МОСТ

- А это что? - Татьяна показала на плюшевого медведя, сидящего на книжной полке.

, это подарок племянника. Он сказал: «Пусть медведь тебя охраняет». Это его личный медведь, он прошёл с ним всю войну в Донецке. Представляете? Мальчик пяти лет отдал свою любимую игрушку, чтобы она охраняла тётю.

Татьяна записала это в блокнот. Катя видела: она не просто задаёт вопросы, она слушает. Она действительно хочет понять.

Они сели за стол. Татьяна включила диктофон.

-, как вы решились на этот фильм? - спросила она.

, это была не моя идея, - честно ответила Катя, это идея Ярины, моей подруги и соавтора. Мы сидели вот на этом самом диване, пили чай, и она вдруг сказала: «Расскажи историю своей семьи. Люди должны это увидеть». Я сначала испугалась. Сказала: «Это слишком личное. Слишком больное. Я не могу выставить свою семью на всеобщее обозрение. Это, как раздеться перед толпой», но Ярина убедила меня. Она сказала: «Именно личное и нужно. Именно личное и зацепит людей. Потому что это не пропаганда. Это жизнь. Это то, что люди чувствуют, но боятся сказать» и я согласилась. Не сразу - я думала несколько дней, но потом поняла: она права.

- Вы не боялись реакции? Всё-таки тема войны, Крыма, Донбасса, она очень острая. Вас могли не понять. Могли осудить. Могли обвинить в пропаганде - с той или с другой стороны. В конце концов, могли просто затравить.

- Боялась. Очень боялась. Каждый день, пока мы монтировали фильм, я просыпалась с мыслью: «А что, если нас неправильно поймут? А что, если нас возненавидят и с той, и с этой стороны? А что, если мою семью начнут травить из-за меня?» Это был липкий, холодный страх, но потом я вспомнила слова отца. Он говорил: «Правда не горит в огне и не тонет в воде. Правда, она, как мост. Её можно бомбить, её можно обстреливать, на неё можно вешать таблички "Осторожно, мины", но она всё равно стоит» и я поняла: если я буду молчать из страха - значит, всё, что мы пережили, было зря. Значит, мой брат зря рисковал жизнью. Значит, мой отец зря строил мост. Значит, моя мать зря молилась за нас. Я не могла допустить этого.

- Ваш брат - он знал, что вы снимаете фильм? Как он отнёсся?

- Знал. Он сначала отказывался сниматься. Категорически. Говорил: «Я не герой, мне нечего рассказывать. Вон, Лена - герой, она раненых спасала. Витька - герой. Дед - герой. А я просто делал свою работу», но я его уговорила. Сказала: «Ты не герой - ты человек и твоя история важна. Не для пропаганды, не для политики - для людей. Для тех, кто хочет понять» и он согласился и это, наверное, было самым трудным - смотреть, как он говорит о войне., как он молчит перед камерой целую минуту, собираясь с силами., как он плачет, вспоминая погибших товарищей. Я снимала и сама плакала за камерой.

Интервью длилось почти три часа. Татьяна задавала вопросы - острые, неудобные, но честные. О политике. О Крыме. О войне. О том, как Катя относится к украинской власти. О том, как она относится к российской власти. О том, не считает ли она себя предательницей. Катя отвечала - так же честно. Она рассказывала о родителях, о брате, о Гаврилове, о себе. О том, как прошла путь от Майдана до этого фильма. О том, как научилась не делить мир на «наших» и «ваших». О том, как поняла, что семья, это мост. Что любовь сильнее ненависти.

Интервью вышло через неделю. Оно было большим, на две полосы, с фотографиями - Катя и Ярина на фоне плаката «Мост», кадры из фильма, скриншоты комментариев. Заголовок гласил: «Катя Бондаренко: "Правда -, как мост. Её можно бомбить, но она стоит"». Интервью вызвало новую волну интереса к фильму. Просмотры снова пошли вверх.

После этого посыпались предложения от телевидения. Катю и Ярину приглашали на ток-шоу, на утренние эфиры, на вечерние новости. Они соглашались не на всё - выбирали только те программы, которые, по их мнению, могли сохранить нейтральность. Они знали: любое интервью может быть использовано против них. Их слова могут вырвать из контекста, перевернуть, исказить, но они шли на этот риск. Потому что верили: правда должна быть услышана. Даже если это опасно.

Самым трудным стало интервью для одного из центральных украинских каналов. Их пригласили на вечернее ток-шоу - одно из тех, где обычно кричат, перебивают друг друга и выясняют отношения. Катя не хотела идти, она знала этот формат и понимала, что её будут провоцировать, но Ярина убедила: «Если мы не пойдём, они скажут, что мы боимся. Пусть лучше увидят нас и услышат. Мы должны использовать любую трибуну» и они пошли.

Студия была огромной, с ярким светом, с экранами, на которых мелькали кадры из фильма. В зале сидели люди - кто-то с украинскими флагами, кто-то просто зрители. Ведущий, мужчина с неприятной, приклеенной улыбкой и холодными, оценивающими глазами, начал с провокационных вопросов. Он не давал Кате договорить, перебивал, обращался к залу за поддержкой.

- Ваш брат воевал на стороне сепаратистов, - сказал он, растягивая слова, и на экране позади него появилась фотография Алексея в камуфляже, взятая из фильма. - Он убивал украинских солдат. Он - преступник. А вы сделали из него героя., как вы к этому относитесь?

В зале повисла тишина. Катя почувствовала, как десятки камер направлены на неё. Она видела, как Ярина, сидящая рядом, сжала кулаки. Она знала: этот момент - решающий. Если она сорвётся, если начнёт оправдываться, если даст слабину - они выиграли. Они разрежут её слова на куски, вырвут из контекста, пустят в вечерних новостях.

- Мой брат защищал свой дом, - спокойно ответила она, глядя прямо в объектив. - Он не нападал. Он оборонялся. Он не хотел воевать. Никто не хочет, но когда пришли в его город, в его дом, к его семье - он не мог остаться в стороне, и я его не сужу.

Но ведь это преступление против Украины! - ведущий повысил голос. - По законам Украины ваш брат - террорист и сепаратист! Вы это понимаете?

- По законам войны мой брат - солдат, - твёрдо сказала Катя. - Он прошёл через ад. Он потерял друзей. Он был ранен, контужен, но остался человеком. Он воспитал сына и научил его не ненавидеть и если ваши законы называют его преступником, это ваши законы. А я называю его братом и горжусь им.

Зал зашумел. Кто-то зааплодировал - сначала робко, потом всё громче. Кто-то закричал что-то возмущённое. Кто-то вскочил с места. Ведущий попытался перехватить инициативу, но Катя уже сказала то, что хотела. Она чувствовала, как внутри всё дрожит, но внешне оставалась спокойной.

, это ваша позиция, - сказал ведущий, явно раздосадованный, но есть и другая позиция. Позиция украинского народа.

- Украинский народ, это не монолит, - ответила Катя, это миллионы людей с разными судьбами, разными мнениями, разными историями и моя история - одна из них. Я не претендую на истину. Я просто рассказала правду. Свою правду. Правду своей семьи.

Интервью вышло в эфир, и реакция была бурной. Соцсети взорвались. Кто-то хвалил Катю за смелость - «настоящая журналистка, не побоялась сказать правду в лицо», «героиня», «пример для всех». Кто-то обвинял в предательстве - «сепарка, по ней тюрьма плачет», «агент Кремля», «предательница Украины». Кто-то требовал запретить её фильм, лишить украинского гражданства, выслать из страны, но были и те, кто писал: «Я никогда не смотрел на эту войну с такой стороны. Спасибо, что показали». «Я думал, что всё знаю. Оказалось - ничего не знал». «Вы открыли мне глаза».

Катя читала комментарии и чувствовала странное спокойствие. Она знала: это цена правды, и она была готова её платить.

Вечером ей позвонил Алёша.

- Я видел твоё интервью, - сказал он. - Мне Витька показал, у него интернет в землянке работает. Ты была... ты была потрясающей. Я сидел и плакал. Витька плакал. Дед, который вообще редко эмоции проявляет, сказал: «Твоя сестра - герой. Она не побоялась. Она выстояла».

- Я не герой, - ответила Катя. - Я просто сказала правду.

- Именно поэтому ты герой. Потому что сейчас мало кто решается говорить правду. Все боятся. А ты - нет.

Они помолчали. Потом Алёша добавил:

- Знаешь, когда я смотрел это интервью, я думал о папе. О том, как он строил мост. О том, что он тоже не боялся. Он просто делал своё дело и ты делаешь своё. Вы очень похожи.

- Я знаю, - улыбнулась Катя. - Мне мама всегда это говорила.

и ещё... спасибо тебе. За то, что защищала меня. Перед всей этой толпой. Перед этими камерами. Ты не представляешь, как это важно для меня.

- Ты мой брат. Я всегда буду тебя защищать.

Часть 7. Приглашение

Киев, июнь 2019 года.

Лето в Киеве выдалось жарким, душным, наполненным запахом цветущих лип и разогретого асфальта. Катя и Ярина работали над новым выпуском - на этот раз о судьбах женщин, чьи мужья и сыновья погибли на войне с обеих сторон. Тема была тяжёлой, эмоционально выматывающей, но они чувствовали: это нужно. После успеха «Моста» их аудитория ждала от них новых историй, и они не могли подвести. Каждый день они получали десятки писем с просьбами: «Расскажите о моём сыне», «Расскажите о моём муже», «Расскажите о моём брате» и они рассказывали - по одной истории в неделю. Это был их способ продолжать строить мост.

Однажды утром, когда Катя разбирала почту, она наткнулась на письмо, которое заставило её замереть. Оно выделялось среди других - не электронное, не в обычном белом конверте, а на плотной бумаге, с гербовой печатью, на официальном бланке Верховной Рады Украины. Катя пробежала глазами по строкам, и её сердце забилось чаще.

«Уважаемая Екатерина Андреевна! В связи с большим общественным резонансом, вызванным вашим документальным фильмом "Мост", Комитет по вопросам свободы слова и информации Верховной Рады Украины приглашает вас принять участие в парламентских слушаниях на тему "Свобода слова и роль СМИ в освещении вооружённых конфликтов". Ваше выступление запланировано на 20 июня 2019 года. Просим подтвердить участие до 15 июня. С уважением, председатель Комитета...»

Катя перечитала письмо трижды. Парламентские слушания. Верховная Рада. Её, Катю Бондаренко, дочь «крымских предателей» и сестру «сепаратиста», приглашают выступить перед депутатами. Это было настолько невероятно, что она сначала подумала: «Это ошибка. Это какая-то шутка. Кто-то разыгрывает меня». Она проверила печать - подлинная. Подпись - подлинная. Телефон отправителя - реальный номер приёмной Комитета.

Она позвала Ярину, которая работала в соседней комнате над монтажом, и показала ей письмо. Ярина взяла лист, прочитала, и её лицо медленно, словно солнце из-за туч, озарилось изумлением.

- Ничего себе, - прошептала она, вчитываясь в строки. - Ты понимаешь, что это значит? Те самые люди, которые зажимали твою газету, которые вызывали тебя на допросы в СБУ, которые закрывали «Честное слово», - теперь они приглашают тебя выступить перед ними. Это... это победа, Катя. Это полная, безоговорочная победа.

- Или ловушка, - ответила Катя, и её голос был напряжённым. Она ходила по комнате, не в силах усидеть на месте. - Может быть, они хотят использовать меня. Показать всему миру: «Смотрите, у нас свобода слова, мы даже сепаратистов слушаем». А потом, когда я выступлю, выставить меня в плохом свете. Или просто устроить показательный процесс. Или использовать мои слова против меня же.

- Может быть. Всё может быть, но ты должна пойти. Ты должна использовать этот шанс. Если ты откажешься - они скажут: «Вот видите, она боится. Она не хочет диалога. Она только критикует, а сама прячется». А если ты пойдёшь - ты сможешь сказать им правду в лицо. Всем этим депутатам, которые годами делали вид, что войны нет, что всё в порядке, что Украина едина.

Катя долго не могла решиться. Она ходила по квартире, смотрела в окно на залитый солнцем Киев, пила чай, снова ходила. Мысли кружились в голове, как осенние листья. С одной стороны - страх. Страх снова оказаться под прицелом, снова пройти через допросы, через травлю, через угрозы. Она помнила ту ночь в СБУ - яркий свет в глаза, бесконечные вопросы, холодные стены. Она не хотела повторения. С другой стороны - чувство долга. Чувство, что она должна. Должна своей семье. Должна своему фильму. Должна всем тем людям, которые писали им письма, которые плакали над «Мостом», которые звонили родным после просмотра.

Она позвонила родителям - спросить совета. Андрей, как всегда, был немногословен, но его слова всегда попадали в точку. «Если считаешь нужным - иди, - сказал он. - Только будь осторожна. Не давай им спровоцировать тебя. Говори спокойно. Говори правду. Ты - Бондаренко. А Бондаренко ничего не боятся». Анна плакала в трубку, но это были слёзы гордости: «Я горжусь тобой, дочка. Ты сделала то, о чём я даже мечтать не могла. Моя дочь будет выступать в Верховной Раде. Ты расскажешь им о нас. О нашей семье. О том, что мы пережили».

Она позвонила Алёше. Тот долго молчал, и Катя уже подумала, что связь прервалась, а потом он сказал - медленно, тщательно подбирая слова: «Знаешь, Катя, когда я сидел в окопах под Славянском, под Иловайском, под Дебальцево, я думал, что нас никто никогда не услышит. Что мы - пушечное мясо, расходный материал. Что наши голоса ничего не значат. Что мы умрём, и никто даже не узнает наших имён. А теперь моя сестра будет выступать в Верховной Раде. Перед теми самыми людьми, которые посылали против нас танки и "Грады". Это... это невероятно. Иди и скажи им всё, что думаешь. За меня. За Витьку. За Деда. За всех, кто не дожил до этого дня».

- Я боюсь, - призналась Катя. - Очень боюсь.

- Я знаю, но ты справишься. Ты же Бондаренко. А Бондаренко всегда справляются.

Двадцатого июня, в день слушаний, Катя проснулась в шесть утра. Она почти не спала - всю ночь ворочалась, прокручивала в голове тезисы выступления, представляла лица депутатов, камеры, вопросы. В восемь она уже стояла перед зеркалом, в строгом тёмно-синем костюме, который они с Яриной купили специально для этого случая в маленьком магазинчике на Крещатике. Ярина поправляла ей воротник, одёргивала пиджак.

- Ты выглядишь, как настоящий депутат, - сказала она. - Даже лучше.

- Я чувствую себя самозванкой., как будто я не имею права там находиться.

- Имеешь. Ещё, как имеешь. Ты - голос тех, кого не слышат. Ты - мост.

Они поехали в центр на метро - так было быстрее, чем на такси. Катя смотрела на проплывающие за окнами станции и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё пять лет назад она стояла на Майдане и кричала лозунги. Ещё два года назад её вызывали на допрос за статью о цензуре. А теперь она едет в Верховную Раду, чтобы выступить перед депутатами.

Здание Верховной Рады было огромным, величественным, с высокими колоннами и стеклянным куполом, который сиял в лучах летнего солнца. Катя стояла перед входом, сжимая в руках папку с тезисами, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле.

Рядом стояла Ярина, она пришла поддержать подругу, хотя её саму на слушания не пригласили. Она ждала снаружи, на скамейке в парке напротив Рады, с ноутбуком, чтобы следить за трансляцией.

- Готова? - спросила Ярина, поправляя Кате воротник в последний раз.

- Нет, - честно ответила Катя. - Я никогда не буду готова к такому, но я пойду.

- Ты сильная. Ты справишься. Помни: за тобой - твоя семья. Твой фильм. Твоя правда и полтора миллиона людей, которые его посмотрели.

Катя кивнула, глубоко вздохнула и вошла в здание. Охрана проверила её документы, выдала пропуск, проводила в зал заседаний. Зал был огромным, с высокими потолками, украшенными лепниной, с рядами кресел, обитых зелёным бархатом, с балконами для прессы и гостей. Депутаты рассаживались по местам, переговаривались, листали бумаги, пили кофе из пластиковых стаканчиков. Журналисты толпились в отведённом для них секторе, настраивали камеры, проверяли микрофоны. Катя видела логотипы разных каналов - украинских, российских, международных. Её выступление должно было транслироваться в прямом эфире на нескольких телеканалах и в интернете.

Когда объявили её имя - «Екатерина Андреевна Бондаренко, журналист, автор документального фильма "Мост"», она глубоко вздохнула и поднялась на трибуну. Сотни глаз устремились на неё. Десятки камер. Море лиц - заинтересованных, скептических, враждебных, сочувствующих. Она на секунду закрыла глаза, вспомнила отца, мать, брата, Гаврилова - всех, ради кого она здесь, и начала говорить.

- Уважаемые депутаты, уважаемые члены Комитета, уважаемые коллеги, - её голос, сначала дрожавший, постепенно обретал силу и уверенность. - Меня зовут Катя Бондаренко. Я журналист и я хочу рассказать вам о своей семье. О людях, которые живут в Крыму и в Донецке. О людях, которых вы, возможно, считаете врагами, но для меня они - не враги. Они - моя семья.

Она говорила пятнадцать минут - хотя по регламенту ей было отведено всего десять, председатель Комитета, пожилой мужчина с седой бородой, не решился её прервать. Она говорила о том, как её отец строил Крымский мост - «не из политических соображений, а потому что это была его мечта, мечта всей его жизни, и он хотел оставить после себя что-то вечное». О том, как её мать преподавала украинскую и русскую литературу в крымском университете - «она учила студентов не ненавидеть, а понимать, не делить писателей на "наших" и "ваших", а видеть в них людей». О том, как её брат воевал на Донбассе - «он не хотел воевать, никто не хочет, но когда пришли в его дом, когда начали бомбить его город, он не мог остаться в стороне». О том, как она сама прошла путь от Майдана до этого выступления - «путь от ненависти к пониманию, от разделения к единству, от войны к миру». О том, что свобода слова, это не просто слова, записанные в Конституции. Это ответственность. Ответственность перед теми, кто говорит и перед теми, кто слушает.

- Я не призываю вас менять свои убеждения, - сказала она под конец, глядя прямо в объективы камер. - Я не призываю вас признать Крым российским или Донбасс независимым. Я призываю вас только к одному: увидеть людей. Увидеть за политическими лозунгами живых людей. С их страхами, надеждами, мечтами. Потому что пока мы видим друг в друге только врагов - мира не будет.

Когда она закончила, в зале повисла тишина. Та самая, глубокая, звенящая тишина, которая бывает только после настоящих слов - слов, которые задевают за живое. А потом раздались аплодисменты - сначала редкие, одинокие, потом всё более громкие, и наконец - настоящий шквал. Кто-то из депутатов встал и аплодировал стоя. Кто-то продолжал сидеть с каменным лицом, скрестив руки на груди, но большинство аплодировали.

Катя спустилась с трибуны, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Она сделала это. Она выступила в Верховной Раде. Она сказала им правду - о своей семье, о войне, о мире, о мосте.

У выхода её ждала Ярина, которая смотрела трансляцию на ноутбуке и уже знала, как всё прошло. Она бросилась обнимать подругу, и они стояли так долго, не в силах сдержать слёз. Прохожие оборачивались на двух девушек, обнимающихся на ступеньках Верховной Рады, но им было всё равно.

- Ты сделала это, - прошептала Ярина. - Ты выступила в Верховной Раде. Ты сказала им правду. В прямом эфире. На всю страну. Ты - герой.

- Я не герой, - ответила Катя, вытирая слёзы. - Я просто сделала то, что должна была. Ради папы. Ради мамы. Ради Алёши. Ради всех нас. Ради тех, кто писал нам письма. Ради тех, кто не дожил.

Вечером она позвонила родителям. Анна плакала от счастья, она смотрела трансляцию по интернету, и её соседи, те самые, которые когда-то сторонились «крымских предателей», теперь собрались у неё в гостиной и аплодировали вместе с ней. Андрей молчал, но Катя слышала его дыхание и знала: он гордится. Может быть, больше, чем когда-либо в жизни.

Алёша прислал короткое сообщение: «Ты - лучшая сестра на свете. Я тебя люблю. Я плакал. Витька плакал. Дед плакал. Ты - наша гордость».

Часть 8. Возвращение домой

Севастополь, июль 2019 года.

После выступления в Верховной Раде Катя почувствовала, что ей нужно домой. Не в киевскую квартиру на Оболони - туда, где прошло её детство. В Севастополь. К родителям. К морю. Она позвонила Андрею и Анне и сказала, что приедет на несколько дней. Анна, конечно, расплакалась от счастья, она всегда плакала, когда дети возвращались домой. Андрей, как всегда, был сдержан, но Катя слышала в его голосе радость.

Она снова прошла через все круги бюрократического ада - разрешения, справки, проверки на границе, но теперь это было легче. После успеха фильма, после выступления в Раде её имя стало известным, и некоторые чиновники смотрели на неё с уважением. Другие - с опаской. Третьи - с плохо скрываемой враждебностью, но никто не посмел отказать.

Поезд Киев - Севастополь шёл почти сутки. Катя сидела у окна, смотрела на проплывающие мимо пейзажи - украинские степи, перелески, деревни, потом Крымские горы, виноградники, море и думала о том, как всё изменилось за эти пять с половиной лет. Она ехала по этому маршруту уже в четвёртый или пятый раз, и каждый раз это было похоже на возвращение к себе.

В Севастополе её встречали. Андрей и Анна стояли на перроне -, как всегда, когда кто-то из детей возвращался домой. Андрей в своей неизменной флотской куртке, Анна в синем платье с белым платком. Они постарели за эти годы - у Андрея прибавилось седины, у Анны стало больше морщин, но глаза их сияли всё тем же светом любви.

- Катюша! - Анна бросилась обнимать дочь. - Ты приехала! Мы так ждали!

- Приехала, мама. Я же обещала.

Андрей обнял её молча, по-мужски, но Катя чувствовала: он счастлив. Он никогда не умел выражать эмоции словами, но его объятия говорили больше любых фраз.

Они пошли по знакомому маршруту - по Корабельному спуску, мимо старой акации, мимо мастерской, из которой до сих пор пахло дубом и лаком. Дома их ждал накрытый стол - Анна испекла свой знаменитый яблочный пирог, Андрей открыл бутылку крымского вина.

- Рассказывай, - потребовала Анна, когда они сели за стол. - Всё рассказывай., как прошло выступление?

- Я думала, будет страшнее, - призналась Катя, но когда я начала говорить... я вдруг поняла, что я не боюсь. Что я говорю правду и правда сильнее страха.

- Мы смотрели трансляцию, - сказал Андрей. - Всей улицей. Сергеич пришёл, Нина Петровна, Иван Семёнович. Даже Гаврилыча стул поставили перед экраном и медведя посадили. Ты говорила, а мы слушали и гордились.

- Я знала, что вы смотрите, - Катя улыбнулась. - Я чувствовала.

Вечером они сидели на балконе - том самом, где всё началось. Море было спокойным, и в нём отражались звёзды. Где-то далеко мигали сигнальные огни кораблей.

- Знаешь, папа, - сказала Катя, - когда я стояла на трибуне, я думала о тебе. О том, как ты строил мост. О том, что ты не боялся. Ты просто делал своё дело и я делала своё.

- Ты сделала больше, чем я, - ответил Андрей. - Ты построила мост, по которому прошли миллионы людей. Мой мост - из бетона и стали. Твой - из правды и он не менее важен.

- Они оба важны, - сказала Анна и оба - часть нашей семьи. Нашего общего моста.

Они замолчали, глядя на море и в этом молчании было больше слов, чем в любых речах.

Часть 9. Тишина после бури

Киев, август 2019 года.

После выступления в Верховной Раде, после поездки в Севастополь, после всего, что случилось за эти месяцы - премьера, шквал писем, десятки интервью, признание, травля, любовь, - Катя вернулась в Киев и вдруг обнаружила, что вокруг неё - тишина. Не та тишина, которая пугает, не та, что бывает перед грозой, когда воздух сгущается и ты кожей чувствуешь приближение чего-то страшного. Нет, это была другая тишина - спокойная, мирная, глубокая. Тишина, которая наступает после долгой, изнурительной бури. Тишина, в которой можно наконец выдохнуть и просто жить.

Она сидела на балконе их квартиры на Оболони, пила чай с мятой из большой керамической кружки и смотрела на Днепр. Река катила свои широкие, спокойные воды, и в них отражалось августовское небо - бескрайнее, чистое, безоблачное. Был тот особенный час, когда солнце уже не палит, а мягко согревает, и город, измученный летней жарой, наконец оживает. На набережной гуляли люди - пары, держащиеся за руки, мамы с колясками, старики с газетами. Дети бегали за голубями, уличный музыкант играл на скрипке что-то классическое. Обычная мирная жизнь.

Был август - время, когда Киев пустеет. Все, кто может, уезжают: кто на дачу, в тень яблоневых садов, кто на море, к солёной воде и крикам чаек, кто к родственникам в другие города. Город становился тише, спокойнее, словно засыпал в летней истоме. Пробки на дорогах исчезали, очереди в кафе рассасывались, и Киев на время становился похож на провинциальный городок. Ярина уехала к родителям в Винницу, и Катя осталась одна. Впервые за долгое, очень долгое время она была предоставлена самой себе.

Никто не звонил с просьбой об интервью. Никто не присылал писем с угрозами или благодарностями. Никто не требовал её внимания, её времени, её энергии. Никто не хотел от неё ничего. Она могла просто сидеть и смотреть на реку. Могла читать книгу, не думая о сроках. Могла спать до полудня. Могла гулять по городу без определённой цели. Могла делать всё, что хотела, или не делать ничего. Это было странное, почти забытое чувство - свобода.