Четыре мушкетера и все-все-все. Книга вторая. Обратно.

— Достаточно дружок! Ты в норме! — или:

— Больной, Вам необходима еще микстура!

В обоих случаях Атос приступал к поиску волшебного эликсира. Отыскав необходимый продукт, мушкетер пил до беспамятства несколько дней, занимаясь самолечением. Ужравшись в уматину, проводя профилактические беседы с самим собой, нес он полнейшую хрень, а после горлопанил всегда одну и ту же песенку про графский замок и пруд в нем:

— Есть в графском парке черный пруд,

— Там лилии цветут! — затем сбивался и гундосил:

— А я в пруду для Лилии, Лилии, Лилии

— Сорвал три белых лилии, три лилии сорвал.

Когда силы покидали певчего, он долго мычал, уставившись на пустой стакан. Вдоволь насмотревшись на неодушевленный предмет, алкоголик какое — то время общался с ним, затем вновь впадал в ступор, выматывал себя попытками достать языком до кончика носа, после безуспешных попыток падал на пол и вытирая брюхом грязь и пыль, полз от стены к стене и обратно, активно перебирая руками, периодически «включая» ноги и изображая плавание стилем кроль.

Наплававшись до изнеможения, граф де Ла Фер уставал и после спортивных упражнений наступала пора занятий интеллектуальных. Мушкетер становился на четвереньки и начинал дико выть, аки волк, после чего оббегал все углы и метил территорию, высоко задирая правую заднюю конечность, забыв при этом снимать портки. Надурившись от души, граф лишался остатков сил, воли и вдохновения, терял всякий интерес к происходящему, успокаивался и засыпал, там где его настигало озарение.

Не наблюдая своего приятеля на службе несколько дней, Арамис, Портос и Д’Артаньян начинали бить тревогу, понимая на что способен их товарищ и осознавая в какую алконирвану он провалился. Друзья — мушкетеры бежали к нему домой и находили Атоса пьянющим в дупель, обгаженного и обрыганного, больше напоминающего свинью, нежели человека разумного. Обнаружив приятеля в столь похабном виде, вызывалась спецбригада докторов и уборщиков. Пока одни мыли дом и стирали обхезанную одежу, другие промывали болезному желудок через рот и кишечник через зад.

От экскурса в нелицеприятные жизненные перепитии графа де Ла Фер, вынужденно возвращаемся в суровую действительность происходящей реальности.

Атос недовольно поморщился. Странно. Ни одного знакомого лица, из находящихся здесь в казарме мушкетеров не удалось заприметить. Ни одного! Непонятка!

Направили свои стопы в резиденцию де Тревиля. Достаточно скоро преодолели необходимое расстояние и оказались в конечной точке своего маршрута.

Двор особняка капитан — лейтенанта, расположенного на улице Старой Голубятни, походил на лагерь уже с шести часов утра летом и с восьми часов зимой.

Человек пятьдесят или шестьдесят мушкетеров, видимо сменявшихся время от времени, с тем чтобы число их всегда оставалось внушительным, постоянно расхаживали по двору, вооруженные до зубов и готовые на все. Однако и среди такого количества служивых, узнаваемых образин не нашлось.

— Что за хрень? Ни одной знакомой рожи? — сказать, что Портос был удивлен — не сказать ничего.

— Не к добру! — емко заметил Атос.

Протискиваясь, между бестолково слоняющимися туда и обратно единомышленниками, проникли в Альма — матер мушкетерского содружества — кабинет де Тревиля.

В приемной, четверку друзей встретила смазливая, но абсолютно незнакомая им секретарша, которая категорически не хотела пускать подчиненных, к своему высокому руководству и голосила так, что слышно было за пару кварталов.

Дабы преодолеть эту незначительную преграду, пришлось воспользоваться чучелом крокодила, двинув им по хребту мамзели, после чего аллигатор потерял отвалившуюся голову а дамочка сознание. Глупышку аккуратно связали и заткнули говорильню кляпом, придуманным из грязного, почти черного, месяц не стиранного платка Арамиса. После всех манипуляций вошли к шефу.

— Японское бездорожье! — только и смог произнести Д’Артаньян.

Жан — Арман дю Пейре, граф де Тревиль, капитан — лейтенант французских королевских мушкетёров, находился у себя в покоях в совершенно непотребном виде.

Он, расположившись на полу, в позе эмбриона, знатно храпел, разя жутким перегаром, накрывшись по пояс сверху, сорванной занавесью. Неизвестно имелась ли на уважаемом вельможе одежда, не совсем угадываемая под импровизированным одеялом, однако все что наблюдалось ниже заканчивающихся на талии занавесей, было выставлено совершенно открыто на показ. Штанов, собственно как и нижнего белья на графе не было совсем, впрочем как и одного сапога.

Атосу, Д’Артаньяну, Портосу и Арамису, видеть свое непосредственное начальство в шикарном настроении и разухабистом расположении духа приходилось достаточно часто — практически еженедельно, но что — бы вот так — в полном невменозе, такого конечно не было никогда.

Поначалу малость ошалели от увиденного. Слегка опомнившись и взяв себя в руки, Портос, как самый смелый из всей четверки, подойдя к де Тревилю, вылил тому на голову воду из кувшина, вместе с цветами, освободив место на столе у камина. Ноль эмоций. Абсолютно! Тогда великан, слегка пнул начальство в пузо. Жан -Арман дю Пейре закряхтел, поморщившись встал сначала на одно колено, а потом и в полный рост, разглядывая все вокруг себя осоловевшим взором, затем отошел в угол, полил естественным способом растущую в большом горшке пальму и усевшись за свой стол промолвил:

— Вы ко мне господа? По какому вопросу? Если по процедурному — сразу «кругом» и пошли на хер!

— Шеф Вы не узнали нас? Это же мы, Ваши любимые подчиненные, — Атос улыбнулся широко, как только мог. Получилось конечно мрачновато, учитывая пару отсутствующих по уважительным причинам зубов, но на это никто не обратил внимания.

Тревиль встряхнул, мутноватой еще головой и вроде как прозрел:

— Свиньи вы свиньи! Ну где — же вас носило столько времени? Я же из — за вас не ем и не сплю уже какой день. Кстати, а какой сегодня день? Мне же к королю надо срочно. Было пятого числа. Надо было. Пятого числа. К королю. Слушай земеля, эммм, вот ты, ну как тебя, пухляш — какое сегодня число?

— Я Портос, — понимая, что шеф забыл его имя, помог начальству мушкетер, — а число нынче на дворе — двадцатое.

Крик страдания, боли и безысходности вырвался из груди капитан — лейтенанта мушкетеров Его Величества:

— Ссученный бабуин! Слышь Обсос, а толстяк не бздит случайно? — обращение, в котором проскальзывала надежда, относилось к Атосу, который поспешил обрадовать руководство:

— Атос к Вашим услугам! Осмелюсь доложить, что сегодня с утра действительно было двадцатое число.

Отчаянию де Тревиля не было предела:

— Ааааа! Мне кукарелла! Может меня уже с должности сняли, а я ни сном ни духом, — после этих слов старый вояка идиотски засмеялся и принялся бегать по комнате в поисках штанов. Портки нашлись в противоположном углу, однако были нечеловечески обгажены и свернутые в комок, смердили так, что капитан — лейтенанта едва не стошнило.

— Фу! Ну и гадость. Мадлен! Мадлен! — заорал де Тревиль, призывая к себе секретаршу, которая не имея физической возможности повиноваться призыву, мычала заткнутым ртом в соседней комнатенке.

— Вот зараза, уволю профурсетку. Портос, снимайте свои шаровары. Нет, труханы не надо. Да пошевеливайтесь же. И конвой вызовите кто — нибудь.

Выслуживающийся перед руководством Д’Артаньян, ломанулся из кабинета, вопя на ходу:

— Конвой! Конвой, мать вашу! Быстро к капитан — лейтенанту.

Конвоиры прибежали достаточно скоро и ждали приказаний, стоя на вытяжку, рядом с валяющейся на полу, обездвиженной Мадлен.

А в это время, в кабинете за стенкой происходило следующее — де Тревиль, достигший максимума в своем паническом настрое, метался из угла в угол голося:

— Я должен быть предельно трезв! Предельно трезв! Предельно! Уволят ведь. Давно уже этот гад Ришелье на меня зуб точит. Возьмут и уволят. Эти могут. Сапог, где мой второй сапог? Это диверсия. Как пить дать диверсия.

После этой фразы, шеф всех французских мушкетеров остановился, словно что — то вспомнив, подошел к висящему на стене шкафчику, открыл его и достал флакон емкостью примерно в пол литра, правда початый. Судя по внешнему виду, в сосуде находился коньяк.

Поискав глазами стакан и не найдя оного, граф де Тревиль из горла отхлебнул половину спиртосодержащего напитка, присутствовавшего в стеклянной таре. Проглотил. Выдохнул. Смачно рыгнул и довольный собой, приземлился в кресло, не переставая глуповато лыбиться. Сделав еще один внушительный глоток, он прикрыл глаза и просидев так минут пять, просидел еще минут пять, возвращая себе состояние душевного равновесия и флегматизма, после чего умиротворенно, даже несколько лениво изрек:

— Да пошло оно все в жопу. Не пойду никуда сегодня. Что я, бобик какой, носится туда — сюда, туда — сюда, туда — сюда, туда — сюда.. — заклинившую пластинку прервал вежливый Арамис:

— Граф, все будет хорошо! Не бойтесь, мы с Вами. Кстати, а где остальные мушкетеры, с которыми мы несли службу? Где Шордос, где Гонтос, Матрос, где в конце то концов Дуралис?

— Всем им пи. дец! — де Тревиль сейчас, в минуту хмельного релакса был немногословен.

— И Квардосу и Папандосу и Попердосу. Бурамиса вообще повесили за ноги как собаку, — продолжал старый вояка, отхлебывая из бутылки.

— Что же произошло, почему с мушкетерами так обошлись? Без должного уважения. А главное — кто мог такое совершить? — Атос не мог поверить в услышанное.

Прикончив бутылку и отбросив пустую тару в угол, капитан — лейтенант не счел необходимым продолжать беседу, отдав общий приказ:

— Всем спать мутанты! — и сам первым же приступил к его выполнению.

Искренне любуясь своим командиром, четверка мушкетеров зависла в нерешительности от осознания неочевидности дальнейшего бытия. Проще говоря, никто не знал, что делать дальше.

Вышли в приемную, развязали хрюкающую секретаршу. Дали легкого леща, дабы не орала и стакан коньяка, найденного в закромах де Тревиля.

Милаха «скушала» стакашек одним махом и опала как озимые. В силу создавшихся обстоятельств, приемную пришлось закрыть до лучших времен. В мушкетерские казармы решили не идти, а завалились спать рядом со своим руководством, предварительно употребив все запасы алкогольной продукции, найденной в занимаемом помещении.

Утро выдалось беспокойным. Первым, пробудился опытный в питейных делах капитан — лейтенант:

— Мадлен! Мадлен! Квашня малохольная, ты где? — завопил он нечеловеческим голосом.

Все повскакивали, а из приемной примчалась взъерошенная, придерживающая обеими руками раскалывающуюся голову секретарша:

— Слушаю Вас господин граф!

— Ты пьяная что — ли? — с этими словами Тревиль поровнялся с зеркалом и лицезрея свое отражение, на котором, нужно отметить как и на первоисточнике, полностью отсутствовал гардероб ниже пояса, завис как вкопанный:

— Едрен бульон! Вот это композиция! Это какой — же мудило укутал меня в занавески? — продолжал филосовствовать начальник мушкетеров, смахивая с себя шторы.

— Когда мы пришли, Вы уже без порток валялись, — Атос решился обратиться к шефу.

Тот вздрогнул от неожиданности и вскрикнул:

— Изыди тварь! — затем оглянувшись и увидев остальных подчиненных, узнал их и припечатав задницу в любимое кресло спросил:

— Вы откуда здесь, морды лошадиные?

Арамис, взмахом руки осадил одновременное блеяние своих друзей и поведал Жан — Арману дю Пейре, графу де Тревилю полную историю путешествия в Россию и обратно, приукрасив в свою естественно пользу, пару, тройку исторических моментов.

От услышанного Тревиль настолько ох. ел, что велел Мадлен бешенной стрекозой лететь в ближайший трактир за коньяком. Все рассказанное подчиненными, никак не могло уложиться, в его измотанном алкогольными возлияниями мозгу:

— Это, это, это волюнтаризм какой — то! Без пол литры, ни в жизнь не разберешься.

Разбираться и не стали. Сидели молча, пока тишину не нарушил Арамис:

— Командир, скажите, а где же все — таки все наши друзья — сослуживцы?

Де Тревиль нехотя, превозмогая душевные мучения и внутренние страдания произнес:

— Сдохли!

— Все?

— Ага! Все!

— Но их же было 350 человек?

— Вот все 350 и сдохли. За вычетом вас четверых. Повезло считай. Отскочили.

— Гребун косопузый! Это чем же вы тут без нас занимались, что все передохли? А с гвардейцами кардинала что?

— То — же все сдохли!

— 800 рыл?

— Ага!

— Гребанная кочерыжка!

Тут диалог Тревиля с Арамисом был прерван, вернувшейся с полной авоськой бутылок Мадлен. Сухо поблагодарив, секретаршу отправили за чистыми штанами для капитан — лейтенанта, а сами разлив коньяк по фужерам, чокнулись и прозвучал тост:

— Ну! За то, что повезло!

Предводитель мушкетеров замахнув, сразу налил себе еще бокальчик и тяпнув в однеху, молча, без всякого тоста, уселся поудобнее, хитро взглянул на подчиненных и не без сарказма изрек:

— А вы бродяги вовремя слиняли. Чуйка у вас будь здоров работает! Молодцы! А кардинала мы нагнем. Или я не Тревиль, — тут доблестный вояка стукнул кулаком по импровизированному столу и поведал обществу, все перепетии изничтожения мушкетерами короля — гвардейцев кардинала, гвардейцами кардинала — мушкетеров короля и истребление бойцами швейцарской гвардии — оставшихся в живых и мушкетеров и гвардейцев. Всех до единого. Единственное, о чем умолчал старый хрыч, так это о том, что санкцию на отлов, незамедлительный отстрел и полное изничтожение, оставшихся в живых после кровопролитных боев между собой королевских мушкетеров и кардинальских гвардейцев, Тревиль вместе с Ришелье подмахнул в пьяном угаре, во время совместной примирительной попойки.

Когда двум высокостатусным бухарикам, на утро сообщили о том, что у них в подчинении больше никого нет, те сначала опешили, потом охренели, потом нажрались и уже на следующий день, протрезвев, испарились из города на время, с королевских глаз долой. На всякий случай.

Потихоньку все улеглось. Набрался новый штат мушкетеров и гвардейцев. Штат новый, а вражда между ними осталась старая.

— А кардинала мы нагнем! — закончил свой рассказ де Тревиль. Почему — то, ему вдруг вспомнился их с Ришелье, третий постоянный собутыльник — герцог де Шеврез. Личность, между прочим весьма занимательная и разносторонняя, которую мы, может быть не совсем заслуженно обошли упоминанием в предыдущих частях нашего повествования.

Глава 4. Забытый персонаж

Исправляюсь.

Итак Клод Лотарингский, принц де Жуанвиль, герцог де Шеврез, пэр Франции, великий камергер Франции, великий сокольничий Франции. В отличии от своей женушки — Марии де Роган, которая без мыла могла залезть в любую задницу и являясь фавориткой королевы Анны Австрийской, принимала участие во всех политических интригах при дворе короля Людовика XIII, что явилось фатальной ошибкой и привело подлую аферистку на эшафот, вел размеренный и светский образ жизни. Имея в друзьях и кардинала Ришелье и графа де Тревиля, любил герцог де Шеврез проводить время с приятелями, распивая спиртные напитки, играя в карты и мацая легкомысленных и распутных девок. Сутками напролет, мог он предаваться этим безобидным забавам, совершенно не уставая от них. Однако, когда служебные обстоятельства заставляли капитан — лейтенанта королевских мушкетеров и Его Высокопреосвященство убыть, для решения важных государственных проблем, вот тут — то пэр Франции и начинал одиноко грустить в своем поместье, обуреваемый невиданной аппатией ко всему. Для слуг и обитателей замка, наступали тяжелые времена. Пережить которые удавалось далеко не каждому.

На время отсутствия своих друзей — колдырей — синюшников, любимым занятием Клода Лотарингского становилась охота. Упиваясь вхламину, принц де Жуанвиль, герцог де Шеврез, пэр Франции, великий камергер Франции, великий сокольничий Франции раздевался до гола, разрезал простыню, одевал ее через голову как балахон и улюлюкая убегал в лес.

Вся проживающая в поместье прислуга, побросав текущие дела, должна была руки в масле — жопа в мыле, приступать к поискам великовозрастного идиота. Отыскать которого, желательно было до того как его обнаружат и сожрут волки, медведи или кабаны. В противном случае, всем можно искать новую работу. И это при самом козырном варианте. А при самом пиковом — всех перевешают в этой — же лесополосе.

Поэтому и искали затаившегося герцога не на страх а на совесть. Иногда великий камергер, с безумными, выпученными от страха глазами, протрезвевший вмиг, сам выбегал из леса гонимый каким — нибудь диким хищником.

На этом, авантюрные прятки прерывались на несколько дней, в силу проведения спиртовых процедур, призванных восстановить пошатнувшуюся нервную систему одной из сторон.

Однажды, пребывая в состоянии легкой эйфории, находясь под серьезным воздействием лекарственного восьмидесятиградусного раствора, Клод Лотарингский угнал из стойла корову, оседлав парнокопытное и направив животное в сторону поля. И если, изглоданные волками останки бедного животного нашли в лесу на следующий — же день, то веселого вельможу искали достаточно долго.

Обнаружить куражного дядьку смогли только на третьи сутки, посреди бурелома, забравшимся на высоченную сосну, и отдыхающим на одинокой ветке, растущей метрах этак в восьми от земли. Как туда залез, спасенный верхолаз, доставленный в родные пенаты, объяснить не смог даже после выпитой разом бутылки портвейна.

По итогам невнятных россказней, воспроизведенных натерпевшимся страху любителем острых ощущений, удалось выяснить, что спасаясь то — ли от тигра, то — ли от росомахи, то — ли от гепарда или рыси, неведомо откуда взявшихся во французских лесах, пэр Франции в скорости на дистанции, превзошел всех представителей семейства кошачьих и куньих, выдав лучшее время преодоления расстояния, необходимого для спасения себя любимого, мчась по пересеченной местности лесополосы.

После, едва не окончившегося для него трагически инцидента, хотел было великий сокольничий Франции, спалить нахрен весь лесной массив, едва не ставший последним приютом для него. Однако искренне, беззаветно любивший животных, в основном зайчиков да кабанчиков и преимущественно в жаренном да запеченном виде, приправленных всякими разными специями, герцог, здраво рассудив, решение свое отменил и придя в состояние умиротворенного равновесия с самим собой, сосредоточился на более приземленных чудачествах.

Одним из которых стала, игра в прятки, слегка модернизированная беспокойным затейником.

Здесь нужно взять паузу и отметить, что герцог де Шеврез был человеком не жадным. После своих небезинтересных, своеобразных но небезопасных игрищ, щедро одаривал он всех, принимавших участие в увеселительных мероприятиях, а особенно пострадавших, коих набиралось весьма приличное множество. Вот и терпела прислуга придурковатость своего хозяина, со страхом ожидая новаторских нововведений.

Итак прятки! По задумке изобретательного самодура, все действо происходило под покровом темноты, исключительно в ночное время суток. Все слуги надевали темные одежды и тщательно обмазывали морды сажей, специально извлеченной из печи, по такому случаю. Ту — же процедуру проделывал и хозяин поместья, только харю не размалевывал. Колющие и режущие «приспособы» заранее изымались и прятались в надежное, труднодоступное место. Допускалось иметь при себе деревянные инструменты — скалку, небольшой дрынок или обрезок черенка от лопаты. Металлические ударные предметы категорически не приветствовались. Голову желательно было покрыть труднопробиваемым либо максимально смягчающим удар материалом. Кусаться, царапаться, выдавливать глаза, равно как и коллективно душить одного, категорически запрещалось.

После того как необходимые меры предосторожности бывали приняты, начиналось само таинство процесса. Участников было много. Делились на две команды. Особо с разбивкой не заморачивались, поэтому в одну входили мужики, а в другую бабы, все здоровенные как мужики, а иной раз и поболе.

Тетушек, было в разы больше чем их анатомических противоположностей. По факту готовности противоборствующих сторон, во всем замке гасился свет и пафосно произносилось одно только слово — служащее сигналом к началу веселого расколбаса:

— Ебаш. есь! — и тут такое начиналось!

В полной темени народ разбегался кто — куда. Правила были просты до примитивизма. Лица мужского пола, должны отыскать особей пола женского. И наоборот. При обнаружении «лопуха», рекомендуется пользоваться, находящимися при себе вспомогательными средствами и легонько покарать найденного неумеху.

В полнейшей темноте, предметы индивидуального и массового поражения, в умелых руках представителей противоборствующих команд, как правило задействовались максимально плодотворно и несли в себе весьма солидную угрозу.

Дабы не обнаружить собственное местоположение и не выдать себя случайным возгласом, мероприятие проходило в полнейшей тишине, которая периодически нарушалась глухими ударами тупых предметов, хрустом ломающихся костных суставов и черепушек, криками боли и звуками падающих тел. Крыли налево и направо. С остервенением. Своих и чужих. Весело, самозабвенно и от души. Практика проведения подобных турниров показывала, что с момента начала встречи и до «финального свистка» укладывались в пол часа максимум. По затихающим звукам борьбы, прячущийся Клод Лотарингский понимал, что кульминация вечеринки близка, выходил из потайного местечка и провозглашал:

— Амбец!

Личный порученец, не принимавший участия в бойне, обходил дворец и зажигал свечи. После этого подсчитывался ущерб, нанесенный покоям герцога, которые после таких вот приключений, приходилось восстанавливать практически заново.

Затем переходили к переписи изувеченных в хлам и еще подлежащих восстановлению геймеров. Убиенных, оперативно предавали земле на заднем дворе, искалеченных — на специально дежуривших у ворот поместья повозках, увозили в Париж на излечение.

Легко раненные, перевязывали друг — друга, после чего все, кто мог держать в руках стакан, усаживались за один общий стол почитать выживших и поминать павших в бойцовской вечеринке. Устроитель гульбища был максимально доволен!

Спортивные мероприятия такого рода, проводились достаточно редко, поскольку на лечение и полное восстановление поврежденных участников, уходило от одного до трех месяцев, в зависимости от степени полученных травм.

Известен случай, когда и сам пэр Франции пострадал, принимая участие в своем любимом детище. Случился сей постыдный эпизод, непосредственно после традиционной фразы:

— Амбец! — произнесенной герцогом де Шеврез, выбравшимся из своего укрытия.

Однако сразу — же после этого, какая — то гнида, притаившаяся в укрытии, расположенном за укрытием великого камергера Франции, отоварила почетного дядьку дрыном по темечку. Получив увесистый и чрезвычайно болезненный удар по башке, ведущий, он — же организатор вечера рухнул, как срезанный автогеном.

При виде своего изобретательного хозяина, лишенного чувств, началась легкая паника. Пользуясь хаосом и всеобщим замешательством, упырь, сотворивший данный беспредел, смешался с толпой и растворившись в ней как капля в море, исчез с места преступления. Контуженного вельможу перебинтовали и отнесли в залу, приходить в себя. Потерпевший приходить в себя не торопился. Агонизируя, он периодически вскакивал с постели и с криком:

— Вперед! В атаку! — срывался с места, бежал, врезался в стену и падал без чувств.

После пятого такого наступления, дабы не превратиться в полного инвалида, Клод Лотарингский, весь израненный в неравной схватке с не сдающейся и неподатливой стеной, был усыплен местным ветеринаром при помощи лошадиной дозы снотворного, во избежании нанесения себе, еще более серьезных увечий.

На восстановление пошкрябанной головы ушел месяц. Никаких озорных игрищ за это время не проводилось. Все копили силы. И здоровье. Слуги то — же времени зря не теряли. Пытались отыскать мерзОту, уделавшую герцога.

Потому как в результате частичной потери памяти последнего, все лишились честно заработанных в подвижных, сближающих коллектив баталиях, премий. Кто — то ценой жизни, кто — то утратой здоровья. Поиски, до поры до времени результата не приносили. И скорее всего, преступный элемент ушел бы от заслуженного возмездия, но дурик сам себя «спалил».