Времландия

Второе злодеяние потрясло ещё сильнее. В той же проклятой Секундии в электрокар Годфри бросили жестяную банку, полную сольки. Один из охранников, движимый священным ужасом, ринулся под колёса, и принял удар на свой корпус. Вековержец наградил отважного ходика орденом Синхронности третьей степени и оплатил ему лечение на Времландовском курорте Тёмной солярки.

И в последний, третий раз, покуситель подобрался ближе некуда — прямо в резиденцию Верховного, подкинув в выдержанное масло из погребов кусочки белой смерти — кусочки дроблёного льда. Понедельный принял удар на себя, ведь в его обязанности входило пробовать всё, что оказывалось на столе Годфри. В результате внутри желужка помощника появилось пятно рыжей окалины, но силами механаторов его удалось купировать, и распространения не последовало. Годфри стал ценить советника ещё больше и ещё больше начал опасаться за свою жизнь…

Именно из-за этого, ну и, естественно, из-за нелюбви к полётам, по стране Вековержец передвигался исключительно на бронированном поезде по собственной железной дороге, основу которой заложил ещё его предшественник и кумир Илетий Годлин.

При Илетии Годлине Союз Времляндий одержал историческую победу над изнаночной стороной. Победу, которую чествовали вот уже сотню лет. И плевать, что победа стоила света, и долгие годы Времландия жила впотьмах. Страну освещали центральные механизмы, что бились в унисон простойному времени. Стабильно и строго в такт.

Спустя года, после сговора с Плеядой и возобновления суточных смен, Союз развалился при участии предателя времени, что занимал пост Временинителя перед Годфри. Ныне его фамилия затерялась в анналах, ведь ни к чему помнить имена времяотступников.

Годфри желал достичь величия Илетия Годлина — иметь свою историческую победу и восстановить величие Союза, поэтому на старости лет он не нашёл ничего лучше, кроме как начать маленькую победоносную войну…

Но разве ж это он решил? Его вынудили! А кто он такой, чтобы не поддаваться на провокации?

Вековержец! Ходик, способный сначала подмять взмахи судьбы, а после плыть по течению великих решений. Своих решений.

Он и плыл. Навстречу скрупулёзно отмеренному.

Пейзажи необъятной насыпи мелькали за водо- и кисло- непроницаемым стеклом бронепоезда. Покосившиеся сараи, пеньки в прошлом густого желеса, выбоины на дороге — всё это Годфри предпочитал не замечать, будто в его глазных яблоках был встроенный фильтр: видеть всё исключительно в положительном свете. Или он включал слепую зону: видел только глянцевые открытки былого величия.

Времландия была огромной страной, великой страной. Крупные города ранее привлекали туристов из разных стран. Ходики планеты Времени мечтали посетить железосталенную Часовинию и культурный Часбург, прогуляться по улочкам Часани, окунуться в воды самого большого пресномасленого массива в мире и посмотреть на кипящую сталь в железняных вулканах.

Но сейчас улицы Времландии пустовали без забугорных и тем более без заребёрных туристов, и только местные ходики пополняли исхудавшую казну, выбираясь отдохнуть из неприлизанных сёл в крупные города.

Верхняя Минутия, впрочем, как и весь каскад Минутий, располагалась достаточно далеко от столицы. Путь на бронепоезде занимал целых двенадцать часов. Но Годфри любил долгие поездки: в них он настраивался на государственные размышления, где ему приходили идеи времяустройства; и в них же первому лицу государства можно было лежать всю дорогу на аллюпрядной перине, открестившись от всех забот. Чем уже одиннадцать часов кряду, прервавшись только на сливной массаж, и занимался Вековержец.

В былые времена он проводил время активнее: любил рассекать на коньках по покрытым сульфидной коркой соляркам; ловить маслобрюхих желусей, фосфорелей и аллюмяг в окрестностях необъятной; и заниматься единоборствами. Но время не щадило не только простых смертных, но и царственных особ, и с годами высосало энергию.

Вальяжное ничегонеделание прервал настойчивый стук, из-за которого Годфри пришлось подняться с перины, чем он был сильно раздосадован.

— Ваше Превосходительство! Бронепоезд «Годфри-Г» прибывает на станцию Верхмина в Верхней Минутии через полчаса, — доложил обстановку Понедельный, едва отворилась дверь. — Распорядиться о предоставлении перекуса?

— Не, — махнул рукой Годфри и прошаркал к дивану, обитому красным гадолином10. — Заходи, Понедельный, присаживайся, — бросил Годфри не обернувшись.

— Какие будут указания? — Понедельный присел на краешек кресла напротив Вековержца и открыл блокнот, с которым он, кажется, не расставался, даже принимая масляный душ.

— Что я вообще забыл в этой… Минутии? — скорчившись, спросил Годфри.

— У вас назначена встреча с Подходителем Заминкиным в воинской части, где идёт подготовка новых бойцов. Эта встреча нужна для имиджа Вашего Превосходительства. Телевизионщики запишут ролик, чтобы народ знал про вашу полную включённость в дела государственной важности!

— А без ролика народ не знает? — Годфри нахмурил брови.

— Знает-знает, конечно, знает. Но гражданам Плеяды этот ролик тоже покажут, и они смогут понять, что их власти им врут, а у Времландии лучший Вековержец!

— Ох, не думаю, Понедельный! Граждане Плеяды уже рождаются с вогнутыми шестерёнками, поэтому и добро путают со злом…

— Как верно сказано!

— Увы, но они живут в перевёрнутой реальности… Меняют касты как перчатки и позволяют себе межкастовые браки. Брр, — Годфри поморщился. — Сегодня они значит-ца секунды, а назавтра мнят себя месяцами. Срам-то какой! Ох, — он махнул рукой, — что о них говорить вообще? Скажи лучше, это все мои дела в этой… Минутии?

— Не совсем… Я недавно получил сообщение от Апрельцева. Они с Минут Минутычем запланировали концерт-годфринг в поддержку Вашего Превосходительства и армии, неплохо было бы поприсутствовать. Но вам решать, конечно…

— Даже не обсуждается, — Годфри воодушевился. — Обязательно поприсутствую! А звёзды будут?

— Обижаете, в Вашу честь и Минутия засверкает! — Понедельный подмигнул. — Так вот, к выступающим: как обычно, будет Маслинов…

— Это же просто отлично, ходик большого калибра! Кто ещё?

— Шестерёнкова, она как раз недавно из освобождённых насыпей вернулась…

— Вот сразу видно, настоящая патриотка! Правда, последний раз я её видел в состоянии нестояния, кажется, на выдержанное масло крепко подсела, но что ж… Это ведь не грех? — задал риторический Годфри и сам приложился к фужеру. — Давай дальше!

— Ну, из известных всё. Большая часть Времландовских артистов предателями оказалась, за ребро укатилась, но Вы и сами всё знаете. Но вот новый мальчик появился, Времлян, хорошо поёт, подаёт большие надежды! И к тому же патриот самой что ни на есть чистой пробы, Вам однозначно понравится! Ну и детские коллективы до кучи… — закончил речь Понедельный, сморщившись на последней фразе.

— Негусто, негусто… — зачерпнув ложкой икру аллюмяги, произнёс Годфри. — Ну что ж, посмотрим на твоего Времляна…

— Не моего, а народного! Все министры уже оценили!

— Звучит многообещающе, — Годфри поморщился и растопырил пальцы. — После сливария так сушит! Да и неприлично к ходикам выходить неухоженным. Ступай, и принеси баночку «Искрящегося Соблазна».

— Прошу прощения, но я бы не советовал! — покачал головой Понедельный.

— С чего это?

— Ну, понимаете, вы давеча приказали урезать в Минутиях выплаты на тридцать процентов для помощи государству… — Понедельный зажмурился и перешёл на шёпот: — И будет… как-то, извините за мою прямоту… вульгарно… — он вздрогнул. — Выходить к ходикам в искрящейся смазке, одна капля которой стоит больше, чем их месячная плата…

— Не подумал… — Вековержец почесал воображаемую бороду. — Спасибо за честность, Понедельный. Но чем мне обмаслиться, чтоб запчасти не потрескались?

— Вот! — Понедельный протянул Годфри чёрную баночку. — «Матовая скромность» — новейшая разработка! Смягчит, как прикосновение аллюпряда, но избавит от ненужного блеска!

— И правда, какая нежнятинка! — сказал Годфри, вымазывая телеса матовой полиролью. — Наверное, и одеться нужно как-то попроще, верно?

— Да, я на свой вкус подготовил костюм от Темпорачи. Он достаточно скромен, но изыска ему не занимать, — Понедельный перешёл на шёпот: — всё дело в изнанке, — и подмигнул. — Бронежилет под ним будет незаметен! Примеряете?

— Бронежилет… И как я докатился до жизни такой? Всё эти мерзкие лапы Плеяды! — стиснув зубы, проскрипел Годфри. — Неси! Только ведь тебе и доверяю, только тебе…

Одевшись в костюм с бриллиантовыми огурцами на подкладе, к Вековержцу подскочил Понедельный с косметической кистью в руках.

— Последний штрих, позволите?

— Даже не спрашивай!

— Вот так! — Понедельный прикоснулся кистью к областям под глазами Годфри. — Будто не спите, всё о Времландии думаете!

Глава 9. Частичка системы

Свежеотполированные и окрашенные в цвета государственного флага автобусы стояли у серовато-коричневой школы с облезлой краской и кровлей из ржавого листового металла. Разновозрастные школьники стекались со всех концов Средней Минутии, чтобы занять место как можно ближе к выходу и первыми попасть к центру выдачи масла.

Воздух у автобусов гудел не только от моторов, но и от непривычного блеска. Сегодня все сияли, как новые шестеренки. Каждый из учеников общеобразовательной школы Времени оделся в лучшие штанишки и юбчонки, а на груди у них красовалась символика с буквой «В». Школьники, ещё вчера матовые и с заскорузлыми коленями, нынче блистали и ходили вприпрыжку. Родители не поскупились и вымазали деточек маслом из закромов — именно тем маслом, которое никогда не использовалось, потому что предназначалось для «самого чёрного дня».

И хоть каждое «сегодня» хмурилось сильнее «вчера», «завтра» краски могли снова сгуститься, потому масло из закромов никогда и не доставалось. Никогда. До сего дня.

Невиданная щедрость Вековержца развязала минуткам руки. Каждый из жителей Средней почувствовал себя пусть не богачом, но тем, кому дозволена капелька праздности. Пять литров! Пять литров надежды делали их не просто школьниками, а частичками той системы, которую сегодня славили.

— Эге-гей! — зазывал сэр Стрелкин в автобус, завидя своих минуток.

Учитель, обычно согбенный под грузом лет и забот, сегодня стоял непривычно прямо. В его глазах светилась странная смесь ностальгии и решимости. Он даже выудил откуда-то пилотку и галстук, напоминающие о его детстве, когда школяра Симона Стрелкина посвящали в механерию Союза Времляндий. Он скучал по тому времени и клял всеми бранными словами, какие знал, бывшего Временителя и предателя времени, потому всецело поддерживал Годфри Года, решившего восстановить утраченный Союз.

— Сэр Стрелкин, а зачем вы эту шапочку надели? — спросила Лия, подойдя к автобусу.

Лия слыла девочкой любопытной и всегда пыталась добраться до сути вещей. Она была любимицей сэра Стрелкина, ведь учить любопытных детей приятнее всего. Но естественно, порядочная минутка в своём любопытстве должна знать меру и не распыляться на всё подряд. А Лия — девочка не только любопытная, но и порядочная.

— Механер — всем минуткам пример! — отдав честь, ответил сэр Стрелкин. — Знакомо тебе слово это, механерия?

— Конечно! Мои мама и папа были механерами! А после их приняли в Механизмол — Механистический союз молодёжи всея Времляндий. Они часто об этом вспоминают! — воскликнула Лия и накрутила лиловый локон на палец.

— Вот и я… вот и я часто! Золотое время было, и масла на всех хватало… — сэр Стрелкин мечтательно вздёрнул голову, загородив автобусную дверь-гармошку: «Ни дневной свет, ни безграничное небо не заменят гарантированной нормы масла» — с тоской думал учитель.

Пока он предавался воспоминаниям, к автобусу подошли ученики, включая пятёрку друзей.

— Ты чего в перчатках? — спросил Фредди у Марка.

— Родители сказали, что так будет лучше, вдруг на концерте сам Годфри будет, увидит, не дай Хронос…

— А тебе не кажется, что это как-то неправильно, скрывать от Вековержца нашу настоящую жизнь? По его указке нам теперь суждено беречь колени, — Фредди на материнский манер начал словами забивать гвозди, — именно из-за расчёта прожиточного минимума мы не можем позволить новую одежду, и из-за этого же ваша семья не может купить лекарства!

— Ты думаешь, у него забот мало? — голосом, полным яда, начал Марк. — Ты думаешь, нашим родителям платят так мало, пока он в «Искрящемся Соблазне» купается? Думаешь, он хорошо спит и промасливается? Да ты включи телевизор! Он даже одеваться стал, как обычный ходик — как минутка или даже… секундочка. Неяркие цвета, никакого блеска, а синяки у него под глазами какие? — Марк показал кулак. — Не спит, о нас думает! Беречь такого ходика надо! Беречь! — на последней фразе Марк погрозил обтянутым чёрной перчаткой пальцем.

— Точно говоришь, — поддержал Марка Джек. — Как раз представители Плеяды сверкают, как звёзды на новогодней медянке, а наши себе такого не позволяют!

— Фредди, конечно, импульсивен, — присоединилась к беседе Кира. — но я думаю, он в чём-то прав. Анти-кор — средство первой необходимости, и должен быть доступен каждому. Мне отчего-то кажется, что Вековержец даже не знает, что лекарство до нас не доходит! Как-то ведь донести надо…

— Да-да, не знает… как же… Он чёрный рынок и курирует! — воскликнул Фредди.

— Начинается… — пробормотал Джек и протиснулся через сутолоку школьников к автобусной двери. — Извините! — обратился Джек к учителю.

— А? Да-да, конечно, замечтался старик, простите, — сэр Стрелкин отошёл от двери и призвал остальных: — Ребята! Проходим в автобус! Не задерживаемся!

Класс скученной толпой рванул через узкие двери, толкаясь и пихаясь друг с дружкой.

Четверка друзей, потеряв Джека, впихнулась в автобус. Девочки заняли место за учителем, а парни двинулись дальше, в поисках свободных мест.

— Марк, двигай сюда! — крикнул с пятого ряда Джек.

И Фредди остался один, в забитом автобусе, где оставалось только одно незанятое место — около вонючки Тима.

Тим был неплохим парнем. Он хорошо учился, на каждом уроке тянул руку и писал лучшие сочинения. Но его матушка разбавляла масло какими-то зловонными провинками, чтобы покрыть большую поверхность тела, потому рядом с ним никогда никто не сидел. Даже парта в классе, и та, у Тима была отдельная и стояла поодаль от других.

Фредди ничего не оставалось. Стоя ехать небезопасно, да и сэр Стрелкин бы не позволил, поэтому он присел на краешек сидения, практически свесившись в проход, но до железных ноздрей всё равно донеслись нотки чего-то кислого.

— Прости за это… — голос Тима прозвучал тихо, сдавленно.

Он еще сильнее вжался в стенку автобуса, будто хотел провалиться сквозь нее.

— Ничего, скоро привыкну, — ответил Фредди, стараясь не использовать дыхательные жернова по назначению.

Тип помолчал, нервно теребя край куртейки. Потом полез в карман, зашелестел и выудил кулёк с железными палками.

— Мама передала мне стручки железянки, будешь?

— Я… я никогда не пробовал. А что с этим делать надо? — Фредди вытянул одну палочку и внимательно осмотрел со всех сторон.

— Открываешь стручок — вот так, — Тим ловко щелкнул ногтем по шву на одной из палочек, обнажив ряд мелких, тускло-серых шариков внутри, — засовываешь шары в рот и жуёшь, пока вкус не исчезнет. Потом выплёвываешь. Я их жвачкой прозвал, — он сунул несколько шариков в рот и принялся сосредоточенно жевать, — достаточно сносно. Мама говорит, для зубов полезно!

Фредди с опаской поднёс железнянку ко рту. Судя по запаху, доверять матушке Тима нельзя, но так хотелось попробовать, ведь Фредди знать не знал каков вкус на вкус. До сего момента его языка касалось только обыкновенное масло, которым смазывали зубы один раз в полгода, и эти дни всегда расценивались как праздничные, ведь ничего в жизни не сравнится с ощущением масла на языке…

Казалось бы, ничего не сравнится, но засунув плоды железнянки в рот, Фредди одобрительно замычал.

— Это… ммм… Приятно! — прервался Фредди и вновь накинулся на железную палочку.

— Да, моя мама знает толк в собирательстве, ещё бы нашла как от этого запаха избавиться…

— А это вообще возможно? — не вынимая железнянку изо рта, промямлил Фредди.

— Ну… — протянул Тим. — Сейчас я, можно сказать, практически не пахну! Знал бы ты, как от меня несло, когда я не ходил в школу! Так что, думаю да…

— А про зубы, правда?

— Сам посмотри! — и Тим растянул губы, обнажив белоснежные ряды зубов.

Ранее в Средней Минутии, Фредди ни у кого не встречал белых зубов. У него самого зубы были рыжими, у Тринадцатых вовсе — чёрными, да даже у благополучного деда и у того, челюсть отливала желтизной. А так как Тим старался не отсвечивать, сливаясь с социальной ролью, его улыбка никогда выходила на свет.

— Слушай, а твоя мама, наверное, и от коррозийки народное средство знает?

— Обижаешь! Настой фосфорели с корнем жуба и листьями сталинки вылечит от любой формы. Только вот, никто не соглашается на себе испробовать…

— Почему? — Фредди нахмурился. — У вас же и доказательства есть. Одни твои зубы чего стоят!

За болтовнёй Фредди совсем перестал замечать зловонное амбре.

— Ты что, не знаешь, что ли?

— Чего не знаю?

— Мой отец… ну, в общем… — Тим перешёл на шёпот. — Сидит. На девять лет в колонию запрятали. — мальчик отвернулся и начал выводить каракули на запотевшем стекле. — А ходики, знаешь же, какие ходики у нас, стороной теперь наш дом обходят, работу маме не дают, вот и приходится как-то… На социальном-то масле не протянуть.

— Прости, а за что его, ну это…

— Посадили? Мама говорит: «там Хронофаг ногу сломит», не объясняет толком, но я слышал, что его времяотступником кличут, знать, политический…

— А ты… поддерживаешь? — Фредди произнёс это одними губами.

— Ты про Вековержца? — сказал Тим чуть громче положенного.

— И про войну…

— Нет. Эта война — война одного ходика. Эта война Годфри, и он ответит за все преступления! — Тим наконец повернулся к Фредди, сверкнул взглядом и сжал кулаки.

По телу Фредди прошли металлизированные мураши. Он не встречал поддержки ни от кого, кроме дедушки, к которому родители больше не пускали. Остальные знакомые: семья, друзья, одноклассники, учителя, соседи, все как один вторили про неотвратимую победу и кричали в один голос, что правда — за ними. Он не ожидал встретить поддержу от парня, которого всегда сторонился.

Но именно сейчас, сидя в этом автобусе вдали от друзей, Фредди почувствовал — он не один.

Глава 10. Десять кубов

Визит в воинскую часть вытянул из Годфри последние капли масла — не физического, а душевного. Каждая минута, проведённая там, оборачивалась бесконечностью. Тысячу и тысячу раз ему пришлось растягивать губы в отеческой улыбке для этих минутных оборванцев в рваной, выданной не по размеру форме. Тысячу и тысячу раз пришлось делать заинтересованный, внимательный вид, кивая на патриотичные речи командиров, которые звучали как заезженная пластинка пропаганды. А самое мучительное — тысячу и тысячу раз подавлять врожденную брезгливость, пожимая их ржавые, шершавые от нехватки смазки руки, чувствуя под пальцами холод металла и едва скрываемую дрожь. От них пахло прогорклым маслом и страхом.

И всё это — ради поддержания боевого духа. Ведь всего через неделю (хотя обещали два месяца подготовки, но кто же в этом мире считался с обещаниями, данными минутам?) этих матовых, едва обученных мальчишек бросят на передовую. Где в мокрых окопах Совремирии, под водяными обстрелами и в вечном страхе, каждая секунда жалкого существования сможет стать последней. Годфри старался об этом не думать. Мысли о конкретных смертях были слишком… неудобны.

Он мыслил правильно: категориями «потерь», «резервов» и «необходимости».

После неформального обхода пришло время снимать репортаж, что Годфри любил всем центром, ведь здесь можно было показать себя во всей красе.

Съёмки велись для телеканала: «Первый Хронический» — главного телеканала, что смотрели граждане Времландии уходя на работу и возвращаясь с неё, и единственного, который ловил во всех Минутиях, круглосуточно крутя одну и ту же программу: «Времской Глашатай», с неизменным ведущим Скоровьёвым, любимцем престарелых ходиков женского пола и гордостью мужичков слегка за пятьдесят.

Экскурсоводами на этом празднике жизни выступали двое персон: Подходитель Заминкин, с лицом, будто в него впечатали кирпич и эмоциональной сферой не больше игольного ушка и небезызвестный Минут Минутыч. Говорил в основном второй, обращая внимание Вековержца на мельчайшие положительные стороны вверенной территории.

Новый заборчик у склада? «Смотрите, Ваше Превосходительство, какая прочная ограда! На века!». Свежевыкрашенная (только с фасада) казарма? «Обратите внимание на заботу о быте бойцов!». Он мастерски скользил взглядом и словами мимо обшарпанных стен, проржавевших труб, голодных глаз солдат, уводя Годфри (и зрителей) от всех зияющих «дыр» реальности.

Впрочем, Годфри не сопротивлялся потоку лакированной лжи, что-что, а «дыры» его никогда не волновали, даже если такими «дырами» обрастало всё вокруг.

— Ваше Превосходительство! Посмотрите, пожалуйста, на наши новёхонькие системы залпового гейзера, — вздёрнув подбородок, произнёс Минут Минутыч. — Подходитель Заминкин, расскажите про него подробнее!

— Система залпового гейзера «СЗГод-Ф» способна поразить до ста целей. Батарея из ста труб выпускает мощные потоки разъедающей смеси воды и слабоконцентрированной кислоты на врага. Дальность этого орудия — до шестидесяти километров, — отчеканил Заминкин.

— Замечательно! — ответил Годфри, совершенно не понимая, хорошо это или плохо. — А почему бы эту кислоту сильно не сконцентрировать?

— После второй оборотной войны утвердили нормы, мы следуем протоколу!

— Плеяда ему не больно-то следует. А «сильно» — всегда лучше, чем «слабо», уж поверьте моему опыту!

— Нет и не может быть повода сомневаться в глубине вашей стратегической мысли! — вклинился Минутыч. — Однако, для первого тестирования в боевых условиях, возможно, разумно начать со «средней» концентрации? Так сказать, апробировать систему? — губернатор вопросительно посмотрел на Заминкина. Тот едва заметно кивнул.

— Что ж, «средне» — всяко лучше, чем «слабо», да и Часовиния не сразу строилась! Даю добро, — сказал Годфри и хмыкнул.

— Ваше Превосходительство! Предлагаю Вам примерить современную воинскую форму, — сказал Минут Минутыч на камеру и прибавил, шепнув Годфри на ухо: «Специально для вас: аллюпрядный подклад и алмазная вышивка!».

— Что ж, посмотрим, каково это, стоять на защите Родины! — принял предложение Вековержец и, взяв форму, удалился в вагончик «Первого Хронического».

— Выключите камеры! — рявкнул Заминкин и свистнул.

Камеры мгновенно потухли. Операторы расслабились. И в этот момент из ближайшего, видавшего виды барака, вывалилась толпа. Оборванная, в разношерстной, грязной форме, висящей мешками на исхудавших телах. А на ноги смотреть было ещё страшнее: стоптанные, разваливающиеся берцы, отчаянно скрипящие и просящие капли масла иль клея на худой конец, дабы скрепить расползающиеся подошвы. Будущий металлолом перебежал двор, и скрылся в другом, не менее обшарпанном бараке.

— Можно включать! — скомандовал Заминкин, едва из поля зрения исчез последний боец.

Камеры снова зажужжали. Дверь вагончика открылась, и на пороге предстал Годфри Год. Он сиял. Буквально. Новая форма, идеально скроенная по его округлым формам, ловила блики Светила. Сапоги сверкали, как бриллиантка на Часовой площади. А алмазная вышивка на воротнике и манжетах переливалась всеми цветами радуги.

— А что, удобно! Добротная ткань, приятно телу! И бронежилет толстенный, ни одна водяная струя не пробьёт! — произнёс Годфри, повертевшись на камеру. — Товарищ Подходитель, скажите честно, каждому бойцу выдаётся именно такой, качественный комплект?