Времландия

В общем, несмотря на скудную жизнь без особенностей и излишек, Фредди был счастлив в Средней Минутии. У него было всё: любящие родители, балующий дедушка и прекрасные друзья. Масла бы побольше, но выйдет на работу, и этого прибавится.

Жизнь Фредди была известна и предначертана, осталось только доучиться и дорасти до верхней трети четвёртой шестерёнки.

Глава 2. Годфри Год

До двенадцати часов дня Часовиния пахла стерильностью. Бриллиантную плитку в ночи полировали прошедшие сутки, да так, что к полудню излишки ликвидировались, открывая вид на вылизанную системность. Казалось, даже воздух застывал, давая выспаться жителям здания под Часовой Звездой.

Но стоило стрелке коснуться деления и издать первый звон, домовые глазницы распахивались, блэк-аут шторы открывались, и тут и там появлялись взлохмаченные седые макушки. Начиналась жизнь.

Ленивая. Нерасторопная.

Годфри поднимался с постели неизменно в двенадцать нуль восемь. Ибо не гоже вельможе принимать вертикаль раньше. Опускал ноги в мягкие тапки и сладко потягивался без малого восемь секунд. После чего кивал каждому из восьми собственных портретов и, наконец, вставал. Вставал, дабы приступить к государственным делам первостепенной важности.

В первую очередь он осматривал обширные владения. Всё шло как по маслу: часовой механизм двигался минута за минутой, час за часом, сутки за сутками.

Изо дня в день окно показывало неизменную картинку: пустынная Часовая площадь, искрящаяся бриллиантка и перспектива из одинаковых крыш. Стабильность — именно то, что будоражило внутренности Годфри, словно разливая выдержаночку по выделительным канальцам. В его распоряжении было неограниченное количество времени и каждый прожитый час мог выдвинуть Времландию на новый, не виданный доселе уровень. Стоило только захотеть.

— Но зачем менять то, что и так работает? — спросил Годфри вслух, обращаясь к невидимым гражданам. Дождался воображаемого кивка и хмыкнул.

В дверь постучали.

— Понедельный? Входи!

В спальню закатился увесистый шар, чьи ягодичные округлости уравновешивали выпирающий живот. Его кустистые брови нависали над пуговками глаз так, что казалось, он видит мир одними бровями.

— Разрешите доложить, — воскликнул Понедельный и растянулся по струнке.

— Докладывайте, — бросил Годфри и уселся за туалетный столик.

— Сегодня на два часа дня запланирована встреча Кабинета министров Времландии, где те будут давать отчёт о неумолимом течении времени.

«Только вперёд! Ни ходу назад!» — таков был девиз Времландии, которому следовали все механизмы и шестерёнки царства времени. Годфри считал себя неплохим Вековержцем, во всяком случае, министры всегда говорили о его великолепии, а раз нижние чины считали его непревзойдённым, значит, так оно и было.

Всё-таки Вековержец должен служить народу, а министры являются прямым отражением воли народных масс.

— Только с ними, — спросил Годфри и провёл по животу, открутив ладонью мнимый час, — народа и журналюг не предвидится? А то мне бы подслиться.

— Там, — Понедельный указал вниз, — справятся, — и усмехнулся. — Ваше Сиятельство, сегодня можно обойтись без унизительных процедур и предстать во всём великолепии.

Понедельный встал за спину Годфри, запустил пальцы в баночку «Искрящегося соблазна» и мазнул и без того блестящую лысину, обрамлённую проволочными лохмами.

— Слава Хроносу. Тогда организуй завтрак попышнее, а то давеча Апрельцев вдвое превысил мои габариты, — тон сквозил негодованием. — Кажется, на завтрак он проглатывает пару-тройку откормленных железнобрюхов.

Раздался скрип, Понедельный обернулся, кивнул прошедшим суткам и просиял.

— Исполнено в лучших традициях: запечённый ветворог фаршированный большиухими прыгунами, филе времлядя под лантановым3 соусом, плошка аллюмяжьей икры и пирог из титаники на десерт. Изволите чего-то ещё?

— Свяжитесь с Полгодовым, где его Хронофаги носят?

Понедельный открыл увесистую книжку в мягком переплёте где-то посередине и провёл пальцем по странице, оставив масляную полосу.

— Полгодов сегодня навещает Годрика в Исправительной колонии Времландии, будет в резиденции после пяти. Отменить посещение?

— Нет. Ступайте.

Два часа Годфри предавался промасливанию. Закидывал аппетитные куски в рот, пережёвывал, сглатывал. Пища перетекала в переварительную трубку, где размельчительные свёрла превращали её в масляную кашу. После чего переварительная спираль перемалывала всё в кисель. Тот падал в желужок, распространяя масляные пары вначале на лаковку Вековержца, а потом под оную, формируя масляную прослойку и раздувая Годфри всё больше и больше.

Вскоре спальня показалась неприлично маленькой. Правитель отложил недоеденный кусок пирога, и часы отбили два раза.

«Как раз вовремя» — подумал Годфри, поднялся, пару раз крякнув от напряжения, и лениво прошагал в конференц-зал.

В зале стоял вытянутый десятиметровый стол, с одного края которого расположился трон, а с другого стояли двенадцать стульев министров. Такая расстановка помогала Годфри утвердиться в глазах подчинённых. Ведь министры превращались в слух, сидя в безмолвии, чтобы уловить каждое слово и каждый вздох начальника, а им самим, дабы что-то сказать, приходилось кричать с другого конца зала, что приводило к существенной экономии слов. А экономия слов означала экономию времени, что, безусловно, практично, ведь пусть время и бесконечно, жизнь Годфри не вечна.

Хотя с таким количеством разнообразных масел, поддерживающих функционирование и с избытком лечащего сна он мог властвовать ещё несколько десятилетий, вдобавок к предшествующей бесконечности.

Да, по документу Времяустройства — основному закону Времландии — пост Вековержца (ранее высший пост носил унизительное название Временитель) можно было занимать не боле четырёх лет кряду, но кого это волновало? Бумажками в этой стране можно было только подтирать излишки масла, ведь воля народа куда важнее загогулин на страницах, а народ неизменно выбирал Годфри. Вот уже восемьдесят восемь раз.

— Все министры прибыли! Пригласить их? — отчеканил подоспевший Понедельный.

— Зовите, — ответил Годфри и поерзал на троне.

Он так перемаслился, что бока нависали над подлокотниками.

Спустя несколько секунд в зал ввалились министры, что напоминали испорченные шестерни — слишком круглые, чтобы цепляться за реальность. Вроде похожие, но каждый из двенадцати старцев сиял на свой лад. Они расселись на приготовленных стульях и достали разноцветные папочки, уткнув глаза в пол и стараясь слиться с окружающим пространством.

— Январцев, доложи обстановку!

Министр Январцев отвечал за внутренний порядок в стране. Ему были вверены отряды ловцов упрямого хода, что сгоняли на правительственные мероприятия для охраны и на неправительственные для разгона и задержаний времяотступников. А также отряды Синхронистов, которые занимались тем же, наряду с поддержанием уличного такта и обеспечением парадной синхронности.

А времяотступники — это вам не какие-то обыкновенные правонарушители — они не грабили, не убивали, не совершали разбойных нападений. Они делали кое-что похуже: отвергали истинный ход и сомневались в решениях Вековержца и Кабинета Министров.

Розовощёкий переливистый шар с платиновыми кудряшками, напоминающими множество свинечьячих4 хвостов, поднялся с места.

— Время идёт, как подобает. Во Времландии нет никаких проблем, которые достойны достичь уха Вашего Превосходительства! — вздёрнув подбородок выше собственной макушки, отрапортовал Январцев. — Мои Синхронисты ежедневно калибруют уличный такт, а ОЛУХи задерживают расточителей времени. Пойманные времяотступники содержатся под стражей в благоприятных для калибровки условиях. Могу предоставить отчёт о снижении временных растрат и обобщённые данные вредителей хода, — Январцев достал сморщенные бумажки из папки.

— Передай Понедельному, он сведёт дебет с кредитом, так сказать-с, — прошипел Годфри.

Понедельный выхватил бумаги, и Январцев пожал плечами.

— А что с поставками «Искрящегося Соблазна»? — спросил Годфри и ойкнул, подлокотник прищемил лаковку. Он вырвался и, пыхтя от напряжения, пробормотал: — Июньцев, какие прогнозы?

Шар с бирюзовыми кончиками усов отвечал за товарооборот Времландии с другими странами. Он налился краской и неуклюже поднялся, уронив стул, который тут же поднял взявшийся из неоткуда Понедельный.

— Поставок не ожидается. Страны Плеяды ввели запрет на экспорт титановых шестерёнок, антикоррозийного покрытия и искрящихся смазок. Но запасов хватит Вашему Превосходительству до конца жизни. Правда, Минутии и Секундии пришлось несколько ограничить для оптимизации маслопотоков, — его рот, похожий на воронку шумно втянул воздух. — Я уже отдал приказ научному центру Часовинии на разработку отечественных замен, на это потребуется не более полугода. Доклад окончен! — Июньцев сел и вжался в стул.

— Нет уж, — Гофри стукнул кулаком по столу, заставив всех в страхе взглянуть на Вековержца, — поторопите их. Чтобы через месяц были предоставлены образцы смазок. С шестерёнками и анти-кором можете повременить!

— Так точно! — Июньцев вновь подскочил и затрясся, ожидая новую порцию гнева.

— Присаживайтесь, Июньцев, я злюсь не на вас, а на страны Плеяды, но ежели через месяц не увижу новейших разработок, разговаривать буду уже по-другому! — Годфри сверкнул взглядом в сторону Июньцева и перешёл к следующему министру. — Так, Сентябрый, каковы результаты демографического роста?

Жемчужный шар с носом картошкой и оттопыренными ушами, которому были вверены вопросы прибыли и убыли населения, икнул от неожиданности.

— Принудительное деторождение привело к необычайному росту! Производительность минут повысилась на тридцать процентов, — зачитал Сентябрый с листа. — Следующий шаг демографической кампании сделать лозунг: «Два ребёнка — минимум патриота» не просто словами. Мы планируем расширить перечень семей, получающих повестки, на тех, кто уже единоразово исполнил долг.

— Хорошая инициатива, одобряю. Но ты говоришь, производительность повысилась, — протянул Годфри, — а объёмы предоставляемой смазки остались теми же?

— Так точно!

— Непоря-я-ядок, — Годфри покачал головой. — Наша экономика просела. Вы готовы поднимать казну из собственного кармана? Готовы отказаться от автопарка или, может, от своих особняков?

— Ни-ни-никак нет! Но если этого хочет ваше Превосходительство, то…

— Так сократите им плату на тридцать процентов! Немедленно! — не выдержал мямлящего министра Годфри.

— Будет сделано! — ответил Сентябрый, трясясь, как хроминковый листик.

— Отлично. И последнее… Апрельцев, в прошлый раз я дал вам указание обновить сведения об общественном мнении. Не поделитесь результатом?

Золотистый шар, обвешанный перстнями, с чрезмерно длинным и острым подбородком, отчего лицо походило на мяч для игры в регби, начал говорить вальяжно, не поднимаясь с места. Его лик напоминал циферблат — гладкий, с бесстрастными глазами-стрелками, всегда указывающими на «правильное» время.

— Одобрение Вашего Превосходительства возросло на два процента. Идеи национализации товаров и присоединения земель тепло приветствуются народом. Есть некоторые недовольства среди секунд, касаемо сокращения выдаваемой смазки, но они не существенны. Время продолжает идти благодаря Вам и народ Вас всецело поддерживает.

— Вот, Апрельцев, всегда вы меня радуете, — Годфри расплылся в улыбке. — Можем заканчивать или у кого-то остались вопросы первостепенной важности?

Повисла тишина, которую нарушал лишь постоянно облизывающийся и потирающий руки щуплый и матовый министр, непонятно как очутившийся на празднике сверкающих шаров.

— Июльцев, у вас всё в порядке? Или вы недоедаете, — спросил Апрельцев отеческим тоном.

— Всё. Д-да. Да, но не всё. И как бы. Ну, это. Если позволите, я. Переполнено. Всю ночь. Так получилось. И не представляю, — он развёл руками. — Оно вытечет. И чуть-чуть бы. Сливают все. Ополовинили! Общее. Десять штук. Месяц. И столица-то. Понимаете? — пролепетал Июльцев и побледнел.

— Перевожу на ходиковский, — из-за спины Июльцева вырос Понедельный, — сливные хранилища переполнены. Ещё немного и улицы Часовинии покроются слоем переработанного масла. Июльцев предлагает сократить потребление вдвое на месяц, пока не отстроят десять новых резервуаров, — окончив пояснения, Понедельный испарился.

— Категорическое нет! — возопил Январцев и подскочил. — У меня отсутствует резерв, чтобы расчищать улицы столицы. Пока жители промаслены нам ничего не грозит, но если…

— И что вы предлагаете? — перебил Годфри.

Январцев покачал головой.

— Отдайте излишки мне, — вклинился Апрельцев, — у меня остались старые ангары, отлично подходят для хранения. Но только безвозмездно, мои железнобрюхи излишне прожорливы, — он навалился на стол и протянул руку. — Транспортировка с вас, с меня помещения, по рукам?

— По. Ра…

Годфри прервал спотыкную речь министра:

— Вот и договорились. Детали обсудите тет-а-тет. Понедельный, доложите о планах на оставшуюся неделю!

Непонятно каким образом, но Понедельный всегда материализовывался по первому зову. Он был невидим и незаменим.

— Докладываю! В эту пятницу Вы посещаете Верхнюю Минутию. В воскресенье Вас ждут на открытии памятника имени себя, здесь, в Часовинии, ну и в понедельник нужно будет записать обращение к народу! Помимо этого, есть ещё перечень из сорока восьми необязательных дел. Но я уверен, вы все выполните, — помощник заговорщически подмигнул, — До следующего собрания дел больше не планируется! — Понедельный захлопнул ежедневник.

— Столько дел, столько дел! Тяжела моя доля! Ох, — Годфри круговыми движениями помассировал виски. — Тогда к следующему собранию, с вас, Февральцев, отчёт по ситуации на Совремирии, с вас, Ноябрый, отчёт о перспективах развития новых междуребёрных отношений, ну и, Мартовцев, отчёт по экономике за квартал. На сегодня все свободны!

Одиннадцать круглых шаров и один тощий министр гурьбой выплюнулись из зала и направились по важным государственным делам, а Годфри развалился на мягком троне и начал почёсывать воображаемую бороду, размышляя о Времяустройстве:

«Значит секунды недовольны. Сказали бы спасибо за то, что вообще эту смазку получают, ведь бесполезные создания! Никак на течение времени не влияют, а смеют что-то требовать, надо бы прижать их покрепче! Так. Это надо записать!».

— Понедельный! — крикнул Годфри в пустоту, и у трона тут же оказался искомый объект.

— Слушаю!

— Запиши: дать указание Январцеву, чтобы провёл профилактическую порку десяти Секундий. Пусть отдадут по десять процентов заработанной платы на нужды, скажем, армии… — Годфри хихикнул. — А кто откажется, в колонию на пятнадцать суток! Запись закончена. Да… Вековержец должен быть хорошим воспитателем. А этому народцу только маслица и подавай, пусть и кнута попробуют, верно же, Понедельный?

— Так точно! Ваше Превосходительство, я не перестаю восхищаться Вашей изобретательностью! Вы гений, право слово, гений! — Понедельный сложил ладони перед собой в молящем жесте. — Что этим секундам вообще надо? Вконец охамели! Им и безоплатную коммунальную плату ввели, и масло задарма выдают…

— Ой, ну всё, вольно, разобрались, — Годфри махнул рукой, — Как твоя Половинка поживает, как дети?

— Дети отлично! А жена вот запросила новый электрокар и не разговаривает, пока я ей его не предоставлю. А я что, врумбики из воздуха беру? Ох уж эти женщины, — Понедельный развёл руками.

— Ладно уж, услужил ты мне, — сказал Годфри и постучал пальцами по столу, — возьми из отложенного на строительство моста между Минутиями и доложи Июльцеву, что с моего дозволения. Он уж найдёт, на чём можно сэкономить. Негоже с женой отношения портить, порадуй Половинку, — Годфри расплылся в улыбке, а Понедельный сжал его ладонь в благодарности изо всех сил.

На сегодняшний день с добрыми делами для народа было покончено. Можно было пожить и для себя.

Глава 3. Будни минутки

День в Средней Минутии не задался с самого утра. Плохие вести о сокращении масляных выплат пронеслись по городу, как ураган, оставив после себя кислые мины минуток и разбитую посуду для сбора масел. Слухи об этом исходе ходили давно, ведь не далее, чем месяц назад выплаты сократили для каскада Секундий, и минутки знали, что скоро настанет и их черёд.

Недаром Вековержец перед наступлением Нового года говорил про чрезвычайно непростой год и о том, что весь народ Времландии должен чем-то пожертвовать, чтобы не случилось самого страшного. Чего «самого страшного» не сообщалось, но этого «самого страшного» все боялись, потому после омрачающих утро вестей, минутки были расстроены, но понимали: так надо.

Фредди проснулся с первыми нотами гимна Времландии, доносившегося из громкоговорителей города:

Во Времландии каждый — Частичка системы, Работаем дружно Питая часы! Мы двигаем стрелки, Мы двигаем время На благо державы, Великой страны! Двигай Времландия! Только вперёд иди! С этим течением мы впереди! Каждый день новое Каждый день разное Меняется время, работаем мы!

Мальчик поднялся с кушетки, стоящей в нише небольшого помещения, где также спали родители; располагалась кушетка для ежедневного смазывания запчастей; душевой поддон; раковина для мытья и стирки; и небольшой телевизор с диванчиком, на котором семья проводила вечера, смотря «Времского Глашатая5» — ежевечернюю сводку новостей.

Родители Фредди хоть и были бедны, но озаботились комфортом сына и невесть где раздобыли кусок листового металла, который служил перегородкой и создавал ощущение личного пространства. У Фредди была практически своя комната с кроватью и двумя табуретами, один из которых отец приколотил к стене, чтобы мальчик делал уроки на полноценном рабочем месте.

В комнатушке имелись даже игрушки, что для других детей-минуток было чем-то неведомым. Дедушка Фредди подарил ему маленькую копию простенького электрокара, а мама где-то раздобыла курчавого времлядя, без которого мальчик не мог уснуть.

Как и во все предыдущие дни, Фредди первым делом причесал медные кудряшки и сел на кушетку, ожидая маму, которая ласковыми, проржавевшими от стирки руками, смажет его с макушки до пяток, растянув крупицы масла так, как не умеет, наверное, никто.

Сгорбленная женщина с хвостиком мышиного цвета подошла к Фредди, чмокнула в лоб и начала протирать мальчика смоченным в сольке полотенцем, а после — растирать по тельцу живительную жидкость. Она щедро помазала внутренности, нацедила из пипетки пятнадцать капель в артериальную трубку и едва коснулась маслом суставов.

— А на ноги почему так мало? Вчера же больше было, — прогундел мальчик, — пружинки с таким количеством почти не гнутся!

Фредди попробовал согнуть ноги в коленях, но, издав противный лязг, они не повиновались.

— Ауч! Больно… — Фредди скорчился, и из его глаз посыпались мелкие кристаллики-слезинки.

— Знаю, милый, знаю! Но ничего не поделаешь. С этого дня мы будем получать ещё меньше масла, чем получали ранее… — материнские руки дрожали. — Старайся меньше сгибать ножки, чтобы не износиться. И, пожалуйста, не плачь, иначе бороздки слёзных каналов покроются ржавчиной, — сказала мама и провела крупицей масла по щекам сына.

— А почему уменьшили? Вы плохо работали?

— Если бы… просто так решил Верховный, — мама шумно выдохнула и опустилась на корточки, — уменьшил заработанную плату на тридцать процентов всем минуткам. Но надо, так надо, действительно же, непростой год…

— А сам-то он! Сияет ярче Часовой Звезды! — выпалил Фредди и продолжил наступать, невзирая на нахмуренные брови матери: — Быть может, если он поумерит аппетиты на тридцать процентов, всем минуткам хватит! Он один! А нас-то много, почему из-за какого-то Года мы все должны страдать?! — мальчик надул матовые щёчки так, что казалось, вот-вот пойдут трещины.

— Замолчи! И не смей так говорить нигде и никогда. Иначе жизнь в колонии закончишь, а мы за вечность не расплатимся за содержание. Это дед твой надоумил? — шёпотом, но с явной угрозой в голосе произнесла мать и поднялась на ноги, закинув полотенце на плечо.

— Нет. Я сам. Не трогай дедушку. Что я не прав, что ли?

— Не прав. Так выражаются только времяпреступники. Годрикисты всякие, а мы тебя растили порядочным! — женщина сжала сыну плечо, оставив отпечаток. — Мы, Циферблатовы, всегда следовали букве закона! Заруби уже на носу, часы не идут без главной стрелки! Ты же не хочешь, чтобы время остановилось?

— Но любую деталь можно заменить, даже главную стрелку! — Фредди никак не мог угомониться. — Дедушка говорил, что Годрик был бы лучше для простого народа! И что посадили его незаконно!

— Ну, конечно, что ж ещё мог сказать твой дед. Катается, как гайка в масле, вот и дурь несёт от безделья. Его посадил сам! — она раздула ноздри и выставила указательный. — Вековержец, а значит, он — преступник. Больше я тебя к деду не отпущу. Не обсуждается, — женщина произнесла эти фразы так, словно вбила гвозди, и в голове Фредди резко захлопнулась крышка к маломальской свободе. — Лучше подумай, как уберечь себя от износа. Пока не закончишь обучение, у нас не будет хватать масла, чтобы гнулись твои колени!

— У Марка совета спрошу. Тринадцатым не привыкать к дефициту.

— Ой, бедные…

Когда речь заходила о Тринадцатых, мама всегда говорила одно и то же, прижимала ладони к щекам и удручённо качала головой.

— Ай! — обратил на себя внимание отец Фредди, что только вошёл в каморку, но уже успел приложиться головой к дверному косяку. — Доброе утро, Фредди, доброе утро, Фанни, — издав противные лязги, отец поцеловал членов семьи, после чего сменил мальчонку на кушетке для смазывания.

— Папа, ты слышал, что Верховный удумал?

— Конечно, во дворе с самого ранья об этом судачат. Что ж теперь? — он пожал плечами. — Справляться будем, лишь бы наши ребята в Совремирии ни в чём не нуждались! Время такое, нужно жертвовать. Ты ж, сынок, пойми. Мы тут в тепле, дома, а оно ж дома и стены лечат, а эти парни, о-о-о… — отец запустил руки в волосы. — Там водяные обстрелы! Там страшно, сыро и далеко от дома. От родных! Нам-то ничего, справимся, — последнее слово он отчеканил и сжал кулаки, посмотрев куда-то вдаль.

Отец Фредди, Люк Циферблатов, образованностью не отличался. Он вырос в кварталах Нижней Минутии, где обучение занимало всего три года, в отличие от мамы, Фанни Циферблатовой, в девичестве, Декадовой, что отсидела семь лет от звонка до звонка, будучи школяром Верхней. Как они сошлись — долгая и совершенно другая история, но две разноустроенных минутки сошлись здесь, в Средней, и здесь же и осели, произведя на свет маленького ходика.

— Да, пап, верно, — скрипя центральным механизмом, ответил Фредди.

Минутки знали, что недалеко от родных земель проходит черта, которая делит Времландию и Совремирию. Знали, что там идёт поступательная упреждающая кампания, иначе — война. Только слово это было нельзя произносить под страхом каторги. Ведь оно как, стоит назвать вещь своим именем, и сразу как-то горько становится, ибо «война» стоит на другом полюсе «мира» и фактически является самым большим злом. Но Времландия злом быть не могла, ведь никто из граждан себя к злу причислять не хотел, а Верховный совершал только добродетель и никак не злодеяния.

Освобождая Совремирию от тлетворной заразы, коей являлись страны-Плеяды, весь бюджет Минутий канул в трубу. Некоторые города Совремирии практически сровняли с насыпью, и её механизмы и шестерёнки едва крутились, а минуток на этой войне полегло столько, что невозможно было посчитать, даже если умеешь считать аж до трёхсот шестидесяти пяти, всё равно жертв было больше. А о секундах вообще стоит промолчать, да и кто их считает? Наверное, это и есть то «самое страшное», о чём постоянно вещали с экранов утреннего и вечернего «Времского Глашатая».