к Марте. Колено было распухшее, красное, горячее. Я сделала компресс из отвара ивы, последнего, что у меня было, наложила чистую тряпку, замотала бинтом, который Тимо принес из своего узелка, потому что у Марты бинтов тоже не водилось. Марта плакала и говорила, что отвар горький, и я сказала, что горький, потому что иначе не работает, и пусть держит компресс до утра, а утром я пришлю еще, если останусь в городе. Я знала, что не останусь. Я знала, что утром буду в замке Вельта, у печи, с больным, которому менять повязку каждый час, и с реестром, и с меткой, и с советом в полночь.

Я вышла на крыльцо. Вельт стоял на том же месте, руки в карманах. Кафтан на мне сидел криво, я подпоясала его своим фартуком, и выглядело это, наверное, странно, но мне было все равно, потому что мне было холодно, а кафтан был горячий.

— Спасибо за кафтан, — я сказала и не сняла его.

— Оставь, — он ответил. — У меня в замке есть еще. У меня в замке есть все, кроме тебя в этом кафтане.

Я посмотрела на него. Он не улыбался, он говорил правду, и я знала, что он говорит правду, потому что метка лежала ровно, и впервые за утро я не чувствовала в ней ни боли, ни стыда, ни злости, ни чужой воли. Только тепло. Только его тепло в кафтане на моих плечах, и его дыхание в двух шагах от меня, и его глаза, в которых не было приказа.

— Мне нужно в повозку, — я сказала. — В замок, к больному, к совету.

— Я подвезу, — он ответил. — Пойдем.

Я пошла за ним. Тимо бежал следом, босой, без шапки, и нес мой сундучок, и я не стала его ругать за босые ноги, потому что в кафтане Вельта мне было тепло, и впервые за долгое время мне не хотелось считать больных, мили, монеты, ключи, повязки, капли, глотки, часы до полудня. Мне хотелось просто идти рядом с ним, в его кафтане, и не считать ничего.

У повозки он подал мне руку, чтобы я забралась, и я впервые за три года взяла его руку не для того, чтобы снять повязку, а для того, чтобы просто подняться в повозку. Его пальцы были горячие, и метка вспыхнула под ребрами коротко и тут же осела, как будто узнала его и успокоилась. Я села на лавку, он сел рядом, Тимо залез к нам на колени, и мы поехали в замок, где меня никто не ждал как лекаря, а ждали как залог, но в кафтане Вельта мне было все равно, залог я или лекарь, потому что я ехала домой.