Как баклажан в суп попал

— Эй! — крикнул самый смелый муравей, которого звали Листок. Это был маленький, но очень важный муравей с аккуратно приглаженными усиками и серьёзным выражением мордочки. Он всегда носил на себе крошечный кусочек зелёного листа, словно плащ директора, и гордо вышагивал перед сценой, следя, чтобы всё шло по плану. У него был звонкий, уверенный голос и такой взгляд, что даже самые непоседливые муравьи сразу становились по местам. Это был директор театра, и ему не нравилось, когда спектакли прерывались на самом интересном месте. — Ты чего пугаешь моих зрителей?

— Извините, — смутился Большие Уши. Его уши слегка опустились, а кончик хобота неловко качнулся. Он даже покраснел оттого, что кому-то, оказывается, помешал. Дело в том, что это был очень добрый и скромный слон. — Я услышал смех и решил прийти сюда, чтобы повеселиться с другими. А то мне так скучно! Я всё время один да один…

— Тогда идём к нам смотреть весёлое представление! — закричали зайчата. Это были пушистые, быстрые комочки с длинными ушами, которые торчали вверх, как антенны, ловящие каждую шутку. Их носики постоянно подрагивали, а глаза сияли любопытством и радостью. Они прыгали с места на место, не в силах устоять спокойно, и, кажется, даже говорили вприпрыжку.

— Да-да, слон, идём к нам! — подхватили лягушки и совы. Лягушки квакали так оживлённо, что их голоса сливались в весёлый хор, а совы, обычно серьёзные, сегодня выглядели необычно оживлёнными, расправляя крылья и моргая своими круглыми глазами. — Сейчас в «Муравей-шоу» идёт интересный спектакль!

Слон обрадовался предложению и подошёл к муравейнику. Он сделал это так осторожно, как только мог, стараясь не задеть ни одну травинку. Но, приблизившись, он вдруг остановился. Перед ним оказался крошечный вход, едва заметный среди песчинок и травинок. Большие Уши нерешительно наклонился, прищурил глаза, попытался заглянуть внутрь, но увидел лишь тёмный проход, в котором мелькали крохотные тени. Его огромная голова закрывала половину поляны, а хобот, не зная куда деваться, тихонько покачивался в воздухе.

Он стоял рядом с муравейником, такой большой, что казался частью пейзажа — как скала или холм, и в то же время таким растерянным, будто маленький зверёк, который не знает, как попасть на праздник. Его уши чуть опустились, а глаза наполнились лёгкой грустью: он так хотел увидеть представление, но, похоже, это было невозможно.

— Да, ты слишком большой, слон! — воскликнул Листок, развёл усики в стороны и вздохнул. — Ты не сможешь посмотреть спектакль!

И Большие Уши заплакал, потому что он очень хотел посмотреть муравьиное представление. Сначала он тихо всхлипнул, потом ещё раз, а затем из его огромных глаз покатились крупные, тёплые слёзы. Они падали на землю тяжёлыми каплями — плюх… плюх… — и каждая оставляла после себя маленькое блестящее озерцо. Вскоре перед муравейником собралась целая лужа, прозрачная, как стекло, в которой отражались облака и верхушки деревьев. Лягушки тут же обрадовались и с радостным кваканьем запрыгнули в неё, устроив настоящий водный балет, а одна любопытная рыбка, приплывшая по подземному ручейку, даже высунула нос из воды, словно проверяя, что за новое озеро появилось на поляне. Лужа тихо колыхалась, будто живая, и казалось, что в ней плавает сама печаль слона.

Зверятам стало жалко Большие Уши. Даже самые весёлые из них перестали смеяться и тихонько переглянулись. И тогда Листок сжалился и, немного поразмыслив, важно прошёлся туда-сюда, поднял усики и сказал:

— Это не беда, Большие Уши! Не расстраивайся! Если ты не можешь заглянуть в театр, то театр может влезть на тебя!

— Значит, я смогу катать целый театр на своей спине?! — обрадовался слон, забыв даже вытереть слёзы. — И сам увижу все ваши спектакли?

— Это идея! — в один голос воскликнули муравьи. Они забегали ещё быстрее обычного, возбуждённо переговариваясь, ведь действительно — никто раньше не видел спектаклей на спине слона, да ещё и таких необычных гастролей.

— Теперь ты нас будешь развозить по всему лесу, — сказал Листок, уже представляя будущие успехи. — Мы будем гастролировать на другие поляны, посетим озёра и реки, покажем всем животным, птицам и насекомым наши интересные спектакли.

Большие Уши так понравилось это предложение, что он осторожно, почти затаив дыхание, протянул хобот к муравейнику. Он подхватил его так бережно, словно это был не дом из песчинок и веточек, а хрупкий стеклянный дворец. Медленно, с величайшей аккуратностью, он поднял муравейник и водрузил его себе на широкую, тёплую спину. Там, наверху, среди мягких складок кожи, муравьи устроились, как на настоящей сцене под открытым небом. Перед ними раскинулся огромный мир: лес уходил вдаль зелёными волнами, реки блестели, как серебряные ленты, птицы пролетали почти на уровне сцены, а облака казались совсем близкими. У многих муравьёв от такого зрелища захватило дух, и тут же начали рождаться новые идеи — про путешествия, про ветер, про дальние страны и даже про самого слона.

Теперь Большие Уши не только смотрел новые представления и развозил «Муравей-шоу» по разным уголкам леса, но и сам иногда играл в них небольшие роли. Вскоре после этого Листок присвоил слону звание «Большого Артиста». И это было заслуженно: Большие Уши умел топнуть ногой так, что получалось настоящее, но безопасное «землетрясение», мог поднять своим хоботом вихрь из сухих листьев, изображая бурю, раскачивал ветки деревьев, будто налетевший ветер, а когда он протяжно трубил, казалось, будто где-то вдалеке гремит водопад. Он двигался осторожно и точно, стараясь не разрушить декорации, и с каждым выступлением становился всё лучше и лучше. В нём было столько искренности и старания, что зрители верили каждому его движению.

Его стали уважать другие большие звери. Даже бегемоты и крокодилы — известные драчуны и забияки — всегда уступали ему дорогу, почтительно кивая и переговариваясь между собой, что это не просто слон, а настоящий артист, да ещё и умный и добрый.

С тех пор театр стали называть «Муравей-Слон-шоу», а Листок и Большие Уши стали закадычными друзьями.

А однажды, когда солнце уже клонилось к закату и золотой свет мягко ложился на лес, Большие Уши остановился на новой поляне, где ещё никто не видел их представлений. Муравьи быстро приготовили сцену, звери начали собираться, и вскоре вокруг стало тихо-тихо — все ждали начала.

Листок вышел вперёд и, подняв усики, громко объявил:

— Сегодняшний спектакль — про дружбу, которая делает маленькое большим, а большое — добрым!

И в этот момент Большие Уши, стоя неподвижно, почувствовал, как у него внутри стало тепло и светло. Он понял, что больше никогда не будет один.

А когда представление закончилось, зрители аплодировали так громко, что эхо разнесло этот звук по всему лесу, по рекам и холмам. И с тех пор говорили: если где-то слышен смех и аплодисменты — значит, неподалёку проходит удивительное «Муравей-Слон-шоу», где каждый, даже самый маленький или самый большой, может найти своё место на сцене.

СКАЗКА ПРО ЧЕРНЫЙ КАРАНДАШ

В одной яркой коробочке, украшенной разноцветными узорами и весёлыми картинками, жили-были цветные карандаши. Коробочка была тёплая, чуть пахла деревом и красками, а внутри всё было аккуратно разложено, словно в маленьком домике. Карандашики лежали рядком, прижавшись друг к другу боками, и тихонько переговаривались по вечерам. Они были толстенькими, гладкими, приятно тёплыми на ощупь, так что детская ладошка с трудом могла обхватить каждый из них. Их деревянные рубашки были отполированы до мягкого блеска, а грифели — мягкие, яркие, будто наполненные самой радугой.

Ах, каких там только цветов не было: и красный, как спелая ягода, и синий, как глубокое море, и зелёный, как весенняя трава, и жёлтый, как солнечный луч. Некоторые люди говорили, что они, якобы, волшебные. Стоило только взять их в руки, как карандаши начинали бегать туда-сюда по бумаге, будто сами знали, что рисовать. Линии ложились легко, плавно, и вот уже через минуту на белом листе оживала целая картина: синее море мягко перекатывало волны, по которым плыл маленький кораблик с надутыми парусами; рядом раскидывалась поляна, усыпанная цветами — красными, жёлтыми, фиолетовыми, с бабочками, порхающими над ними, и с тонкими стебельками, которые словно колыхались от лёгкого ветерка.

Удивительными были эти карандаши, и сами они прекрасно это знали. Они очень гордились собой и часто перешёптывались, что именно они помогают детям становиться добрыми, учат видеть красоту мира и замечать мелочи. Поэтому они и рисовали только хорошие, светлые картины. Красный карандаш с удовольствием выводил на бумаге тюльпаны — пышные, яркие, словно горящие на солнце. Жёлтый рисовал круглое, улыбающееся солнышко, от которого во все стороны расходились тёплые лучи. Голубой покрывал лист лёгким небом, прозрачным и высоким. Зелёный создавал траву, деревья и кусты — густые, живые, полные шорохов. Коричневый добавлял земле глубину — равнины, холмы, горы с мягкими тенями. Белый, хоть его почти не было видно, аккуратно обозначал облака, лёгкие, как вата, и блики на воде. А Синий карандаш рисовал море — глубокое, загадочное, с тёмными переливами и тихими волнами.

Единственный, кому не везло, был Чёрный карандаш. Он лежал в самом углу коробки и почти никогда не покидал своего места. Его редко брали в руки, потому что стоило это сделать, как он почему-то начинал рисовать совсем другие картины. На бумаге появлялся чёрный пиратский флаг с зловещими знаками, острые, как иглы, крысиные мордочки с блестящими глазами, тёмные силуэты странных зверей, с длинными когтями и кривыми спинами, будто вышедших из самых страшных сказок. Его линии были резкими, угловатыми, и даже если он пытался провести простую линию, она получалась какой-то тревожной, настороженной.

Карандашу было грустно. Его товарищи радовались, когда дети брали их в руки: они будто оживали, их грифели мягко скользили по бумаге, а потом, довольные, возвращались обратно в коробку. А Чёрный лежал себе и лежал, ощущая, как вокруг него пустеет место. Иногда крышка открывалась, в коробку заглядывал свет, и он надеялся — вот сейчас его выберут… но детская рука проходила мимо. Лишь изредка какой-нибудь озорник доставал его, чтобы быстро нарисовать что-то пугающее: страшную рожицу, тёмную тень или каракули, которыми пугали одноклассников. После этого Чёрный карандаш возвращался обратно ещё более молчаливым и тяжёлым.

— Мы не хотим быть с тобой в одной коробке, — говорил ему Синий карандаш, когда дети складывали их обратно. — Ты позоришь нас!

— Может, тебе уйти? — добавлял Красный. — Наши дети добрые, и они не будут рисовать тобой.

Все карандаши были недовольны своим деревянным собратом. А Чёрный молчал. Он сжимался внутри себя, словно его грифель становился ещё твёрже, и злился. Он понимал, что его никто не любит, что он никому не нужен, и от этой обиды назло рисовал только плохие картины, ещё темнее и ещё страшнее. Его линии становились толще, резче, будто он хотел доказать всем, что именно таким его сделали.

Но в душе Чёрный карандаш был совсем другим. Когда коробочка закрывалась и наступала тишина, он засыпал, и ему снились сны. В этих снах он не рисовал страшное. Он видел, как по небу плывут мягкие облака, как в тихом пруду плавают маленькие рыбки, оставляя круги на воде, как в лесу белочки собирают грибы, аккуратно складывая их в свои лапки. Он мечтал нарисовать всё это — светлое, спокойное, доброе. И в этих снах его линии становились мягкими, а цвет — не таким мрачным, а глубоким и тёплым.

И он очень надеялся, что однажды найдётся мальчик или девочка, которые не испугаются его, возьмут в руки и помогут ему нарисовать не страх, а красоту.

С каждым днём цветные карандаши уменьшались в размерах. Их яркие, когда-то длинные тела становились всё короче и короче, а острые кончики — всё быстрее стирались о бумагу. Дети рисовали ими на уроках: сначала осторожно, выводя линии, потом смелее, раскрашивая целые страницы. Грифели мягко скользили, оставляя за собой сочные следы, и постепенно таяли, как будто растворялись в рисунках. Когда карандаш становился тупым, его аккуратно точили, и он снова был готов к работе — только чуть меньше прежнего. Деревянная стружка закручивалась в тонкие спирали, пахла свежестью и падала на парту, словно маленькие ленточки.

Только Чёрный карандаш оставался прежним. Он лежал в углу коробки — такой же длинный, почти нетронутый, будто время его обходило стороной.

— Видишь?! — кричали ему Оранжевый и Фиолетовый, возвращаясь после уроков заметно укороченными. — Мы нужны людям. А ты — нет. Мы живём и радуем всех!

А Чёрный молчал в ответ. Он не находил слов. Ему было очень стыдно, что он родился с таким цветом — густым, тёмным, непохожим на радостные краски своих товарищей. Он чувствовал себя лишним, ненужным, будто его забыли создать для добра. Но что он мог поделать? Он лишь тихо лежал и надеялся, что однажды всё изменится, и кто-нибудь увидит в нём не только тьму.

И вот однажды дети, придя в школу, открыли коробку и увидели, что все карандаши закончились. На дне лежали лишь короткие огрызочки, едва пригодные для рисования. И только один Чёрный карандаш остался длинным и целым.

— Ой, — огорчились дети. — А как мы будем рисовать? Ведь цветные закончились…

— У вас есть чёрный, попробуйте им что-нибудь изобразить, — посоветовала учительница. Это была добрая женщина с мягким голосом и внимательными глазами. Она всегда говорила спокойно, никогда не спешила и умела видеть в каждом ребёнке что-то хорошее. Её волосы были аккуратно собраны, а на лице всегда жила лёгкая улыбка, словно она заранее знала, что всё обязательно получится.

— Но что можно нарисовать чёрным цветом? — удивилась одна девочка. Она была тихой и мечтательной, с аккуратными косичками и большими глазами. Она любила рисовать цветы, бабочек и птичек — всё яркое и красивое. Её тетрадки всегда были наполнены красками, и ей казалось, что без них мир становится скучным.

— Посмотрите на мир. Ведь в нём есть и чёрные цвета. Нужно только их замечать и тоже использовать, — сказала учительница.

Один мальчик взял Чёрный карандаш. Это был любознательный, немного задумчивый мальчик с растрёпанными волосами и внимательным взглядом. Он любил рассматривать всё вокруг и часто находил то, чего не замечали другие. Он повертел карандаш в руках, задумался: «А что им можно изобразить?» — и начал оглядываться.

Вдруг он увидел ёжика, сидящего в зоологическом уголке. Маленький, колючий, он тихо шевелился в своём домике, и его иголки казались почти чёрными.

— А ведь он — чёрного цвета! — удивился мальчик и быстро принялся рисовать.

Линии ложились уверенно, одна за другой. На бумаге появился круглый комочек с короткими лапками, вытянутой мордочкой и густыми иголками. Ёжик получился живым — будто вот-вот зашевелится. Настоящий ёжик подошёл поближе, посмотрел на рисунок и одобрительно фыркнул, словно сказал: «Да, это я!»

Потом девочка взяла в руки Чёрный карандаш. Она тоже стала смотреть по сторонам и вдруг заметила через окно ворона. Он сидел на ветке дерева, чёрный, как ночь, с блестящими глазами и важной осанкой.

— Кар-кар! — каркнул ворон, словно приглашая её.

— Ой, и птички бывают такие тёмные! — воскликнула девочка и начала рисовать.

Она аккуратно вывела ветку, потом силуэт птицы, её крылья, клюв, глаза. Ворон получился строгий, но красивый, и в его тёмном цвете вдруг появилась своя особенная выразительность.

И тут все дети начали замечать, что вокруг действительно много чёрного цвета. Они смотрели на свои ботинки — блестящие и аккуратные, на колёса машин за окном, которые катились по дороге, на ночное небо, о котором рассказывала учительница — глубокое, звёздное, полное тайн. Кто-то вспомнил, что есть люди с тёмной кожей, живущие в далёкой Африке, и это тоже красиво и по-своему удивительно.

Мир оказался гораздо богаче, чем они думали.

И Чёрный карандаш стал уменьшаться в размерах. Его брали снова и снова, он скользил по бумаге, создавая рисунки — ёжиков, птиц, деревья в тени, силуэты домов, ночные пейзажи. Его линии стали мягче, увереннее, в них появилась жизнь. Он больше не рисовал страшные картины — потому что теперь его использовали с добром.

Через несколько дней он стал таким же маленьким, как и другие цветные карандаши.

— Я тоже прожил хорошую жизнь и понадобился людям, — с тихой гордостью сказал он.

Цветные карандаши уважительно зашуршали рядом, соглашаясь. Они больше не смеялись над ним. Теперь Чёрный занял своё почётное место среди них.

А старая коробка, чуть потёртая, но по-прежнему яркая, хранила их всех вместе — как дружную семью, где каждый цвет был важен и нужен по-своему.

ДИЛЬФУЗА И ЕЕ ДНЕВНИК

В одном городе жила девочка по имени Дильфуза. Это была худенькая, подвижная девочка с растрёпанными тёмными волосами, которые почти никогда не были аккуратно заплетены. Её глаза блестели озорством, но в этом блеске чаще пряталось упрямство, чем доброта. Одежда у неё почти всегда была мятая, испачканная чернилами или краской, а на коленках постоянно виднелись свежие пятна и царапины. Она ходила в пятый класс, но, если честно сказать, училась плохо, хотя считалась уже большой девочкой.

Учительница у них была строгая, но справедливая. Это была высокая женщина с аккуратно уложенными волосами и внимательным взглядом, который, казалось, видел всё — и списывание, и шалости, и леность. Она говорила спокойным, но твёрдым голосом и очень хотела, чтобы все дети учились хорошо. Однако с Дильфузой у неё постоянно возникали трудности. Учительница ставила ей в дневник двойки и лишь изредка — тройки, потому что Дильфуза была не очень прилежной ученицей.

На уроках математики она вертелась по сторонам, не слушала объяснений, дёргала подруг за косы, а мальчишек обстреливала крошками пластилина через самодельную трубочку, тихо хихикая. На уроке пения она вместо того, чтобы учить ноты, рисовала на парте кривых, зубастых чудищ с огромными глазами и острыми когтями, и даже не пыталась подпевать остальным.

Когда наступал урок письменности, Дильфуза ставила в тетради большие чернильные кляксы, а потом размазывала их пальцем по всему листу, превращая аккуратные страницы в грязные, липкие пятна. Строчки у неё расползались, буквы были кривыми, а сама тетрадь выглядела так, будто пережила бурю.

И сама девочка была такой же неопрятной. Она ходила растрёпанная, с грязными руками, часто ругалась на переменках, кричала, спорила и даже могла толкнуть или обидеть кого-нибудь. Одноклассники старались держаться от неё подальше и не дружили с ней. На переменах Дильфуза носилась по коридорам, как вихрь, толкала младшеклассников, смеялась, а иногда доставала рогатку и стреляла по птичкам за окном. Часто она попадала в стекло, и оно с треском разбивалось.

После таких выходок её маму и папу постоянно вызывали в школу. Учителя качали головами и говорили, что ребёнка плохо воспитывают. Родителям было очень обидно, ведь они старались, разговаривали с дочерью, просили её быть лучше, но всё было напрасно.

Но, видимо, у них не совсем получалось, потому что Дильфуза продолжала хулиганить и не учила уроки. Поэтому учительница ставила ей плохие оценки и писала замечания в дневник, аккуратным, но строгим почерком.

Когда дома мама и папа открывали дневник, им становилось неловко и стыдно. На страницах пестрели записи: «Дильфуза побила Свету! Родители, зайдите в школу!» или «Дильфуза не слушалась на уроке физкультуры и проткнула мячик! Родители, купите новый!» А почти каждый день был отмечен жирной, красной двойкой, будто кто-то нарочно заполнил ими весь дневник.

— Дильфуза получила двойку на контрольной по рисованию! — восклицала мама, хватаясь за голову.

Мама была доброй, заботливой женщиной с усталыми глазами. Она очень переживала за дочь, старалась помочь ей, но всё чаще не знала, что делать.

— Почему?

— Ну и что? — пожимала плечами Дильфуза, стоя перед родителями с равнодушным видом. Она даже не чувствовала вины, лишь слегка скучала. — Я нарисовала большого крокодила… правда, не в альбоме, а на стене. Подумаешь! Хотя учительница сильно рассердилась… Но я же не рисовала в кабинете директора!

— А почему двойка по чтению? — удивлялся папа, поправляя очки на носу.

Папа был серьёзным, аккуратным человеком, который любил порядок и книги. Он всегда надеялся, что его дочь тоже полюбит учёбу.

— Ты что, не умеешь читать?

— Умею, но мне не интересно! Я люблю смотреть кино, а не читать! — отвечала Дильфуза. — А меня заставляли пересказать историю о Чебурашке и Крокодиле Гене. Лучше бы спросили про мертвецов и вампиров! Я о них больше знаю!

— Какой кошмар! — восклицали родители. — Нам стыдно брать в руки такой дневник! Это позор — иметь такой дневник!

И однажды сам Дневник не выдержал.

Это был толстенький, уже немного потрёпанный дневник с загнутыми уголками страниц и потёртой обложкой. Когда-то он был ярким и аккуратным, но теперь его страницы были исписаны красными чернилами, двойками и замечаниями. Он словно тяжело вздыхал каждый раз, когда его открывали.

— Хватит! — громко воскликнул он однажды, когда вечером его снова бросили на стол. — Мне надоело быть таким плохим! Меня другие дневники не уважают, потому что я весь в двойках и замечаниях от учительницы! Я ухожу от Дильфузы. Не хочу быть у такой нехорошей школьницы!

— А что ты будешь делать? — спросили его тетради и учебники.

Они тоже выглядели несчастными: страницы у них были порваны, уголки загнуты, некоторые листы выдраны, а на обложках — пятна и каракули. Дильфуза иногда использовала тетради, чтобы прихлопнуть муху, или вырывала страницы просто так, от скуки.

— Я уйду! — воскликнул Дневник. — Найду хорошую ученицу и буду у неё жить. Я хочу, чтобы на моих страницах были только пятёрки и четвёрки!

И ночью, когда город укутался в тишину, а в окнах домов гасли последние огоньки, наступило время, когда даже самые беспокойные вещи засыпают. За стеклом тихо шуршал ветер, где-то далеко лениво тявкала собака, а луна заглядывала в комнату Дильфузы, освещая её беспорядок бледным светом. Девочка спала, раскинувшись поперёк кровати, одеяло съехало на пол, а рядом валялись тетради и портфель.

И в эту тихую ночь Дневник не выдержал. Он осторожно приподнялся, тихонько шурша страницами, будто боялся разбудить кого-нибудь, и медленно выбрался из портфеля. Он оглянулся, словно прощаясь, и, набравшись решимости, пополз к окну. Подоконник оказался высоким, но он подтянулся, зацепился уголком обложки и, с усилием перевалившись, оказался снаружи.

Ему пришлось вылезти из окна и спуститься вниз по водосточной трубе. Он скользил, цепляясь страницами, иногда чуть не срывался, но всё-таки добрался до земли. Сердце его колотилось — если бы у дневников было сердце.

Но едва он очутился на улице, как из темноты раздалось зловещее шуршание. Из-за мусорных баков, из-под скамеек, из тени деревьев появились кошки. Их глаза светились в темноте, а шерсть топорщилась. Вокруг Дневника образовалось кольцо.

Вперёд вышел самый главный кот по имени Задира. Это был большой, жилистый кот с порванным ухом, длинными усами и шрамом, пересекающим морду. Один его глаз был прикрыт чёрной повязкой, а второй — жёлтый, холодный — смотрел так, что становилось не по себе. Его шерсть была взъерошенной, а движения — уверенными и наглыми. От него веяло опасностью.

Задира был известным в городе хулиганом. Он гонял птиц с деревьев, разорял гнёзда, ловил рыбок в пруду, а иногда даже дразнил и кусал собак. Причём не простых, а самых злых — и те, поджав хвосты, старались обходить его стороной. Говорили, что даже одна огромная дворовая собака, которой боялись все, мечтала никогда не встретиться с этим котом.

Задира одевался, как морской пират. На нём были старые, потрёпанные ботфорты, полосатая тельняшка, а на голове — широкополая шляпа, слегка перекошенная набок. За поясом торчал маленький, но острый кинжал, а рядом болтался старинный пистолет. Он важно попыхивал трубкой, из которой лениво поднимался дым, и время от времени щурился, чтобы выглядеть ещё страшнее.