Сказки призраков. Racconti di fantasmi. Билингва: Rus-Ita

— Ты больше не воплотишься, Анжела…

— Как?! — воскликнула я от неожиданности. — Но я же ещё столько всего не успела на Земле!

— А разве твоя жизнь заканчивается сегодня?

— Но что я буду делать Там?

— А кто тебе сказал, что ты будешь пребывать исключительно Там? Ты станешь Ангелом… Одним из Воинов Света…

— А Лукас?.. Я встречусь с ним?

— Безусловно…

— У моря? — спросила я мечтательно.

— В долине… — нехотя произнёс Оракул и после паузы добавил: — у холма Мегиддо… На последней битве…

***

После той конференции мы с Лукасом расстались по моей инициативе. Возможно, не последнюю роль сыграли и слова Оракула. Жалею ли я об этом? Да. Кто знает, как бы на самом деле сложилась наша история дальше? Я знаю лишь одно: с головой погрузившись в мир квантовой физики, я так и не смогла найти и прожить свою человеческую любовь. Отслужив своё на Земле, я продолжила службу в Ментальном Мире. Лукас ещё не вернулся, а у меня нет доступа к Лестнице — учусь мысленно передавать нужную ему информацию из области волновой генетики. На отправленный мной запрос в Скрижали о том, насколько достоверно предсказание Оракула, ответ ещё не пришёл. И я до сих пор лелею свою земную мечту о в собственном доме у моря, с Лукасом и нашими детишками, с кошкой и собакой в придачу, несмотря на то, что в ближайшее столетие никаких командировок у меня пока не предвидится.

январь 2003

14. Художник и поэтесса

Дубль №1.

Он спустился на Землю, сохранив память о своей «принцессе» и своём предназначении — стать художником. Он рисовал Её с детства, даже ещё не встретив на Земле, уже зная, что Она где-то есть, и они обязательно найдут друг друга. Он шёл к Ней долгие годы, проходя огонь, воду и медные трубы, чтобы научиться любить так, как любят только те, кто прошёл огонь, воду и медные трубы, и каждая картина приближала Его к встрече с Ней. И вот однажды они встретились. Он сразу узнал Её, почувствовав в Ней родственную душу, но Она не узнала Его — Он не был похож на «принца».

— Обещай мне, пожалуйста, — попросил Он, — что в следующей жизни, когда мы встретимся с тобой снова, ты вспомнишь меня!

— Хорошо, договорились! — пообещала Она.

Дубль №2.

Она спустилась на Землю, сохранив память о своём «принце» и своём предназначении — стать поэтессой. Она писала о Нём с детства, даже ещё не встретив на Земле, уже зная, что Он где-то есть, и они обязательно найдут друг друга. Она шла к Нему долгие годы, проходя огонь, воду и медные трубы, чтоб научиться любить так, как любят только те, кто прошёл огонь, воду и медные трубы, и каждое стихотворение приближало Её к встрече с Ним. И вот однажды они встретились. Она сразу узнала Его, почувствовав в Нём родственную душу, но теперь Он не узнал Её — Она не была похожа на «принцессу».

— Обещай мне, пожалуйста, — попросила Она, — что в следующей жизни, когда мы встретимся с тобой снова, ты вспомнишь меня!

— Хорошо, договорились! — пообещал Он.

Они не знали, что одному из них уже не суждено возвратиться на Землю…

2008 (?)

II. В РОЖДЕСТВО на КУЗНЕЦКОМ МОСТУ

1. Бог, Барсик и борщ

В больничной палате беседовали три женщины. Одну из них, Людмилу, совсем молодую и красивую девушку, только что привезли на «скорой». Ей предстояла срочная операция под общим наркозом. Людмила расположилась на кровати у двери и даже не стала разбирать наспех собранные дома вещи, оставив пакеты у прикроватной тумбочки.

— Да не переживай ты так, Люда! — подбодрила её уже прооперированная Галина Петровна. — Всё когда-то случается с нами впервые! Вот у меня первый наркоз был — как сон без сновидений! Ничего интересного! А во второй раз… расслабилась я, думаю: не увижу Бога, и Слава Богу! Ан-нет! Представь, оказалась я в тёмном таком коридоре, как в трубе. И летела быстро-быстро. Но только заметила Свет в конце коридора, как… на тебе! — на самом интересном месте! — будить меня стали, и я проснулась.

— А у меня, Людочка, наркоз… уже не помню, какой по счёту, — произнесла Валентина Ивановна, чья кровать располагалась прямо у окна. — Но тоже каждый раз — по-разному. Вчера будто наяву… Свет был, но приглушённый такой, голоса доносились чьи-то. Может, звали меня?.. Трава там в поле яркая-преяркая, прямо изумрудная, цветов много-много и бабочки летают. Шла я по полю вдаль, и так мне было хорошо, так легко! Будто в детство вернулась, к родителям. Подняла голову — вижу: машут мне, а потом говорят: «Мы тебя любим. И отсюда за тобой смотрим. И всё мы о тебе знаем. И помогаем всегда…»

— И что ж ты, мать, не осталась в Раю-то! — вздохнула Галина Петровна. — Чай, там-то всяко проще, чем на Земле!

— Да будто черта была, — ответила Валентина Ивановна. — В поле прям. Невидимая. Дошла до неё, а дальше ноги не идут, и всё тут!

Людмила улыбнулась и произнесла:

— Не верю я… ни в Бога, ни в Свет. Хоть миллион людей расскажут и поклянутся… А, пока сама не увижу, не поверю!

…После операции, которая прошла успешно и не предвещала никаких осложнений, анестезиолог принялся будить Людмилу. Но та не просыпалась. Сердце её замедлило свой шаг и… остановилось. Лицо девушки не выражало ни печали, ни боли, ни радости. Оно было таинственно-прекрасно в своём неземном спокойствии. Анестезиолог выбежал из палаты за врачами-реаниматорами. Соседки Людмилы потеряли дар речи.

В палате появился Ангел. Людмила, присевшая у своего тела на краешке кровати, невольно улыбнулась и произнесла:

— Вот это да! Значит, ангелы существуют?! Ты пришёл, чтобы забрать меня?

— Здравствуй, душа моя. На самом деле, всё существует: и то, что действительно есть, и то, что однажды придумано людьми. Сейчас тебя заберут в реанимацию, и ты вернёшься в тело.

— Нет-нет! — воскликнула Людмила. — Я прекрасно себя чувствую и здесь! Не вижу смысла возвращаться! На Земле я никому не нужна, да и к жизни совершенно не приспособлена. Всё из рук валится. Идёшь к какой-то цели, идёшь и бах — в последний момент! — мир рушится…

— У каждой души — свои задачи на Земле. Не выполнив их, продолжить путь в Небе не получится.

— И какие у меня задачи?

— Всего одна — послужить Богу и людям.

— Что значит «послужить»? — непонимающе переспросила Людмила.

— Однажды ты станешь известной монахиней. Как раз благодаря своей неприспособленности к жизни в миру.

— Я? Монахиня?! — Людмила сжалась при одной лишь мысли об этом. — Ты хочешь сказать, что мне не суждено встретить земную любовь? Если бы ты сейчас пообещал, что я почувствую себя самой счастливой женщиной на свете, я бы, возможно, и вернулась! Но возвращаться, чтобы стать монахиней?!

В палате появился Чёрт.

— Ну что, пойдём? — улыбнулся он, протягивая Людмиле свою мохнатую лапку.

— Куда? — Людмила непроизвольно переместилась поближе к Ангелу.

— Как куда? На Землю!

— Вы сговорились?! Я же сказала, что не собираюсь возвращаться в своё тело, чтобы становиться монахиней!

— Нет-нет! Ну что ты! Не в своё тело! И не о монахине речь! — хихикнул Чёрт. — Пошли заселяться в бомжа!

— В бомжа?! — вскрикнула Людмила, мысленно представив себя замерзающей в слякотной грязи на улице у продуктового магазина.

— Так ты же не хочешь быть монахиней! — захохотал Чёрт.

В палату вбежали реаниматологи и забрали тело Людмилы, а её душа, Ангел и Чёрт проследовали за телом в реанимацию, чтобы продолжить разговор уже там.

— Слышь, Валь, — окликнула соседку Галина Петровна, — а неверующая-то наша, наверно, Свет-таки увидела! И так ей там, в Раю, понравилось, что возвращаться не захотелось! Эх, хорошо-то как, Господи, что я до Рая не добралась! А то, как она, взяла бы да и не вернулась сдуру! А у меня внуков четверо! Пропадут без меня-то! Кто им борщи варить будет?

Валентина Ивановна вздохнула, молча кивнула в ответ и посмотрела на улицу сквозь пыльное больничное окно. Она слышала разговор души Людмилы с Ангелом и Демоном, хотя и не видела их самих в палате.

У Валентины Ивановны здесь уже давно никого не осталось. Разве что кроме… спасённого ею прошлой зимой рыжего кота.

«Возможно, служение Барсику и есть моя задача на Земле? Не Барсик ли — причина того, что я до сих пор жива? — задумалась Валентина Ивановна. — А может… служение Барсикам? Интересно, сколько котов я могла бы спасти за свою жизнь, а спасла всего одного… Как он там сейчас, без меня? Не забывает ли его кормить консьержка? Небось, уже пару горшков с цветами разбил, проказник!»

Валентина Ивановна улыбнулась, и ей захотелось поскорее вернуться домой, чтобы успеть выразить свою любовь и благодарность маленькому рыжему шалунишке, даже если он не имеет никакого отношения к её миссии на Земле…

март 1994

2. Грешница

Позавтракав яичницей и прихватив с собой пару бутербродов с сыром и колбасой, чуть не позабыв Евангелие и крест, приходской священник Алексий Прошкин не спеша отправился исповедать некую прихожанку Пелагею, умирающую от тяжёлой болезни. Батюшка не знал её, поскольку в той церкви служил всего с неделю.

Войдя в убогую комнатку, он увидел женщину около сорока. Казалось, та уже не реагировала на окружающие звуки, а взгляд её был прикован к окну, выходящему в сад, где радостно пели птицы и шумел весёлый ветер.

Батюшка подошёл к Пелагее поближе. Черты её лица показались Алексию слишком знакомыми, но тщетно пытался он вспомнить, где мог пересекаться с умирающей, поэтому, присев на стул у её кровати, как и обычно в таких случаях спросил:

— Мне передали, что ты хочешь исповедаться, Пелагеюшка?

— Да, — слабым голосом произнесла умирающая.

— Тогда поведай мне грехи и прегрешения свои, — батюшка перекрестил женщину и приготовился внимательно слушать.

Пелагея стала рассказывать о своей жизни с самого начала: как в детстве разбила любимую мамину вазу, как часто ссорилась с сестрой и подругами, как не верила в Бога. Однако, оставшись без средств к существованию в пятнадцать лет, Пелагея пошла играть на флейте по улицам города, чтобы раздобыть денег на еду, но волею Всевышнего впервые оказалась в церкви, где для неё открылся совершенно иной мир.

Рассказанное умирающей до этого момента не особо интересовало батюшку, он даже чуть-чуть всхрапнул, а, проснувшись, лишь периодически покачивал головой. Иногда Алексию казалось, что он уже слышал нечто подобное раньше, но за свою жизнь батюшка успел послужить в стольких церквях, что тысячи историй, исповеданных ему прихожанами, давно перемешались в его голове и благополучно забылись, а новые не запоминались вовсе.

— Тогда я встретила его, — глаза умирающей вдруг заблестели, и она улыбнулась. — Он был добрым и заботливым, красиво ухаживал, но почти ничего не рассказывал о себе — говорил только, что любит меня и мы поженимся на Красную Горку. Однажды я случайно узнала, что жених мой учится в Духовной Семинарии, но перспектива стать женой служителя церкви меня совсем не испугала! Напротив, я даже обрадовалась, потому что сама верила в Бога! Но вскоре, когда я сказала, что у нас будет ребёнок, он запретил мне рожать нашего сына…

— Сына? — батюшка нахмурил брови и затеребил Евангелие.

— Да, Слава Богу, не приняла хоть этот грех на душу! Мы ведь так и не поженились — испугался мой жених, променял меня на дочь богатого и влиятельного чиновника. А сын мой внешне — копия своего отца, и я назвала его Алёшей.

— И сколько лет мальчику?

— Семнадцать.

— Ты рассказала ему об отце?

— Нет, батюшка. Мой сын поёт в церковном хоре и собирается поступать в Семинарию, и я не хочу, чтобы у него изменилось отношение к церкви из-за такого отца. Всё, что он знает, — так это то, что они безумно похожи внешне…

Алексий покачал головой. Его рука прикоснулась к руке Пелагеи. Он немного помолчал, но затем, резко отдёрнув руку, грозно произнёс:

— Значит, дочь моя, ты соблазнила служителя церкви, затем не послушалась его вопреки тому, что женщина должна всегда находиться в послушании у мужчины, будучи созданной из его ребра, а в заключении ещё и сокрыла от него правду!

— Батюшка, но… — попыталась возразить Пелагея.

— О, грешница! Не написано ли в Библии, что всё, мною перечисленное, есть тяжкий грех?!

— Я искренне каюсь во всех своих грехах и прошу простить меня!

— А простил ли тебя тот человек?

— Где же я разыщу его теперь?! — уже в слезах прошептала несчастная. — Неужели моя душа обречена скитаться по свету неприкаянным призраком?

— Дочь моя, идёт Великий пост, так постись! Возможно, Бог и простит тебя, но не я…

…

Батюшка возвращался в храм, явно будучи не в духе, но лишь одна мысль крутилась в его голове: «Боже, что делает время с женской красотой!»

В тот же вечер Алексий оставил рясу дома и отправился с друзьями в кабак. Сильно напившись, на следующее утро батюшка прогулял службу и всю Страстную Неделю провёл с друзьями, вспоминая Страданья Христа, не расставаясь с бутылкой.

В Пасху, чтобы в очередной раз не лишиться работы, Алексию пришлось протрезветь. За праздничной трапезой после службы ему сообщили, что в пятницу Пелагею похоронили. Покойницу не отпевали по причине отсутствия денег у её сына, однако сорокоуст за упокой матери тот всё-таки заказал.

Прихватив с собой церковного вина, Алексий отправился на могилу новопреставленной и столкнулся у кладбищенских ворот с красивым юношей. Батюшка узнал в нём сына, но сын не узнал бы в нём отца — тот слишком плохо выглядел…

28 июня 1994

3. Чаепитие

Зима… «Мороз и солнце»…

Пётр Сергеич Мирный шёл по главной аллее своей больницы. Вчерашняя метель замела почти все дорожки, по которым обычно прогуливались «ходячие» пациенты. Снег скрипел под ногами. Всё было хорошо, но странное предчувствие чего-то нехорошего не давало ему покоя.

Внезапно кто-то догнал Петра Сергеича и хлопнул по плечу:

— С днём рождения!

Пётр Сергеич обернулся:

— А, Миша, спасибо-спасибо! Отметим в обед обязательно!

— Кого звать-то будешь?

— Да как обычно: тебя, заведующую, медсестёр, ну и из морга наших. Часов этак в…

— Придём! И с собой к «чаю» принесём что-нибудь вкусненькое!

Пётр Сергеич подошёл к двери в хирургический корпус, и дежавю промелькнуло перед глазами — по утрам он вздыхал, представляя, что открывает её в очередной день своей жизни, которая с каждым разом лишь укорачивается. В тот день открывать дверь совсем не хотелось — он стал старше на год, чёрт возьми!

Набросав краткий план и пригласив коллег зайти к нему в ординаторскую на «чаёк» в обед, Пётр Сергеич отправился на обход больных.

Старушка из третьей палаты была совсем плоха.

«Выписать её, что ли?» — подумал он.

А вот в палате №4 у Петра Сергеича внезапно защемило сердце. Одна из кроватей пустовала. Он собирался спросить медсестру, куда подевалась больная, но потом вспомнил, что вчера её перевели в другое отделение.

«И слава Богу!» — подумал Пётр Сергеич и даже, наверное, перекрестился бы, если бы не рядом стоящая медсестра. Он вновь взглянул на пустующую кровать, тщетно пытаясь вспомнить, почему именно она вызывает в нём странные ощущения, аналогичные дежавю.

— Что-то не так? — взволновалась медсестра, которая боялась потерять прибыльное место работы в его отделении.

— Нет-нет, Ириша. Я просто задумался.

Когда все собрались «чаёвничать» и заведующая поднялась, чтобы произнести тронную речь, дверь в ординаторскую внезапно открылась, и на пороге появилась больная из третьей палаты:

— Простите, пожалуйста, но… старушка… она умерла, кажется…

«Вот чёрт! Не успел выписать!» — мысленно буркнул Пётр Сергеич и снова отчего-то поймал себя на ощущении дежавю.

Заведующая мгновенно опустошила стакан и сухо прокомментировала:

— Если умерла, то и подождёт немножко. Не видите, у нас совещание?

Больная из третьей палаты послушно кивнула и закрыла за собой дверь, но тут же зазвонил телефон. Охранник с проходной доложил, что к Петру Сергеичу пришла некая Надежда, и поинтересовался, что с ней делать? Пустить?

«Только её мне тут ещё и не хватало!» — недовольно пробурчал про себя Пётр Сергеич.

Надежда была его тайной любовью и, действительно, последней надеждой, которую он ото всех прятал, в том числе и от своего родного коллектива. Заведующая являлась близкой подругой его жены, поэтому Пётр Сергеич совсем не хотел видеть Надежду у себя на работе. Ни сейчас, ни когда бы то ни было вообще. Тем более, они договорились: он заедет к ней вечером после «чаепития», если же, конечно, будет в адекватном состоянии, чтобы вести машину.

— Не надо пропускать! Это моя бывшая пациентка. Я сейчас сам подойду…

Спускаясь по лестнице, Пётр Сергеич почувствовал, как сердце заныло сильнее. И в дверях на первом этаже он внезапно остановился, столкнувшись с девочкой лет двенадцати, невысокого роста с растрёпанными, слегка завивающимися тёмными волосами и огромными чёрными глазами. На её ресницах блестели снежинки…

«Опять снег!» — подумал Пётр Сергеич и невольно содрогнулся, а вслух зачем-то произнёс привычное:

— Посещение больных с пяти до семи…

Девочка продолжала молча гипнотизировать Петра Сергеича взглядом, будто бы она пришла именно к нему, а не навестить кого-то.

— Вы к кому? — почти шёпотом спросил он.

Девочка молчала. Она выглядела бедной — старый полушубок, который ей явно мал, чёрная длинная юбка, вероятно, доставшаяся по наследству от старшей сестры, стёртые сапожки. И ещё у неё почему-то отсутствовали варежки и шапка…

Петру Сергеичу вдруг показалось, что он видел эту девочку раньше. Туманное дежавю преследовало его с самого утра.

«Эти глаза уже смотрели на меня, эти же ресницы, брови. Господи, да где же я её видел? Только нос не такой… Стоп! А какой нос я имел в виду? Что стало с моей памятью?! Неужели я так стар? Почему она молчит? Как она сюда попала?» — размышлял он.

— Пётр Сергеич! — раздался сверху голос заведующей. — С проходной звонили! Сказали, что Надежда Ваша не может больше ждать — уходит! Возвращайтесь!

— Да-да, иду, — откликнулся ещё заворожённый видением хирург.

Девочка продолжала пристально смотреть ему в глаза, и… внезапно он вспомнил! Ужас отразился в его зрачках. Девочка покивала головой и… мгновенно исчезла!

Заведующая спустилась по лестнице к юбиляру, который держался рукой за сердце, и удивлённо спросила:

— Вам плохо?

— Это была пустая кровать её матери… Ровно год назад…

— Чья кровать? Чьей матери? Вы выпили, друг мой, всё пройдёт!

— Я был пьян ровно год назад и зарезал её мать на операционном столе! Как я мог забыть?!

— Пётр Сергеич, что это такое Вы на себя наговариваете! Разве Вы выпиваете на работе?! — засмеялась заведующая и, взяв его под руку, повела в ординаторскую продолжать «чаепитие»…

27 мая 1990

4. Бабушка

«Наконец-то!» — воскликнула бы бабушка, которая жила и умерла в Париже, — я прилетела в Шарль-де-Голль в воскресенье в полдень, чтобы насладиться Парижем и… да, так тоже бывает! — умереть в нём. Это решение я вынашивала уже давно, холила и лелеяла, как мать ребёнка, поскольку чувствовала себя совершенно никому не нужной, включая объект моей любви. Умереть в Париже, городе Любви, из-за её ненахождения — чем не сюжет для романа? К тому же моя бабушка мечтала, чтобы однажды я побывала в её любимом городе, и мне хотелось исполнить бабушкину мечту, пусть даже для неё и посмертно…

Погода стояла солнечной и тёплой. Подъезжая к отелю, я заметила мост, по которому проходило скоростное метро RER, почти как в фильме «Последнее танго в Париже»…

На следующее утро мне предстояло оказаться у Гран Опера, откуда начинались все групповые экскурсии. К счастью, в номере я обнаружила карту и, несмотря на заверения консьержки, мол до Гран Опера столь далеко, что без метро не обойтись, проложила собственный маршрут — пешком город проще прочувствовать!

Чуть отдохнув, я решила прогуляться и дошла до огромного железнодорожного вокзала Gare du Nord, но затем перепутала улицы и, видимо, направилась не в ту сторону, в результате чего заблудилась.

В тот отчаянный для меня момент (я же не знала французского!) произошло нечто странное — мгновенно поменялось небо: сбежались тучи, исчезло солнце; и резко похолодало. Невольно съёжившись, я огляделась по сторонам и увидела в толпе… свою бабушку! Не может быть! Неужели она эмигрировала в Париж, инсценировав свою смерть?!

— Ба! — воскликнула я, подбежав к ней.

Бабушка, вся в чёрном, подобно монахине, хотя в её руке вместо чёток и поблёскивала связка ключей, подала мне знак следовать за ней.

— Ба, послушай, но ведь два года назад… разве ты… не умерла?! Ты что, живёшь здесь? — не унималась я.

«Тсс!» — цыкнула она и продолжила путь.

Я поняла, что расспрашивать бесполезно, — бабушка славилась характером железной леди, и послушно побрела за ней, по ходу движения с любопытством первооткрывателя глазея по сторонам.

Чем дальше мы отдалялись от места встречи, тем более странным казалось мне происходящее. Вот, например, люди на улице…

Во-первых, их было слишком много. То есть неестественно много.

Во-вторых, бросалась в глаза их одежда: кто-то шагал в лохмотьях, кто-то — в мехах, но большинство — в разнообразных театральных костюмах. Мимо меня проплывали дамы и рыцари Средневековья, повсюду шныряли грязные, как трубочисты, рогатые и хвостатые черти, периодически то здесь, то там мелькали клыкастые вампиры со следами крови на губах…

Я решила, что в городе — карнавал, но меня смущали лица актёров — в них чувствовалось нечто противоестественное. Да и зловещее небо в свинцовых тучах придавало происходящему привкус дьявольщины. Слава Богу, фонари уже зажглись, правда, чем дальше мы брели, тем туманнее становилось вокруг.

Вскоре бабушка свернула в узкую улочку, мощёную камнем, которая от нахлынувшего тумана окрасилась в серо-голубые тона. В конце улицы находился небольшой бар. И я, следом за бабушкой, зашла внутрь.

Там было полно народу, но откуда столько… чертей?! Вокруг почти каждого гостя кружилось как минимум двое хвостато-рогатых, что-то нашёптывающих тому в оба уха. Вульгарные полуобнажённые женщины с рожками поменьше танцевали у столиков и вальяжно расхаживали по заведению.

Моя бабушка в одежде монахини, смотревшаяся на их фоне совершенно дико, не обращая ни на что внимания, молча провела меня в дальний угол к седому падре, сидящему в одиночестве за столиком у окна со свечой и псалтырью.

Падре жестом пригласил нас присесть рядом.

— Здравствуйте, — произнесла я, пытаясь разрушить затянувшееся молчание. — Что здесь происходит?

Падре достал из холщовой сумки, висевшей на стуле, какой-то свиток и протянул его мне без комментариев.

Я раскрыла свиток и обнаружила… Да нет! Такого не может быть! Происходящее со мной — сон!!!

На левой половине свитка в графе «Минуса» прямо на глазах друг за другом проявлялись мои нехорошие поступки и мысли, записанные кем-то чёрными чернилами, а справа — в графе «Взаимозачёт» — красными чернилами проявлялось нечто, аннулирующее указанное слева.

Я зависла над свитком и по мере просмотра обращала внимание на даты каждого пункта слева и справа — иногда разница между ними составляла годы!

Не вызывало оптимизма и то, что даже малейшая негативная мысль слева требовала, на мой взгляд, совершенно несопоставимых жертв справа!