МОСТ

«Мой дед тоже строил мосты. Не такие, как ваш отец, - маленькие, через речки и овраги в Карпатах, но он говорил то же самое: мост, это чтобы люди не были одни. Чтобы они могли ходить друг к другу. Спасибо, что напомнили».

«Я из Донецка. Я помню эту войну. Я помню этот страх. Я помню, как мы прятались в подвалах, как считали разрывы, как молились, чтобы не попали в наш дом. Спасибо, что рассказали правду. Не ту, что по телевизору, а настоящую. Живую. Человеческую».

«Я смотрела фильм со своей мамой. Мы не разговаривали два года - поссорились из-за политики, из-за Крыма, из-за всей этой бесконечной лжи. После фильма мы обнялись и плакали. Плакали вместе. Спасибо вам. Вы вернули мне маму. Вы вернули мне семью».

Катя читала и плакала. Это были не слёзы горя. Это были слёзы счастья. Слёзы человека, который понял, что всё было не зря. Что его работа, его труд, его бессонные ночи кому-то помогли. Что его фильм кого-то изменил. Что его мост соединил людей.

- Мы сделали это, - прошептала Ярина, вытирая слёзы рукавом. - Мы правда сделали это. Мы достучались.

- Сделали, - ответила Катя и это только начало.

Телефон завибрировал снова. На этот раз это был звонок. Катя взглянула на экран - звонил Алёша. Она схватила трубку, прижала к уху.

- Алёша! Ты видел?!

- Видел, - его голос был хриплым, как будто он долго плакал или долго молчал и то и другое было для него редкостью. - Мы тут всей казармой смотрели. Витька, Дед, ребята, даже тётя Вера пришла. Мы расставили стулья перед старым телевизором, подключили ноутбук через какие-то переходники - Дед помог, он у нас теперь специалист по интернету, и смотрели все вместе и знаешь, что? Мы сидели и плакали. Все. Даже Дед - а он, ты знаешь, не плакал со времён Афгана. Он сказал: «Бондарь, твоя сестра - гений. Она рассказала о нас так, как никто не рассказывал».

- и, как вам? - спросила Катя, затаив дыхание. Ей было важно услышать именно его мнение. Брата. Того, кто прошёл через всё это.

- Это... у меня нет слов, Катя. Это лучшее, что я видел. Ты рассказала о нас. Обо мне. О маме и папе. О Лене. Об Андрейке. О Гаврилове. Обо всех и рассказала честно. Без прикрас. Без попытки выставить кого-то героем или злодеем. Я смотрел и думал: да, вот так всё и было. Вот так мы жили. Вот так мы выжили. Вот так мы любили.

- Спасибо, Алёша. Это самое важное, что я хотела услышать. Важнее всех просмотров и комментариев.

- А сколько просмотров?

- Полтора миллиона. За ночь.

В трубке повисла пауза. Потом Алёша присвистнул:

- Ничего себе. Полтора миллиона человек увидели, как я плачу. Позор на всю планету.

- Ты не плакал. Ты был мужественным.

- Я плакал. Витька сказал, что я размазня, но Витька сам плакал, так что мы квиты.

Они оба рассмеялись и этот смех был доказательством того, что мост работает. Что он соединяет даже на расстоянии в сотни километров.

Потом позвонили родители. Анна плакала в трубку - от счастья, от гордости, от переполнявших её эмоций. Андрей молчал, но Катя слышала его дыхание и знала: он гордится. Он всегда гордился ею, даже когда она называла его предателем.

- Мы смотрели всем домом, - рассказывала Анна, и её голос прерывался от волнения. - Пришли соседи - Нина Петровна, которая когда-то позвонила нам о смерти Гаврилова, Иван Семёнович с первого этажа, молодые ребята из соседнего подъезда. Приехал Сергеич - он специально приехал со стройки, сказал, что не мог пропустить. Мы поставили стул Гаврилова перед экраном, посадили на него медведя - того самого, плюшевого, и смотрели все вместе и знаешь, что? Когда фильм закончился, никто не мог говорить. Все просто сидели и молчали. Тишина стояла такая, что слышно было, как чайки кричат за окном. А потом Сергеич сказал: «Анна Игоревна, ваш муж - герой и ваш сын - герой и ваша дочь - герой и вы - герой» и я заплакала.

- Ты правда плакала, мама?

- Я до сих пор плачу. От гордости. От счастья. От того, что у меня такая дочь. Что у меня такая семья. Что мы всё пережили и остались вместе.

Днём пришло письмо от Ивана Степановича, её бывшего редактора из газеты «Честное слово». Того самого, которого закрыли два года назад за публикацию её статьи о цензуре. Того самого, который когда-то сказал: «Ты - лучший военный корреспондент на Украине». Он писал старомодно - на бумаге, от руки, и прислал письмо по почте. Катя получила его через неделю, но содержание помнила наизусть:

«Катя, я посмотрел ваш фильм. Я старый человек, мне семьдесят шесть лет, я думал, что меня уже ничем не удивить. Я прошёл через советскую цензуру, через украинскую пропаганду, через всё, через что может пройти журналист. Я думал, что настоящей правды уже не существует - есть только версии, удобные той или иной стороне, но вы удивили меня. Вы сделали то, о чём я мечтал всю жизнь, - рассказали правду. Честную, неудобную, не вписывающуюся ни в какие схемы, но правду. Я горжусь, что когда-то был вашим редактором и я завидую вам - вы сделали то, что мне не удалось. Вы построили мост. Искренне ваш, Иван Степанович».

А потом начали звонить журналисты. Сначала - местные, киевские. Потом - украинские из других городов: из Харькова, из Одессы, из Львова. Потом - российские: из Москвы, из Санкт-Петербурга, из Севастополя, из Краснодара. Потом - международные: из Польши, из Германии, из Израиля, из США. Все хотели интервью. Все хотели узнать историю семьи Бондаренко. Все хотели понять, как им удалось построить свой мост - через войну, через границы, через пропаганду.

- Мы не справляемся, - сказала Ярина, отвечая на очередной звонок. - Нас просто разрывают на части. Хотят интервью, хотят комментарии, хотят, чтобы мы приехали и рассказали всё лично. Тут звонят из «Шпигеля», из «Гардиан», из «Нью-Йорк Таймс»! Ты представляешь?

, это хорошая проблема, - улыбнулась Катя. - Лучше, чем если бы никто не звонил.

Она посмотрела на экран своего ноутбука, где до сих пор были открыты комментарии к фильму. Они всё прибывали и прибывали. За неделю фильм посмотрели больше пяти миллионов человек. Люди со всего мира писали, что этот фильм изменил их. Что они поняли что-то важное. Что они хотят строить мосты, а не стены. Что они хотят мириться, а не воевать.

- Ради этого стоило жить, - сказала Катя, закрывая ноутбук. - Ради этих слов. Ради этих людей. Ради нашей семьи.

Часть 4. Эхо

Севастополь, март 2019 года.

Эхо от фильма докатилось до Севастополя через несколько дней после премьеры, но его волны продолжали расходиться ещё долго - неделями, месяцами. Андрей и Анна, которые смотрели фильм в день премьеры вместе с соседями, не ожидали, что их жизнь изменится. Они думали: ну, посмотрят люди, поплачут, похвалят и забудут. В конце концов, сколько таких фильмов выходит каждый день? Сотни, тысячи. Кто будет помнить какой-то любительский документальный фильм, снятый двумя девушками на старенькую камеру?

Но вышло иначе. Фильм «Мост» словно попал в какой-то нерв эпохи. Он задел то, что болело у миллионов людей - разделённые семьи, потерянные связи, невозможность увидеть родных и люди откликнулись. Они писали, звонили, приходили лично.

Началось с того, что в дверь позвонила соседка, Нина Петровна, та самая, которая когда-то сообщила о смерти Гаврилова. Она жила этажом выше, и Андрей с Анной знали её много лет, но никогда не были близки - так, здоровались на лестнице, обсуждали погоду, поздравляли с праздниками. Она пришла с букетом цветов - белых хризантем, тех самых, которые так любил старый мичман и которые он когда-то дарил Анне на каждую годовщину.

- Анна Игоревна, - сказала она, протягивая цветы, и её голос дрожал. - Я посмотрела фильм. Я всю ночь не спала, всё думала, думала... Я не знала. Я столько лет жила с вами в одном доме, в одном подъезде, и не знала, через что вы прошли. Простите меня.

- За что? - удивилась Анна, принимая цветы. Она стояла в дверях, в своём домашнем халате, с кухонным полотенцем в руках, и не понимала, что происходит.

- За то, что не понимала. За то, что осуждала. За то, что думала, что вы... ну, вы понимаете. Что вы за Россию, а я... я ведь украинка. Из Харькова родом. Я когда смотрела телевизор, я верила тому, что там говорят. Думала, что в Крыму - одни предатели. А вы - не предатели. Вы - люди. Такие же, как я. Вы просто хотели жить. Хотели, чтобы ваши дети были счастливы и я это поняла только сейчас. После вашего фильма.

Анна обняла соседку, и они стояли так несколько минут - две пожилые женщины, которые жили в одном доме много лет и только теперь по-настоящему узнали друг друга. Хризантемы пахли горьковато, по-осеннему, хотя была уже весна.

- Проходите, - сказала Анна. - Я, как раз пирог испекла. Яблочный. Будете чай?

И Нина Петровна зашла и они просидели на кухне до вечера, разговаривая о жизни, о детях, о войне, о мире. Оказалось, что у Нины Петровны тоже есть сын, который живёт в Харькове и с которым она не общается - поссорились из-за политики. Она сказала, что после фильма решила ему позвонить. Позвонит сегодня же.

Потом начали приходить другие люди. Соседи, с которыми они годами только здоровались, теперь заходили с пирогами, с цветами, с бутылками вина, с коробками конфет. Они говорили примерно одно и то же: «Мы посмотрели фильм. Мы не знали. Мы гордимся, что живём рядом с вами». Кто-то плакал. Кто-то просил прощения. Кто-то просто хотел пожать руку.

Андрей и Анна не знали, куда деваться от этого внимания. Они привыкли быть незаметными, тихими, скромными людьми, которые не привлекают к себе внимания. Андрей всю жизнь проработал на флоте, а потом в мастерской - там не до славы. Анна всю жизнь преподавала в университете - там тоже не до славы. А теперь их узнавали на улице, в магазине, на рынке.

, это вы - Бондаренко? - спрашивали люди, вглядываясь в их лица. - Тот самый, который строил мост? Мы видели фильм. Мы плакали. Спасибо вам.

Андрей смущался, отмахивался, прятал глаза, говорил: «Да ладно, мы ничего особенного не сделали. Мост строили тысячи людей. Я был просто одним из них», но Анна видела: он гордился. Гордился по-настоящему. Может быть, впервые в жизни он чувствовал, что его труд оценён. Что его жизнь прожита не зря.

Однажды, в середине марта, к ним приехал Сергеич - прораб с Керченского моста, тот самый, который когда-то взял Андрея на работу, несмотря на возраст. Он вошёл, сел за стол, долго молчал, глядя в свою чашку с чаем, а потом сказал:

- Знаешь, Петрович, когда ты ушёл со стройки, я думал - ну, ушёл и ушёл. Мало ли. Работа закончена, мост построен, все разъезжаются по домам. Обычное дело. А теперь я посмотрел фильм и понял: ты не просто плотник. Ты - душа этого моста. Ты - его сердце. Все, кто с тобой работал, помнят тебя. Все, кого ты учил, помнят. Ребята из твоей бригады до сих пор вспоминают: «Как Петрович сказал бы? Как Петрович сделал бы?» И я... я горжусь, что был твоим прорабом. Что когда-то не выгнал тебя, а дал шанс.

Андрей молча пожал ему руку. Слова были не нужны. Два старых человека, два строителя, два творца моста сидели за столом, пили чай и молчали и в этом молчании было больше смысла, чем в иных долгих речах.

Потом пришло письмо от Саши - того самого парня из Горловки, девятнадцатилетнего ополченца, которому Гаврилов когда-то купил бронежилет на свою пенсию. Саша выжил, прошёл всю войну, был ранен, но остался жив. Он писал:

«Дорогие Андрей Петрович и Анна Игоревна! Я посмотрел фильм. Я плакал. Я вспомнил Гаврилова. Я вспомнил, как он передал мне бронежилет и сказал: "Носи, сынок. Это от чистого сердца". Этот бронежилет спас мне жизнь - осколок застрял в кевларе, не дошёл до сердца. Я жив благодаря вам. Благодаря Гаврилову. Благодаря вашей семье. Спасибо вам. Я никогда вас не забуду».

Анна читала это письмо и плакала. Андрей стоял у окна, смотрел на море и молчал, но его глаза были влажными.

Вечером они сидели на балконе - на том самом, где всё началось пять лет назад, в феврале четырнадцатого. Море было спокойным, и в нём отражались звёзды - тысячи звёзд, рассыпанных по мартовскому небу. Где-то далеко мигали сигнальные огни кораблей. Чайки, уставшие за день, спали на пирсе.

- Знаешь, - сказал Андрей, глядя на море, - я никогда не думал, что доживу до такого. Что обо мне снимут фильм. Что меня будут узнавать на улице. Что моя дочь станет знаменитой журналисткой. Что мой сын вернётся с войны живым. Что мой внук будет мечтать о мостах. Я думал, моя жизнь, это просто бочки. Просто работа. Просто семья. А оказалось - я строил мост. Настоящий мост. Который соединил людей.

- Ты всегда строил мосты, - ответила Анна, беря его за руку. - Просто раньше они были из дерева. А теперь - из любви. Из веры. Из надежды.

Они сидели вдвоём, держась за руки, и смотрели на море и всё было правильно. Всё было на своих местах. Мост был построен. Семья была вместе. Жизнь продолжалась.

А где-то далеко, в Киеве, Катя и Ярина монтировали следующий выпуск. В Донецке Алексей и Лена укладывали Андрейку спать. В Симферополе студенты Анны писали ей благодарственные письма и по всему миру люди смотрели фильм «Мост» и плакали. И, может быть, становились чуточку добрее.

Часть 5. Письма

Киев - Севастополь - Донецк, апрель 2019 года.

После выхода фильма на канал «Честное слово» обрушился шквал писем. Не просто комментариев под видео - коротких, часто анонимных, написанных на бегу, между делом, - а настоящих писем, длинных, обстоятельных, продуманных, выстраданных. Люди присылали их на электронную почту канала, а иногда и на бумаге, обычной почтой, в конвертах с марками и штемпелями, которые пахли чернилами и далёкими городами. Катя и Ярина не ожидали такого. Они думали, что их аудитория, это молодые люди, которые смотрят YouTube на смартфонах, оставляют короткие комментарии вроде «лайк!» или «круто!» и идут дальше, к следующему видео, но оказалось, что их смотрят все - от школьников до пенсионеров, от домохозяек до бизнесменов, от Киева до Владивостока, от Нью-Йорка до Сиднея и многие хотели сказать что-то важное. Что-то, что не умещалось в несколько строк под видео. Что-то, что требовало развёрнутого, обстоятельного разговора.

Катя читала эти письма каждый день. Она выделяла для этого специальное время - час утром, после завтрака, и это стало её ритуалом, почти священнодействием. Она садилась в своё любимое кресло у окна, ставила рядом чашку с горячим кофе, открывала ноутбук и погружалась в чужие истории. Некоторые письма были короткими - несколько строк, написанных словно на одном дыхании. Некоторые - длинными, на несколько страниц, с подробным рассказом о жизни, о семье, о войне, но каждое было искренним. Каждое шло от сердца и каждое было доказательством того, что фильм достиг своей цели - он достучался до людей, пробудил в них что-то важное, что они, может быть, давно похоронили под слоем пропаганды и взаимных обид.

Письмо от женщины из Одессы:

«Здравствуйте, Катя. Меня зовут Валентина, мне шестьдесят четыре года. Я домохозяйка, живу в Одессе, на Молдаванке. У меня трое детей и пятеро внуков. Я посмотрела ваш фильм три раза. Три раза! Первый раз - одна, ночью, когда муж уснул, и плакала до самого утра. Второй раз - с мужем, и мы плакали вместе, обнявшись, как в молодости. Третий раз - с сыном, который приехал из Киева на выходные, и мы плакали втроём. У нас тоже разделённая семья: я здесь, в Одессе, моя младшая сестра - в Симферополе, она осталась там после референдума, а старший брат - в Краснодаре, он переехал ещё в девяностых. Мы не виделись с четырнадцатого года. Пять лет. Пять лет мы не могли найти в себе силы просто поговорить. После вашего фильма я позвонила сестре. Мы проговорили два часа. Она плакала. Я плакала. Мы вспоминали детство, родителей, бабушкин дом. Мы договорились встретиться этим летом - либо она приедет сюда, либо я к ней. Спасибо вам. Вы сделали то, что не смогли сделать политики. Вы построили мост между мной и моей сестрой».

Катя читала это письмо и видела перед собой пожилую женщину, которая, возможно, вот сейчас, в эту самую минуту, собирает чемодан, чтобы поехать в Симферополь и обнять сестру. Она представляла, как они встретятся на вокзале - две седые женщины, -, как обнимутся, как заплачут и от этой мысли становилось тепло на душе. Её фильм сделал это. Её фильм соединил людей.

Письмо от мужчины из Луганска:

«Я воевал. Четыре года. С четырнадцатого по восемнадцатый. Прошёл через Дебальцево, через Чернухино, через донецкий аэропорт. Был ранен дважды - осколок в плече и контузия. Потерял друзей - многих, почти всех, с кем начинал. Я думал, что никому не нужна моя история. Что все хотят забыть эту войну, как страшный сон, как кошмар, который нужно поскорее вычеркнуть из памяти, но ваш фильм показал мне: это не так. Люди хотят знать. Люди хотят помнить. Люди хотят понимать. Я показал ваш фильм своему сыну - ему пятнадцать, он не понимал, почему я ушёл на фронт, почему бросил его и мать. После фильма он подошёл ко мне и сказал: "Папа, я понял. Ты - герой". Я плакал. Впервые за много лет. Спасибо, что рассказали. Спасибо, что не забыли нас».

Алексей, которому Катя переслала это письмо, прочитал его и долго молчал. Потом сказал: «Он прав. Мы не хотели воевать, но мы должны были и мы сделали это и теперь люди знают. Теперь наш опыт не пропал даром».

Письмо от девушки из Киева:

«Мне девятнадцать лет. Когда началась война, мне было четырнадцать. Я была ребёнком. Я ничего не понимала в политике, в истории, в том, что происходит. Я верила тому, что говорили по телевизору - всем этим ток-шоу, всем этим «экспертам». Я ненавидела «сепаратистов» и «ватников». Я кричала «Слава Украине!» и думала, что это - патриотизм. Ваш фильм перевернул моё сознание. Я увидела людей - не врагов, не «колорадов», не «совков», а людей. У которых есть семьи, дети, мечты. Которые хотят мира. Которые хотят просто жить. Я не знаю, как теперь жить с этим знанием. Мне стыдно за свою ненависть. Мне стыдно за свои слова, но я хочу сказать: спасибо. Вы открыли мне глаза. Теперь я знаю правду и это самое ценное, что у меня есть».

Катя читала это письмо и вспоминала себя в четырнадцатом году. Она тоже была такой - юной, горячей, верящей лозунгам. Она тоже ненавидела. Она тоже кричала и она тоже прозрела - через боль, через страх, через фронт и это письмо было доказательством того, что её опыт не уникален. Что таких, как она, - тысячи и что их можно спасти. Можно достучаться до них. Можно построить мост.

Письмо от пожилой пары из Севастополя:

«Мы ваши соседи. Живём на Корабельной стороне, через два дома от вас, в том доме с зелёной крышей. Мы видели вашего отца - он иногда ходит в булочную за хлебом по утрам. Мы видели вашу мать, она спешит на автобус в Симферополь. Мы видели их много лет, но не знали, кто они. Не знали, что Андрей Петрович - строитель Крымского моста. Не знали, что Анна Игоревна - преподаватель, которая учит студентов миру. Не знали, что их сын воевал. Не знали, что их дочь - журналистка. Теперь мы знаем и гордимся, что живём рядом с ними. На днях мы встретили вашего отца на улице и поздравили его. Он смутился, покраснел, сказал: "Да ладно, я ничего особенного", но мы-то знаем. Он - герой и вы - герои. Спасибо вам за фильм».

Андрей, прочитав это письмо, хмыкнул и сказал: «Скажи своим соседям, что я не герой. Герои, это те, кто не вернулся», но Анна видела: ему было приятно. Он не привык к похвале, но она была заслуженной.

Однажды вечером Катя получила письмо, которое заставило её замереть. Оно было от женщины из Киева, которая писала, что посмотрела фильм со своей дочерью и после этого они впервые за пять лет заговорили друг с другом.

«Моя дочь уехала в Крым в тринадцатом году - вышла замуж за моряка и осталась там. Когда Крым стал Россией, я прокляла её. Назвала предательницей. Сказала: "Ты мне больше не дочь". Мы не разговаривали пять лет. Пять лет - целая вечность. У неё родилась дочь, моя внучка, а я даже не видела её фотографий. Я не знала, как она растёт, на кого похожа, какой у неё голос. Вчера, после вашего фильма, я позвонила ей. Мы плакали обе. Она сказала: "Мама, приезжай. Я тебя жду". Я лечу в Севастополь через месяц. Увижу внучку - ей уже четыре года, и я никогда её не видела. Спасибо вам. Вы вернули мне дочь. Вы вернули мне семью».

Катя читала это письмо, и слёзы текли по её щекам. Она думала о себе. О том, как когда-то сама назвала родителей предателями., как кричала в трубку: «Ты мне не мать!», как не разговаривала с ними месяцами., как потом, пройдя через фронт, через страх, через собственную гордость, приехала в Севастополь и упала в объятия матери. Она знала: эта женщина из Киева - не одна такая. Таких, как она, - тысячи. Разделённые семьи, разрушенные связи, потерянные годы и её фильм помог хотя бы одной семье снова стать вместе. Может быть, не одной.

- Ярина, - позвала она. - Иди сюда. Прочитай это.

Ярина оторвалась от монтажа, подошла, прочитала и заплакала. Она вообще стала чаще плакать после премьеры - говорила, что это фильм так на неё повлиял, что она теперь «эмоционально нестабильна».

- Ради этого стоило работать, - сказала она, вытирая слёзы. - Ради этого одного письма. Ради этой одной семьи. Ради этой девочки, которая в четыре года наконец увидит бабушку.

- Да, - ответила Катя. - Ради этого.

Она сохранила это письмо в отдельную папку - туда же, куда сохраняла письма от родителей, от Алёши, от Ивана Степановича. В папку «Важное». В папку «Мост».

Часть 6. Интервью

Киев, май 2019 года.

После выхода фильма и шквала писем пришло то, чего Катя ожидала, но к чему всё равно не была готова - внимание прессы. Сначала это были небольшие издания: интернет-порталы, блоги, локальные газеты. Они писали о «феномене "Моста"», о «девушках, которые построили мост между сердцами», о «фильме, который заставил плакать миллионы». Заголовки были разными - от восторженных до скептических, от «Сенсация! Две девушки сняли фильм, который изменил мнение» до «Очередная пропаганда под видом правды?», но суть сводилась к одному: этот фильм - нечто особенное. Нечто, чего давно не было в медийном пространстве, перенасыщенном пропагандой, фальшивыми новостями и оплаченными статьями. Нечто настоящее. Нечто, что заставляло людей плакать и звонить своим родным.

Катя и Ярина сначала отвечали на все запросы - им было важно, чтобы о фильме узнало, как можно больше людей. Они давали интервью по телефону, по скайпу, письменно. Ярина вела учёт: за первые две недели после премьеры они дали больше сорока интервью - украинским, российским, белорусским, польским, немецким, израильским, даже японским журналистам. Однажды они проснулись в три часа ночи, чтобы дать интервью в прямой эфир утреннего шоу в Австралии. Они не спали ночами, отвечая на бесконечные вопросы, и постепенно научились говорить о фильме так, что каждое интервью не повторяло предыдущее - они находили новые ракурсы, новые акценты, новые истории.

Но вскоре запросов стало так много, что они уже не справлялись. Почтовый ящик канала ломился от писем с пометкой «СРОЧНО: запрос на интервью». Телефон разрывался от звонков. Пришлось выбирать - соглашаться только на самые крупные издания, а остальным вежливо отказывать. Катя чувствовала себя немного виноватой перед теми, кому они отказывали, она помнила, как сама когда-то обивала пороги редакций в поисках работы, но Ярина была непреклонна: «Если мы будем раздавать интервью всем подряд, мы просто сгорим. У нас нет на это времени. Мы должны работать над следующим выпуском. Мы не можем стать заложниками одного фильма».

Первое большое интервью Катя дала украинскому изданию «Зеркало тижня» - тому самому, которое когда-то, в четырнадцатом году, отказалось печатать её репортаж о Донбассе, потому что он был «слишком честным» и «не соответствовал редакционной политике». Теперь они сами позвонили ей. Главный редактор, сменившийся за эти годы, лично просил о встрече. В его голосе звучало что-то похожее на раскаяние. Катя согласилась - не из злорадства, не из желания отомстить, а потому что считала: нужно говорить со всеми. Даже с теми, кто когда-то отвернулся. Может быть, особенно с ними.

Журналистка, молодая женщина по имени Татьяна, приехала в их квартиру на Оболони. Она была примерно ровесницей Кати - лет двадцати пяти-двадцати шести, - с острым, цепким взглядом, с блокнотом, исписанным вопросами, и с диктофоном, который она включила, едва переступив порог. Она долго рассматривала обстановку - скромную, почти спартанскую: рабочий стол с ноутбуком, камера на штативе, плакат с названием фильма на стене, книжные полки, забитые литературой по журналистике, и неизменная ёлка в углу, которую они так и не убрали после Нового года.

- У вас очень... атмосферно, - сказала Татьяна, оглядываясь, это похоже на штаб революции.

, это творческий беспорядок, - улыбнулась Катя. - Мы здесь живём и работаем. Иногда граница между этими двумя состояниями стирается. Мы можем монтировать видео до трёх ночи, а потом заснуть прямо здесь, на диване.