МОСТ

, она мокрая! - объявил он с таким изумлением, словно сделал величайшее открытие в истории человечества.

- Конечно мокрая, - засмеялся Алексей, это же море. Оно всегда мокрое. Его так и называют - море.

и солёная! - Андрейка лизнул палец и сморщился. - Я попробовал!

- Правильно. Море всегда солёное. Потому что в нём соль.

- Откуда?

- Из земли. Из рек. Очень долго объяснять. Потом расскажу.

Они провели на пляже весь день. Андрейка купался - заходил в воду по пояс, плескался, визжал от восторга, когда волна окатывала его с головой. Он строил замки из гальки - высокие, причудливые, и тут же разрушал их, когда набегала волна. Он бегал за чайками, которые с криком взлетали при его приближении и садились чуть дальше. Он собирал ракушки - маленькие, белые, перламутровые, и складывал их в карман, чтобы показать бабушке.

Лена, которая никогда не видела Чёрного моря - только Азовское, серое и мелкое, да и то один раз, - стояла по колено в воде и просто смотрела на горизонт. На её лице была улыбка - тихая, спокойная, умиротворённая. Алексей смотрел на неё и думал: «Вот оно. Вот ради чего всё было. Ради этой минуты. Ради этой улыбки. Ради того, чтобы она увидела море». Он подошёл, обнял её за плечи.

- Нравится? - спросил он.

- Очень, - ответила она. - Я даже не представляла, что оно такое. На открытках оно не такое. Оно... живое.

- Живое. Самое живое, что есть на свете.

- Спасибо тебе.

- За что?

- За то, что привёз меня сюда. За то, что мы выжили. За всё.

Андрей и Анна сидели на берегу, на старом клетчатом пледе, который Анна предусмотрительно захватила из дома. Они смотрели, как их внук играет с морем, как их сын обнимает жену, как их дочь фотографирует всё это на телефон. Им было хорошо. Им было спокойно. Они дождались.

- Знаешь, - сказал Андрей, - я, наверное, самый счастливый человек на свете.

- Ты это уже говорил, - Анна улыбнулась.

и ещё раз скажу. Потому что это правда. У меня есть ты. У меня есть дети. У меня есть внук. Я построил мост. Что ещё нужно?

- Ничего. Больше ничего.

Гаврилов, как и обещал, нашёл своего знакомого рыбака - древнего старика по имени Василь, который сидел на причале и чинил сети. Они обнялись, как старые друзья, хотя, судя по разговору, не виделись лет двадцать. Василь продал им целый пакет свежей барабульки - серебристой, ещё трепещущей, и даже дал в придачу несколько кефалей, сказав: «Для гостей с большой земли. Угощайтесь».

- Вечером зажарим! - объявил Гаврилов, потрясая пакетом. - На костре!, как в старые добрые времена! Я лично займусь! Я, между прочим, лучший повар на всём Черноморском флоте! Меня сам адмирал хвалил!

- Адмирал тебя хвалил за другое, - усмехнулся Андрей. - За то, что ты ему самогонку гнал.

, это клевета! - возмутился Гаврилов. - Я не гнал! Я только сырьё поставлял!

Все засмеялись. Даже Андрейка, который не понял шутки, засмеялся за компанию.

Вечером они действительно развели костёр - прямо на берегу, в специально отведённом для этого месте, с разрешения местного сторожа. Гаврилов, как и обещал, взял на себя роль шеф-повара. Он ловко чистил рыбу, нанизывал её на шампуры, посыпал специями, которые привёз с собой в маленьком мешочке. Рыба жарилась на углях, и над пляжем плыл такой аромат, что у всех текли слюнки.

Они сидели вокруг костра - одна большая, дружная семья. Ели рыбу, которая таяла во рту, пекли картошку в углях, завернув её в фольгу, пили вино из пластиковых стаканчиков. Андрей произнёс тост - короткий, но ёмкий: «За семью. За то, что мы вместе». Все выпили.

Андрейка, уставший за день, спал на руках у матери, завернувшись в плед. Медведь лежал рядом - он тоже «купался» в море и теперь «отдыхал». Море было спокойным, чёрным, и в нём отражались звёзды - тысячи звёзд, которые были особенно яркими вдали от городских огней. Где-то в темноте плескалась рыба. Где-то кричала ночная птица. Где-то далеко, на рейде, мигал маяк.

Катя смотрела на всё это - на своих родителей, которые сидели, обнявшись, на брата, который гладил жену по голове, на спящего племянника, на смешного Гаврилова, который рассказывал очередную байку, и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё четыре года назад она стояла на Майдане и кричала лозунги, веря в простые истины. Ещё два года назад она ехала через фронт, рискуя жизнью, чтобы увидеть брата. Ещё год назад её газету закрыли, а её саму вызывали на допрос. А теперь - вот. Семья вместе. Море. Звёзды и тишина. Настоящая, мирная, глубокая тишина. Тишина, за которую было заплачено так дорого.

Поздно вечером, когда костёр догорел и угли подёрнулись седым пеплом, а все начали собираться домой, Алексей отошёл на край старого деревянного пирса, уходящего в море, и долго стоял один, глядя в темноту. Он думал о тех, кто не дожил до этого дня. О Степане, который погиб под Славянском в первом же бою. О дяде Мише, санитаре, который был убит под Иловайском, когда вытаскивал раненого. О молодом пулемётчике из Макеевки, имени которого он так и не узнал. О десятках других, чьи имена были записаны в его блокноте. Все они мечтали о мире. Все они хотели увидеть своих детей на этом берегу. Не дожили.

К нему подошла Катя. Она знала, о чём он думает. Она всегда знала.

- О чём думаешь? - спросила она, хотя уже знала ответ.

- О тех, кто не дожил. О Степане, о дяде Мише, о других. Их было больше сорока. Я записывал каждое имя, чтобы не забыть. Они тоже мечтали о море. Тоже хотели увидеть своих детей на этом берегу. Не дожили.

- Они здесь, - сказала Катя тихо. - Пока мы их помним - они здесь. С нами. Ты расскажешь о них Андрейке. Я напишу о них в своём репортаже. Мама будет молиться за них в церкви. Папа поставит свечку. Они не забыты.

Алексей кивнул. Он достал из кармана свой старый, потрёпанный блокнот - тот самый, в который записывал имена погибших все эти годы. Некоторые страницы были залиты кровью, некоторые - водой, некоторые - слезами. Он перелистал его, пробежал глазами по именам. Каждое имя - судьба. Каждое имя - боль. Каждое имя - память.

- Я хочу их отпустить, - сказал он. - Не забыть - отпустить. Чтобы они уплыли в море. Чтобы им было спокойно.

Он аккуратно вырвал одну страницу из блокнота - ту, где были записаны самые первые имена, самые первые потери. Сложил из неё бумажный кораблик - так, как учил его отец в детстве, когда они вместе запускали кораблики с Графской пристани. Кораблик получился немного кривым - Алексей давно не практиковался, но вполне узнаваемым.

Он наклонился и осторожно опустил его на воду. Кораблик покачался на волнах, словно раздумывая, а потом поплыл в темноту, туда, где море сливалось с небом, где не было видно горизонта, где реальность переходила в вечность.

, это им, - сказал он. - Пусть плывут. Пусть увидят море.

Катя взяла его за руку. Они стояли вдвоём на пирсе и смотрели, как кораблик исчезает в темноте, становится всё меньше и меньше, пока не превращается в крошечную точку, а потом и вовсе пропадает из виду.

- Мы будем их помнить, - сказала Катя. - Всегда.

- Всегда, - повторил Алексей.

Они ещё постояли немного, глядя в темноту. Море было спокойным, и звёзды отражались в нём, как в зеркале. Где-то за их спинами, на берегу, Гаврилов тушил костёр, ворча себе под нос. Андрей и Анна складывали вещи в машину. Лена укачивала Андрейку, который так и не проснулся. Семья собиралась домой.

И всё было правильно.

Катя достала телефон и сделала снимок - всю семью на балконе, на фоне заката. Этот снимок она потом отправит Ярине и скажет: «Вот. Мы вместе. Мы дождались».

- Знаешь, батя, - сказал Алексей, глядя на море, - когда я был там, на войне, я часто представлял себе этот момент. Вот этот балкон. Это море. Вас всех рядом и это помогало мне держаться. Помогало не сдаваться. Помогало верить.

- Я знаю, - ответил Андрей. - Я тоже представлял. Когда строил мост. Когда работал по двенадцать часов, когда ветер сбивал с ног, когда казалось, что ничего не получится. Я думал: «Вот достроим мост, и мы все соберёмся вместе. Сын вернётся с войны, дочь приедет из Киева, внук увидит море» и вот - собрались.

- Мы все этого ждали, - сказала Анна. - Все эти годы. Ждали и верили и дождались.

Андрейка, который до этого тихо сидел на коленях у деда, вдруг поднял голову и сказал:

- Деда, а знаешь что?

- Что, внучек?

- Я тоже буду строить мосты., как ты. Когда вырасту. Чтобы люди могли ездить друг к другу. Чтобы не было войны.

Все замолчали. Андрей смотрел на внука и чувствовал, как к горлу подкатывает ком.

- Правильно, Андрейка, - сказал он наконец. - Строй мосты. Всегда строй мосты. Это самое важное.

Они сидели на балконе, пока не стемнело совсем. Море было чёрным, спокойным, и в нём отражались тысячи звёзд. Где-то далеко, на рейде, мигали сигнальные огни кораблей. Город засыпал. Семья была вместе.

Часть 7. Разговоры на кухне

Севастополь, октябрь 2018 года. Корабельная сторона.

Вечер. За окнами шумело море - спокойно, ритмично, убаюкивающе. Волны с мерным шорохом накатывали на берег и отступали, и этот звук, знакомый с детства, был лучшей музыкой для всех, кто сидел сейчас за столом. В доме на Корабельной стороне горел мягкий жёлтый свет, и из открытых окон тянуло прохладным октябрьским воздухом, пахнущим солью, водорослями и приближающейся осенью. Андрейка уже спал в комнате, которую Катя уступила ему на время своего пребывания, - для неё поставили раскладушку в гостиной, но она не жаловалась. Лена перед сном читала сыну книгу о морских приключениях - старую, потрёпанную, с пожелтевшими страницами, которую нашла в шкафу среди других книг, оставшихся ещё от деда Захара. Книга называлась «Путешествие на дно моря», и Андрейка, засыпая, видел во сне подводные лодки, китов и сокровища.

А на кухне собрались Андрей, Анна, Алексей и Катя. Впервые за долгие, бесконечно долгие годы они могли просто сидеть и разговаривать, никуда не спеша, не боясь обстрелов, не думая о войне, не вздрагивая от каждого телефонного звонка. Это было так непривычно, так странно, что иногда они замолкали и просто смотрели друг на друга, словно проверяя - не сон ли это, не мираж ли.

На столе, покрытом старой, но чистой льняной скатертью, стояли чашки с горячим чаем, заваренным с мятой и чабрецом, который Анна собирала летом в крымских горах. В центре стола красовались остатки яблочного пирога - того самого, фирменного, семейного, рецепт которого передавался от матери к дочери. Пирог был почти съеден, но Анна готова была испечь ещё, она вообще была готова печь пироги круглосуточно, лишь бы все сидели за этим столом. В углу тихо работал старый телевизор «Горизонт», но никто не смотрел его - он был просто фоном, привычным шумом, как и море за окном. Свет настольной лампы мягко освещал лица, и в этом свете они казались моложе, спокойнее, чем были на самом деле.

- Расскажи про Донецк, - попросила Анна, глядя на сына поверх чашки с чаем. -, как там сейчас? Что говорят люди? Как город?

Алексей задумался, подбирая слова. Он отпил чай, посмотрел в окно, где в темноте угадывались очертания бухты и мигали далёкие сигнальные огни кораблей. Его лицо, освещённое лампой, было спокойным, но в глазах таилась та особая глубина, которая появляется у людей, слишком много видевших.

- Тихо, - сказал он наконец. - Уже месяц, как тихо. Обстрелы прекратились - все, даже снайперы перестали работать. Войска отводят от линии соприкосновения и наши, и украинские. Люди возвращаются - те, кто уезжал в эвакуацию. Открываются магазины, школы, больницы. Трамваи снова ходят - ты представляешь, мам, трамваи! Мы так отвыкли от этого звука, что первые дни выходили на улицу специально послушать. Жизнь налаживается. Но...

- Что «но»? - спросил Андрей, подаваясь вперёд.

Но люди боятся. Все боятся. Слишком много было лжи за эти годы. Слишком много ложных перемирий, которые заканчивались новыми боями, новой кровью, новыми смертями. Помнишь, батя, Минские соглашения? Первое, второе? Каждый раз говорили: «Вот теперь точно мир» и каждый раз обманывали. Люди не верят, что это навсегда. Они ждут, что завтра, через неделю, через месяц опять начнут стрелять. Они боятся радоваться. Боятся надеяться. Это, наверное, самое страшное - когда у человека отнимают способность надеяться.

, это пройдёт, - сказал Андрей, и его голос звучал уверенно, как всегда, когда он говорил о важном. - Со временем. Не сразу, не за месяц, может, даже не за год, но пройдёт. Мы тоже не сразу поверили, что Крым вернулся в Россию. Помнишь, Аня, как мы ходили по улицам и оглядывались? Всё ждали - а вдруг украинские войска вернутся? А вдруг провокация? А вдруг всё это сон?, но ничего не случилось. Крым стал Россией и здесь будет так же.

- Дай Бог, - Алексей кивнул. - Я очень на это надеюсь. Потому что люди устали. Понимаешь, батя, они устали так, что уже ничего не хотят - только тишины. Только чтобы не стреляли. Только чтобы дети могли ходить в школу, не прячась в подвалы. Чтобы можно было выйти на улицу и не бояться, что в тебя попадёт снаряд. Это такая простая мечта, но за неё пришлось заплатить так дорого.

Катя сидела молча, обхватив чашку обеими руками, и слушала брата. Она вспоминала свою поездку в Донецк - декабрь четырнадцатого, холод, страх, блокпосты, «серую зону», где на обочине стоял сгоревший автобус с табличкой «Осторожно, мины». Вспоминала, как увидела Алёшу на ступеньках штаба - осунувшегося, с сединой на висках, с автоматом за спиной, с шрамом на скуле., как они обнялись посреди площади, под моросящим снегом., как сидели у тёти Веры, пили чай из оббитых кружек и говорили, говорили, говорили - обо всём, что накопилось за полтора года молчания.

- А ты помнишь, как я приезжала к тебе в Донецк? - спросила она, прерывая молчание.

- Помню, - Алексей улыбнулся, и его лицо на мгновение стало почти мальчишеским, как в детстве. - Ты тогда чуть с ума не сошла от страха. Всю дорогу тряслась. А я чуть с ума не сошёл от радости. Витька, помню, прибежал: «Бондарь, там к тебе сестра!» Я не поверил. Думал, шутит. А потом вышел на площадь и увидел тебя.

- Я думала, ты меня прогонишь, - призналась Катя. - После всего, что я тебе наговорила. После того, как я называла тебя предателем. Я думала, ты меня ненавидишь.

- Я никогда тебя не ненавидел. Я просто не понимал, почему ты не хочешь нас знать, но я знал, что ты приедешь. Знал, что рано или поздно ты переступишь через всё это и приедешь.

- А теперь? - спросила Катя. - Теперь понимаешь, почему я тогда... была такой?

- Теперь понимаю. Ты была ребёнком. Тебе заморочили голову - школа, телевизор, Майдан. Ты не виновата. Никто не виноват. Просто так сложилось.

- Я рада, что всё закончилось, - сказала Катя. - Рада, что мы снова вместе.

Они замолчали. Анна смотрела на них - на своих детей, которые когда-то были по разные стороны баррикад, а теперь сидели рядом, пили чай и улыбались друг другу. Она вспомнила, как всё начиналось., как Катя кричала в трубку: «Ты мне не мать! Ты предательница!», как Алёша ушёл в ополчение и прислал первое письмо: «Мама, папа, я в ополчении. Так надо. Не волнуйтесь»., как она молилась за них обоих - за сына, который воевал, и за дочь, которая потерялась в киевском тумане., как она ставила свечки в церкви - за каждого, за всех., как она ждала писем, звонков, вестей., как она научилась жить с этой болью - болью матери, чьи дети оказались по разные стороны фронта.

- Я так боялась за вас, - сказала она тихо, и её голос дрогнул. - За обоих. Каждый день. Каждую ночь. Я молилась, чтобы вы выжили. Чтобы вы встретились. Чтобы вы снова стали братом и сестрой. Я не знала, доживу ли до этого дня и вот - дожила.

- Мы всегда были братом и сестрой, - сказала Катя, беря мать за руку. - Даже когда ругались. Даже когда не разговаривали. Даже когда были по разные стороны фронта. Просто мы этого не знали. Или не хотели знать.

- А теперь знаете? - спросила Анна.

- Теперь знаем.

Андрей слушал этот разговор и думал о том, как всё переплелось в их семье. Крым, Россия, Украина, война, мир. Его сын воевал за Донбасс - прошёл через Славянск, Иловайск, Дебальцево, был ранен, контужен, похоронил друзей. Его дочь писала правду в Киеве - её газету закрыли, её вызывали на допрос, ей угрожали. Его жена учила студентов в Симферополе - строила мост между культурами, между русскими и украинцами, между теми, кто остался в Крыму, и теми, кто уехал. Он сам строил мост через Керченский пролив - настоящий, из бетона и стали, который теперь соединял берега. Все они были разными, но все они делали одно дело. Строили мосты. Каждый по-своему. Каждый на своём месте.

- Знаете, - сказал он, отставляя чашку, - я тут подумал. Мы все - строители. Каждый по-своему. Алёша строит мир на Донбассе - после войны это самое трудное, труднее, чем воевать. Катя строит правду в журналистике - каждым своим репортажем, каждым выпуском вашего канала. Анна строит понимание между людьми - своими лекциями, своими разговорами со студентами. Я строил мост. Мы - одна семья и мы делаем одно дело.

- Строим мосты, - подхватила Катя, и её глаза загорелись. -, как дед Захар говорил: «Бочка, она, как держава. Рассыхается медленно, а собирается быстро. Клёпка к клёпке, обруч к обручу. Главное - чтобы мастер был хороший».

- Именно, - Андрей кивнул, и в его глазах мелькнула гордость. - Дед Захар был мудрым человеком. Он понимал то, что многие не понимают до сих пор. Что всё в жизни -, как бочка. Семья, страна, мир - всё держится на клёпках и обручах. Если одна клёпка выпадет - всё развалится. Если обруч ослабнет - даст течь. А если всё пригнано правильно - будет стоять вечно.

- Жаль, что он не дожил до этого дня, - сказал Алексей. - Он бы порадовался. Увидел бы, что мы все вместе. Что мост построен. Что война кончилась.

- Он здесь, - сказала Анна, и её голос был спокойным и уверенным. - Он всегда здесь. Пока мы его помним - он с нами и он видит нас и радуется.

На несколько минут воцарилась тишина. Каждый думал о своём - о прошлом, о настоящем, о будущем. За окном всё так же шумело море. В доме напротив зажглись окна - соседи возвращались с работы, садились ужинать, включали телевизоры. Обычная мирная жизнь.

В кухню вошла Лена, закончившая укладывать Андрейку. Она была в старой вязаной кофте и домашних тапочках, волосы собраны в небрежный пучок. Выглядела она уставшей, но счастливой.

- Уснул, - сказала она, присаживаясь за стол. - С медведем и с ракушками, которые собрал в Балаклаве. Положил их под подушку - говорит, это его сокровища.

- Правильно, - улыбнулся Андрей. - Моряк должен спать с сокровищами. Чтобы снились хорошие сны.

- Он спросил перед сном, - продолжала Лена, принимая от Анны чашку с чаем, - когда мы поедем к дедушке на мост. Говорит: «Я хочу посмотреть, как деда строил мост. Я тоже хочу быть строителем».

- Обязательно поедем, - сказал Андрей. - Завтра и поедем. Покажу ему каждый пролёт. Каждую опору. Расскажу, как мы работали. Пусть знает, что его дед не просто так прожил жизнь.

- Он будет гордиться, - сказал Алексей. - Он уже гордится. Ты бы слышал, как он рассказывал про тебя в Донецке. «Мой деда - самый сильный. Он строил мост». Все соседи знали.

- Да, - подтвердила Лена. - Он всем рассказывал и тёте Вере, и Витьке, и даже Деду. Дед, кстати, просил передать тебе привет и сказать, что ты - герой. Он вообще редко такое говорит, но тут сказал.

- Спасибо, - Андрей кивнул, и в его глазах что-то блеснуло. - Передай ему, что я его помню и что он тоже герой. Все, кто прошёл эту войну, - герои.

Они говорили ещё долго - о прошлом, о настоящем, о будущем. О том, что будут делать, когда война окончательно закончится. О том, где будут жить - вернутся ли в Донецк или останутся в Севастополе. О том, что Андрейка пойдёт в школу. О том, что надо бы починить мастерскую - вон ту бочку, что стоит у стены, так и не законченную. О том, что Катя хочет написать книгу - о своей семье, о войне, о мосте. Обо всём.

- Книгу? - переспросил Андрей. - О нас?

- Да, - Катя кивнула. - Обо всех нас. О том, как мы жили эти годы. О том, как мы строили мосты. О том, как мы остались семьёй, несмотря ни на что. Я давно об этом думаю. Ещё с тех пор, как мы с Яриной запустили канал. Люди пишут - им интересно. Они хотят знать, как обычная семья пережила всё это.

, это будет хорошая книга, - сказала Анна. - Честная. Настоящая., как все твои репортажи.

- Я напишу её, - сказала Катя. - Обязательно напишу. Для вас. Для Алёши. Для Андрейки - чтобы он, когда вырастет, знал, через что прошла его семья и для всех, кто хочет понять, что такое война и что такое мир.

За окнами шумело море. В доме горел свет. Семья была вместе.

Часть 8. Мост и внук

Керченский пролив, октябрь 2018 года.

Андрей сдержал обещание. На следующий день после того долгого, душевного разговора на кухне, когда они просидели далеко за полночь, он объявил, что пора показать Андрейке мост - тот самый, который он строил почти три года. «Пусть увидит своими глазами, - сказал он, и в его голосе звучала та особая, с трудом сдерживаемая гордость, которая бывает только у людей, сделавших что-то по-настоящему великое. - Пусть знает, что его дед не просто так прожил жизнь. Пусть запомнит этот день навсегда».

Решили ехать всей семьёй - Андрей, Анна, Алексей, Лена, Катя и, конечно, сам Андрейка. Гаврилов тоже напросился - сказал, что хочет ещё раз проехать по мосту, теперь уже с внуком своего лучшего друга. «Я, между прочим, ждал этого моста семьдесят лет! - заявил он, размахивая своей неизменной палкой. - Семьдесят! Ещё когда пацаном был, с отцом на переправе стоял! Имею полное право! И не спорьте со мной!»

Никто и не спорил. Гаврилов давно стал членом семьи - чудаковатым, шумным, но бесконечно родным. Он был частью их жизни, частью их истории, и они не представляли себе эту поездку без него.

Выехали рано утром, когда солнце только начинало подниматься над бухтой, окрашивая небо в нежные розовые и золотые тона. На двух машинах - Андрей, как всегда, вёл свой старенький «жигулёнок», в котором, кроме него, сидели Анна, Лена и Андрейка. За ними, на машине Гаврилова - такой же старой, но ещё крепкой «Ниве» с облупившейся краской и наклейкой «Севастополь» на заднем стекле, - ехали Алексей, Катя и сам Гаврилов.

Дорога вилась между холмов, поросших можжевельником, соснами и какими-то колючими кустарниками. За окнами проплывали виноградники, белые домики посёлков, синие бухты, которые то появлялись, то исчезали за поворотами. Воздух был чистым, прозрачным, пахнущим морем, хвоей и осенней листвой.

Андрейка, который ехал в первой машине, прилип к окну и смотрел во все глаза. Он уже провёл в Крыму несколько дней, но каждый новый пейзаж всё равно вызывал у него восторг. В Донецке, где он прожил всю свою короткую жизнь, не было ничего подобного - ни этих гор, ни этих бухт, ни этого простора. Он задавал бесконечные вопросы, и Анна с Леной терпеливо отвечали.

- Бабушка, а почему горы такие зелёные?

- Потому что там растут деревья, внучек. Сосны, можжевельник, кипарисы.

- А почему море синее?

- Потому что в нём отражается небо.

- А почему небо синее?

, это сложный вопрос, - смеялась Анна. - Спроси у дедушки. Он у нас всё знает.

Андрей, не отрываясь от дороги, улыбался. Он слышал эти вопросы, эти звонкие детские голоса, и они наполняли его сердце теплом. Он ждал этого дня четыре с половиной года - дня, когда его внук будет сидеть в его машине и задавать вопросы и вот этот день настал.

Гаврилов, который ехал во второй машине, говорил без умолку. Он был из тех людей, которые не выносят тишины и заполняют её словами - иногда глубокими, иногда пустыми, но всегда искренними. Сегодня он вспоминал своё детство.

- Мне было, наверное, лет восемь, - рассказывал он, ловко объезжая яму на дороге. - Отец взял меня с собой на рыбалку. Мы поехали на Керченскую переправу - тогда, в сорок шестом, это было целое приключение! Паром был деревянный, старый, ещё довоенный. Очередь - на несколько километров. Люди стояли часами, ждали, пока погрузят машины, пока переправят, пока разгрузят. Я сидел в кузове нашего старого «газика» и смотрел на пролив и спросил отца: «Пап, а почему нет моста?» А он ответил: «Потому что это очень трудно, но когда-нибудь построят. Когда страна станет сильной».

и вот - страна стала сильной, - сказал Алексей, глядя в окно на проплывающий пейзаж и мост построен.

- Вот именно! - Гаврилов даже руль на мгновение отпустил, чтобы поднять палец вверх. - Построен! И ты, Петрович, его строил! А теперь твой внук его увидит! Это же история! Живая история! Мы с вами в учебники попадём!

- Вряд ли в учебники, - усмехнулся Алексей, но для нас это история. Семейная.

- Семейная история - самая важная! - отрезал Гаврилов. - Что там учебники? Учебники переписывают каждые десять лет. А семья, она навсегда.