Полная версия
Времландия
Времландия
Анастасия Ермолова
© Анастасия Ермолова, 2026
ISBN 978-5-0070-1051-1
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Аннотация
Во Времландии течение времени подчинено строгим законам. Но только для низших каст. Они — секундочки и минутки, выживают на скудных пайках смазки — а недовольства глушит густая пропаганда и карательные меры.
Зато Вековержец Годфри Год и промасленные министры-Месяцы передвигают стрелки по своему усмотрению, в уверенности, что тиканье единиц никогда не сложится в угрожающий ритм.
Оттого в Средней Минутии зреет тишина. Но не покорная, а звенящая. Тишина между тактами лжи, где слышен скрип изношенных механизмов и тихий стук сомнений.
Когда глаза маленьких минуток открываются на истинную цену «вечного хода» — бессмысленные смерти, нищету, ложь, — их личные, едва слышные «тики» начинают искать созвучия.
Маленькие «ходики» незначительны поодиночке, но, сплотившись, способны изменить время, способны свернуть Года.
Это история о том, как самый тихий «тик» может стать началом конца для любого, даже вечного «Так».
Дисклеймер: все описываемые события и персонажи вымышлены, любое совпадение с людьми или событиями в реальности является случайным.
Пролог
Страна Времени и тени её циферблатаСколько нужно времени, чтобы починить сломанную шестерёнку? А две, пять, десять, сто, тысячу? Как насчёт всей системы? Найдётся ли часовщик-волшебник способный, нет, не обернуть время вспять, не ускорить, но навострить стрелки в правильном направлении? Чтобы не стало того, что есть, и пришло то, чего не было.
Сколько нужно времени?
Сколько?
Спроси у захудалой секундочки1, и она промолчит, лишь посмотрит на вопрошателя косо, как на умалишённого. Спроси у минутки (если, конечно, догонишь) — она бросит на бегу: «Это невозможно. Решительно невозможно!» — и вышвырнет вопрос в небытие. У малых величин нет времени на пустые думы.
Зато решительности хоть отбавляй. У низших каст она поднимает знамёна, когда речь заходит о госпоже Нельзя, ведь всё, что нельзя — нельзя решительно, и прячет голову в железняное плато, стоит где-то замаячить надежде на можно.
А рядом с высшими бессмысленно открывать рот в сторону какой-то шестерёнки, ведь их думы — думы глобальные.
Обратимся, скажем, к Месяцу — он хлопнет в ладоши, и под симфонию намуштрованного топота, а после — стука дубинок о лаковку — возопит: «Мелочи? Какие, к Антихрону, мелочи? На кону целая система!». А оную, как показала история, изменить легче лёгкого.
Силою одной решительной мысли.
Да-да. Изменить. Не починить, не вылечить. Ибо сломанный ход времени и есть единственно верный ход. И чем больше изломаны стрелки, чем больше трещин на циферблате, чем больше надрыва слышно в привычном «тик-так», тем лучше для страны, для всех её членов.
Недаром в бородатые года верховный Год заявил: «У Времландии свой путь!». А дальше истина разлетелась по гражданским головам. Какой это «свой» так и не уточнилось, впрочем, все всё поняли. Или как будто бы поняли.
Злополучное «Сколько?» в пол-полтретях Времландии не имеет смысла. Ни в одной из ипостасей. Спроси у столичных часов: «Сколько раз история делала крен и переворачивала жизни Времландовцев с ног на голову?» — они, часы, поправят окуляры и, не задумавшись, выпалят: «Столько раз, сколько дней существует планета Времени, а значит, сколько существует Времландия. Конечно, за исключением периода простойного времени» — часы хоть и кличут эрудитами, но их поток мыслей буквальный, без толики абстрактности.
А дальше начнётся лекция про устройство плоской планеты:
— …плоской. Но не как блин, а как настенные часы с широкими стенками. И, к сожалению, жизнь водится на обеих её плоских сторонах.
В течение суток планета медленно проворачивается по часовой стрелке — сначала лицевой, то есть нашей стороной, к флуоресцентному Светилу, а затем изнаночной. Так наступает смена дня и ночи. А вместе с тем проворачиваемся и мы. Однако не замечаем этого, ибо центр равновесия ходиков всегда параллелен теплотрассе, как бы та не накренялась. Раньше механизмы кручения работали сами собой, не требуя вложений от разумных существ, — тут часы, конечно же, разведут руками и тяжко вздохнут, мол: «чем разумнее жизнь планеты, тем больше страдает её суть» (имея в виду, конечно же, соседей) и продолжат тараторить после секундной псевдорефлексии:
— Но во Второй Оборотной войне гнусный противник использовал кислотные бомбы против нашего оборота, а мы, в свою очередь, закислили их оборот.
Первенство умалчивается неумышленно, ибо история переписывалась столько раз, что даже учёные шестерни часов проквасились.
— Механизм кручения пострадал, и планета зависла в сумеречной зоне на шестьдесят холодных и тёмных лет. Период простойного времени окончился объединением с Плеядой — содружеством стран изнанки, и в результате оба полюса обросли сетками подмеханизмов, что толкают центральную ось, понуждая планету вращаться. С тех пор наш, лицевой, и их, изнаночный, миры связаны, и смена дня и ночи, соответственно — верха и низа, происходит лишь благодаря синхронному кручению подмеханизмов…
Вот здесь, в этой точке, вопрошателю необходимо кивнуть так, чтобы самый подозрительный час углядел всецелое согласие собеседника, иначе часы перейдут к пересказу многотомника «Душа Времландии» — книгам об истории Великой страны, с далёких времен, когда металлокосмическая пыль образовала планету и первых её жителей (бесспорно, лишь на одном обороте), и до тома, где воспеваются оды гарантированному светлому будущему.
Если всё-таки дослушаешь и задашь уместный вопрос: «Сколько? Сколько ещё ждать светлого будущего?» мимопроезжающая Неделька остановится, злобно зыркнет и начнёт причитать про дурную Плеяду, что мешает достичь небывалых величин.
А дальше начнётся: во всех бедах содружество обвинят, несогласных в стан Антихрона запишут, из столицы прибудут гонцы и начнётся великое смазывание пропагандой — густым, тягучим веществом, заглушающим скрип недовольства. По нефтянкам поплывут баржи с лозунгами: «Время идёт правильно!», «Наш путь — единственно верный!», «Не шестерёнки решают, а Великий Механизм!». В часовнях и минутнях зазвучат молитвы во благо Хроноса пуще прежнего. Крутители и крутительницы начнут выкрикивать: «Благословенны смиренные шестерни! Горе тем, кто выбивается из такта!». А в больших и малых городах начнётся облава на «неправильные» часики — тех, кто осмелился тикать не в унисон.
И поверишь. Не зря же винят? Ведь умудряется дурная Плеяда понукать огромной страной исподтишка, исподвыподверта! Беды буквально торчат из-под ребра и оглушают нетактичным топотом. Ах, если бы не злая шутка природы — плоская планета. Если бы хотя бы ребро размагнитилось. Жили бы спокойно, без этого вечного искушения заглянуть на «ту» сторону.
Но кто знает? Жили бы ходики только на одном обороте, всё сложилось бы иначе?
Сложилось бы?
Или, даже так, живя на одной плоскости, население бы не придумало ничего лучше, кроме как разделить куски железняных плато на отдельные государства, а вместе с тем ввести национальные языки, валюты и особенности? Даже так, деля меридианы и параллели, разумные существа жили бы без мира и без согласия?
Времландовцы окрестили бы такие измышлизмы крамолой. Ведь они — самые миролюбивые, и, что немаловажно, единые, способные принять в гавань рассеянные по плоскости народы, если бы только не коварные лапы Плеяды…
Сомневаешься? Нельзя сомневаться. Даже если хочется. Вот граждане и не сколькают, безопасности для. Хотя пресловутое: «Доколе?!» нет-нет, да и врывается в головные шестерни, когда отдельно взятый ходик, застигнутый врасплох тишиной между тактами пропаганды, вдруг оказывается наедине с собой.
И всё-таки — откуда берётся это вечное «доколе»? Отчего даже самые смиренные порой срываются с такта? Может оттого, что где-то глубоко в механизме планеты зиждется изъян куда серьёзнее поломки — двойное дно самой реальности.
Ведь если прислушаться к скрипу подмеханизмов, можно разобрать ритм — будто кто-то стучит с оборотной стороны. Стучит и зазывает сменить «вверх» на «вниз» и «ночь» на «день». Но как бы ни хотелось, каждый ходик знает, чем это чревато.
Много лет назад случился бунт в каскаде городов-Секундий. Население шестидесяти городов объединилось, сочтя, что больше не хочет терпеть лишения, хочет свободы и равенства, хочет, чтобы кастовую систему упразднили, а в столичную Часовинию перестали отправлять богатства местных желесов и нефтянок.
Противостояние размочило границы, но Секундиям удалось отделиться, правда, ценой десяти городов. Секундочки назвали новую страну Совремирия, но так и не начали жить в мире и согласии. Ведь почти целую вечность идёт Поступательная Упреждающая Кампания по освобождению Секундий «от гнёта Совремирских условностей и дурного влияния стран-Плеяды».
Оставшийся каскад из десяти Секундий наказали, запретив им делать всё, что не разрешено, а разрешили так мало, что с тех пор они целыми днями ничего не делают. А в качестве дополнительной меры, дабы у низших каст не получилось накопить на водяные пушки, В Секундиях и каскаде трёх Минутий отменили денежные знаки — врумбики. Правда, преподнесли это как поощрение.
Декрет: «Об обеспечении Минутий и Секундий безоплатными коммунальными услугами и заработанными выплатами, в виде масла» так щедро обмазали пропагандой, что народ встретил его на ура.
Всё равно, когда минутки и секундочки получали заработную плату ромбовидными пластинками с лицом несменяемого Года, они тратили их на драгоценное масло, сольку, текущую из крана, и электричество, чтобы выжить. Так, в Секундиях и Минутиях из обихода исчезли врумбики, а ежели жители нуждались в чём-то, окромя масла, они, как и в старину, меняли масло на стулья, и стулья на масло.
Несмотря на безусловную веру в «свой» путь, низшие касты встречают рассветы с тревогой, не подозревая какие, но зная наверняка, что их ждут новые лишения. Бесконечная освободительная кампания прохудила государственную казну и забрала множество жизней.
Множество маленьких, ничего не значащих жизней. Ведь что такое минута на полотне Вечности?
А в столице продолжили течь реки масла и выдержаночки. Если там и заметили перемены, то отмахнулись, ведь Времландия — страна Времени, а Время, как известно, можно и потянуть…
Вопрос только: «Сколько времени?»…
Часть I. Плоский мир
Глава 1. Средняя Минутия
Средняя Минутия пахла ржавчиной и прогорклым маслом. Впрочем, местные ходики давно не замечали этого. Их лаковка впитала ароматы, и каждый Средне-Минутовец носил шлейф под стать городу. Загустевший воздух растрачивал и без того скудное сопротивление, но минутки не знали ни про закон Ома2, ни про закон дома.
Никакие стены не лечили от упадка сил после тяжкого рабочего дня. Только подслушивали скабрёзные речи. Наивные. Наивные стены! Будто десятки лет лишений не выкорчевали вольность мысли и не затоптали волю к свободе.
Город застрял между «надо» и «невозможно». Его улицы, словно зубцы шестерёнок, смыкались вокруг Средневековой стелы, исполненной в форме больших часов с маятником, который выстукивал ритм вечного долга.
Но всё-таки Минутия была Средней. А значит — порция страданий на душу населения была по силам каждому. Оставалось найти баланс между «почти сломан» и «ещё работаю».
Минутки из Средней заглядывались в сторону более обеспеченной Верхней, где, по слухам, воздух оставлял на лаковке крупицы масла; и морщили носы от Нижней, где металлическая стружка, приносимая с Каскада Секундий, оставляла вмятины на матовых лицах.
Нижняя Минутия зияла открытой раной. Там воздух пропитался копотью от утилизационных труб, а дома, слепленные из жестяных обрезков, дрожали под рёвом ночных патрулей. Говаривали, в Нижней минутки рождались уже со сломанными пружинками в суставах, будто сама жизнь здесь была браком.
А дальше, в Секундиях, время и вовсе текло боком. Там не было школ, только «цеха адаптации», где детей учили выжимать масло из насыпи, укрываться обрезками от водяных обстрелов и сдерживать слёзы, чтобы бороздки не проржавели. Секундочки, покрытые слоем вечной ржавчины, напоминали теней — их существование отрицали, их смерть не фиксировали.
«Секундии — это дыра в циферблате, — шептали смелые граждане. — Туда проваливается всё, что Времландия хочет забыть».
Заглядывать дальше ходики не умели и не могли. Ведь Минутные и Секундные каскады отрезала от большой насыпи сеть непроходимых желесов с обеих сторон. И только стрела железной дороги открывала вид на бескрайние просторы Родины. Но низшим кастам не разрешали прокатиться с ветерком. Впрочем, не разрешали даже ходить по шпалам. Приказ блокпостам: «Размочить на месте!» никого не пугал, но осуждающие взгляды сограждан…
Дети в Средней рождались нечасто. Мало кто отваживался на появление нового тела, с которым приходилось делить и без того дефицитное масло.
Конечно, Времландия помогала обездоленным выплатами, но ежели хватало на смазывание центрального механизма, в глазах социальной службы ты выглядел зажиточным. И плевать, что пальцы и колени совершенно не гнулись. Такой разнарядки не было.
Пока не было.
На верхушках уже закрутились шестерни, как уплотнить застройку путём снижения потолочных сводов. Так что спины первые в очереди, а там и до коленей недалеко.
Из-за упрямого нежелания продолжать род в Нижней и Средней Минутиях, а также во всех Секундиях начался демографический кризис, и чтобы его преодолеть, а улицы городов заполонились новой рабочей силой, правительство ввело закон о демографии. Его суть проста: сколько убыло, столько прибыло.
Девять лет назад родителям Фредди не повезло. В их почтовый ящик опустили зловещее послание. И вот уже восемь лет кряду родители маленькой минутки постоянно матовые, ведь всё лучшее — детям, а того масла, что оставалось после смазывания маленького тельца, едва хватало, чтобы достичь маломальского блеска.
В Средней Минутии даже дети понимали: они здесь не потому, что их ждали. Фредди знал это с тех пор, как научился читать. Его родители показывали ту самую повестку — жёлтый листок с печатью в виде сжатого кулака. «Во исполнение Декрета №60-С: зачатие обязано состояться в течение цикла». Цикл приравнивался к кварталу, то есть к четырём месяцам. Старые чернила на повестке выцвели, но цифры въелись в бумагу как клеймо.
— Нас выбрали, как бракованную гайку, — повторяла мать и тяжко вздыхала. — Но ты, Фред, ты вышел крепким.
«Крепким». В Средней Минутии это значило: не развалился в первые три года.
Фредди был одним из «счастливчиков» — его центральный механизм не заклинило, как у соседского мальчика, а головные шестерёнки добротно мотали круги.
Город жил под гул вечного двигателя — механизма, что толкали разновозрастные минутки, изнашивая запчасти. На торцах скособоченных домов висели выцветшие плакаты: «Родить — значит победить!», «Два ребёнка — минимум патриота!», «Жизнь — лучший подарок Родине!», «Родить — значит вложить винтик в механизм Вечности». Но реальность была иной. Улицы кишели «декретными» детьми с впалыми щеками и тусклой лаковкой, чьё будущее — рабочий комбинезон, механизм и лишения, пока не рассыплешься. Все они — лишь цифры в отчётах, строки в таблице «Трудовые резервы».
Но Фредди мало волновало будущее, он жил днём сегодняшним. Собственно, как и все минутки вокруг, ведь каждый день — испытание, и долгосрочные цели упирались в: «дожить бы до следующего».
Мальчик попрощался с периодом беззаботности, едва вдохнув воздух Средней. Ведь уже тогда сморщенного карапуза, заливающегося рёвом, было нечем утешить, кроме материнского: «Всё пройдёт».
Не проходило.
К сожалению, в отличие от простых минуток, мальчик успел вкусить жизни из-за элитарного деда, проживающего в Верхней Минутии. Тот обмазывал внука пахучими маслами с переливающимися блестинками, несмотря на указания родителей поддерживать функционирование строго той порцией, которую они собирали сыну в тормозок на выходные.
Дедушка для Фредди был образцом. Он отличался умом, сообразительностью, красноречием, и его механизмы всегда блестели от ароматизированных масел. В отличие от всех знакомых минуток, дедушка мог позволить себе капельку праздности, что в глазах Фредди выглядело недостижимой роскошью.
Но, несмотря на элитарного деда, родители мальчику достались самые обыкновенные, такие же средние, как и название города. Они, как и большинство жителей Средней, работали, крутя вечно движущийся механизм, и уже зарезервировали местечко для Фредди, куда он отправится работать, едва окончит школу. Ему предназначалось место в верхней трети четвёртой шестерёнки.
Дедушка пытался помочь дочери, ведь у него было чем, но мать Фредди, будучи гордой минуткой, подачек не принимала.
А мальчику пары блестинок за жизнь хватило, чтобы к тяготам не подключилось смирение. Он отличался.
Но только в этом.
Как и у любой порядочной минутки, общественная жизнь Фредди началась с поступления в общеобразовательную школу Времени, потому дни его были заполнены учёбой, на треть с дружескими посиделками и выживанием.
Школа, собственно, только этому и учила. Всему понемногу и ничему помногу. Считать минутки умели в пределах шестидесяти, ведь знание больших цифр минуткам ни к чему. Хотя встречались и такие граждане, кто умел считать аж до трёхсот шестидесяти пяти. Правда, на жизненном пути Фредди встретился только один такой гражданин — дедушка. Он находился на вершине иерархии минут, и выше было прыгать совершенно некуда. Разве что из касты. Но тогда разверзнется небо, расколется железняное плато, Светило начнёт огибать Планетный Циферблат, а не он Светило, и часы пойдут вспять.
Именно так в глазах ходиков выглядело невозможное.
Потому всё в Средней Минутии держалось ближе к насыпи. Даже математика.
Покончив с цифрами, она переходила к задачам: «Если у тебя три лишних капли масла, а у соседа пять, сколько нужно отдать государству?» (Ответ: все, иначе твои шестерёнки размочат и утилизируют); «Сколько шагов могут выдержать несмазанные колени?» (Ответ: столько, сколько нужно Родине); «Какой угол наклона спины допустим на торжественных мероприятиях? (Ответ: нулевой, отклонение расценивается как акт неповиновения).
Математика не просто давала знания, а отливала сознания по общественному лекалу. И весь учебный план работал на ту же цель — создать исправную деталь гражданского механизма.
Значится, чуть-чуть математики, чуть-чуть чтения, чтобы уметь читать правила внутреннего распорядка и многочисленные указы сверху, немного письма, дабы минутки могли накарябать имя и заполнить карточки выработанной нормы на будущей работе и капелька окружающего мира. Последний предмет включал все известные ходикам науки. Тут была и физика с простейшими законами вроде: «чтобы работа спорилась, нужно приложить усилия». Была и мехалогия, где детишкам рассказывали, какие части внутреннего механизма нужно смазывать в первую очередь, а какими можно пренебречь, ведь мало у каких минуток хватало довольствия. Была и география, где изучались трущобы секунд и неизведанные мегаполисы необъятной Времландии, названия солидолов и солярок, стран и их столиц, перечень врагов и союзников. Но больше всего времени занимали часы истории, чтобы юные граждане могли перенять чувство величия Родины.
Основу школьного обучения составляли «Уроки лояльности», где детей учили быть гражданами. Неуклонно следовать закону, добросовестно выполнять обязанности и правильным текстом восхвалять разрешённых правителей: ныне царствующих и покоившихся на страничках истории.
Дети-минутки из Средней учились пять лет (программа различалась как среди каст, так и среди Минутий). Фредди был старшеклассником, он обучался в четвёртом.
Школа встречала учеников выцветшим лозунгом: «Каждая минутка — винтик в часах Времландии!». Фредди давно перестал читать эти буквы — он вычислил, сколько шагов от ворот до класса: ровно шестьдесят, как и положено существу его касты. Четвёртый «Г» был его вселенной: двадцать шесть минуток, двадцать шесть способов выжить.
Двадцать шесть. Одно это число делало 4 «Г» особенным, ведь по демографическому плану должно было быть двадцать четыре, но семейству Тринадцатых не повезло. На их судьбу свалилось три «декретных» карапуза разом, три мальчишки с созвучными именами: Макс, Марк и Марс, и жили они не лучше, чем секунды в своих трущобах. Центробольные соседи помогали Тринадцатым, как могли, а могли мало. У облезлой двери их каморки круглосуточно стояла медная ёмкость, куда прохожие сцеживали капельки драгоценного масла, но этих крох всё равно не хватало, чтобы как следует вымазать три растущих организма.
Около недели назад на их семью обрушилось новое проклятье: отец семейства заболел коррозийкой и окончательно слёг, дабы не растрачивать жизненные силы. На лекарства масляных выплат не хватало, ведь в семье из пяти ходиков работала только мать, принося мизер, который едва покрывал центральные запчасти…
Но вернёмся же к классу. Двадцать шесть шебутных минуток — половина девчонок, половина мальчишек, привыкших жить в лишениях и отливать матовыми конечностями. Казалось, они все должны походить друг на друга, пусть не внешне, но характерами и способностями, но не тут-то было. Была в классе и банда задир, и аутсайдеры, и бесцветные середняки, к коим и относился Фредди. Были те, кто схватывал на лету, и те, кому часами приходилось разжёвывать непонятный материал.
Фредди на тех или иных предметах примыкал к разным лагерям. Благодаря дедушке считать мальчик умел уже к трём годам, и не до каких-то там шестидесяти, а аж до ста, и даже мог посчитать наоборот — от ста к единице. А вот прочие предметы, в особенности письмо, ему не давались, сказывался недостаток смазки на пальцах, и получалось выводить одни каракули.
В коллективе у Фредди ладилось на отлично. Он легко заводил новые знакомства, не пренебрегал, как другие мальчишки, общением с девчонками, умел отстоять себя у задир и не гнушался аутсайдерами. Но лучших друзей у него было четверо: Лия Четвертинкова, Джек Минутик, Кира Половинкина и Марк Тринадцатый, один из печально известных тройняшек. Банда этих пятерых ребят не отличалась покорностью: они любили перешёптываться, не обращая внимания на замечания сэра Стрелкина, их учителя; перекидываться записульками; и заливисто смеяться на всю аудиторию над какой-то ерундой.