Алая заря

— Скорее, Кастор! Ты отстаешь! — крикнул Келер.

Я возвёл взор кверху, глядя на Кастора, аккуратно спускавшегося вниз. На его лбу выступил пот, и я улыбнулся. Несмотря на то, что он был матросом и нередко лазил на мачту, он не жаловал высоту, но ради приключений готов был побороть свой страх. Наконец, я спрыгнул на кровлю монастыря и вновь посмотрел вверх, заметив разгневанного монаха, выглянувшего в одно из узких окон. Он пребывал в ярости. Его руки сжимались в кулаки, а глаза метали гневные стрелы.

— Вот я вам задам! Только попадитесь мне! — грозился он.

Кастор в конце концов спрыгнул на крышу, и мы моментально помчались по ней, крича и хохоча. Келер знал все входы и выходы. Он никогда не сидел спокойно, изучая каждый уголок в любом городе. И как он всё успевал, я не ведаю. Но меня восхищала его смелость и ловкость. Он был настоящим заводилой, который всегда знал, как поднять нам настроение.

Вернувшись в порт, мы сразу приступили к погрузке товара, который должны были доставить обратно в Шаудэн. Капитан встретил нас недовольным взглядом, но ничего не сказал, чем вызвал восхищение у Келера. Он любил такие непредсказуемые ситуации, когда всё висело на волоске. До вечера в его глазах блестел азарт и желание что-то ещё натворить.

Мы быстро погрузили тюки на судно и направились в камбуз. На корабле было весело: матросы распевали песни, играли в кости и постоянно шутили. Риц рассказывал о своих путешествиях до того, как попал на «Фелицию», приукрашивая действительность, но мы всё равно внимали ему с замиранием сердца. Келер в своей манере вставлял забавные комментарии, и мы дружно хохотали.

Порт Блеввера был не просто гаванью, а местом, где время текло по-своему, подчиняясь неспешным правилам моря. Три дня стоянки — обычное дело для «Фелиции», и эти дни несли в себе особую ауру предвкушения, свободы от повседневных обязанностей и лёгкого, расслабляющего сна. Капитан уходил на берег, оставляя команду наедине с шумом прибоя и собственными мыслями. Куда он направлялся, никому не было известно, кроме боцмана и лоцмана — хранителей корабельных тайн.

Впрочем, никто не спешил расспрашивать их. Отсутствие капитана снимало тяжесть дисциплины, и сами Риц и Скаур позволяли себе вечерами отдыхать от своих занятий и пить эль со старичками в портовой корчме.

Я, в свою очередь, отыскал укрытие от знойного солнца в камбузе, где Филото властвовал над своим царством котелков и сковородок. Он был не только превосходным поваром, но и замечательным рассказчиком, увлекая меня в мир повествований о своей юности, проведённой при императорском дворе.

Выяснилось, что этот любезный человек служил при императоре и готовил для него самые изысканные яства, названия которых я даже не мог выговорить.

— Однажды император попросил мясной пудинг, — заговорщически сказал Филото, отрезая рыбью голову. — Сварил я густую овсяную кашу с мясом, обязательно на мясном бульоне, а затем добавил к ней хлебные крошки, орехи, мёд и чернослив.

— Звучит отвратительно, — скривился я.

— Ты просто не разбираешься в деликатесах, юноша, — приподнял брови Филото.

— Может быть, но звучит это неаппетитно, — я оперся локтями о стол. — И что потом? Ему понравилось?

— Нет, — пожал плечами Филото. — Он сказал, что пудинг слишком сладкий.

Я улыбнулся, глядя, как он сдерживает смех.

— Правда? — засмеялся я.

— Правда, — Филото отрезал рыбий хвост, откидывая его в ведро. — Так я и попал на «Фелицию».

Мы засмеялись, и я стал изображать Филото, готовящего пудинг для императора. Не заметив, как Скаур спустился в камбуз.

— Дурака валяете?

Филото сразу посерьезнел, продолжая чистить рыбу. А я уставился на лоцмана, подходящего к нам. Скаур посмотрел на меня с нескрываемой насмешкой, затем взял со стола дольку морковки, предназначенную для рыбной похлёбки, и закинул её в рот, не отрывая от меня взгляда.

— Пошли, шкет. Дело есть, — сказал он твёрдым, но не лишённым доброты голосом.

— Для меня? — вырвалось у меня.

Зная, что лоцман не тратил время на пустые разговоры, я был в предвкушении какого-то увлекательного занятия. С трепетом я вскочил с табурета и наспех вытер ладони о парусиновые штаны, готовясь к чему-то интересному.

— Для тебя. За мной шагом марш! — лоцман быстро закинул в рот ещё одну дольку морковки и направился к выходу из камбуза. Я, распираемый радостью и предвкушением, помчался за ним, стараясь не отставать.

Когда мы поднялись наверх, Скаур остановился на палубе, а я, объятый волнением, поравнялся с ним и уставился на его серьёзное лицо.

— Хочешь всю жизнь чистить картофель и пахнуть рыбой? — осведомился он, скользнув по мне взглядом и продолжая шагать.

— Нет, — мотнул головой я.

— Тогда не теряй своё время попусту. Настоящие мужики стоят у штурвала, мальчишка. Остальные пусть драят палубу и отсекают рыбам головы, — продолжил Скаур.

— Приготовление пищи — тоже важный процесс. Разве не так? — выпалил я, непроизвольно отстаивая Филото.

— Так, — остановился Скаур, обернувшись ко мне, — но жизнь наверху куда увлекательнее. Рискованнее! Азартнее!

Скаур стремительно взбежал по лестнице и приблизился к штурвалу, возложив на него ладонь, словно прикасаясь к телу обожаемой женщины.

— Отныне ты станешь заниматься мужскими обязанностями, шкет, — произнёс он, глубоко веря в то, что я с этим справлюсь.

Признаться откровенно, моему восторгу не было предела. Я, разумеется, не считал работу кока плохой, но у штурвала постоять мечтал любой, кто хоть раз плавал на судне.

***

Когда «Фелиция» на полных парусах мчалась во второй пункт разгрузки, я, счастливый до глубины души, стоял у штурвала вместе со Скауром, который время от времени корректировал направление и давал мне чёткие инструкции. Я продолжал впитывать в себя все, что мне говорили, проводя дни и ночи за чтением книг в капитанской каюте. Рамос видел во мне стремление к знаниям и поощрял мое усердие, и мне даже показалось, что он гордился мною. Скаур часто оставлял меня за штурвалом в хорошую погоду, а мои друзья, Келер и Кастор, подбадривали меня веселыми шутками, делая жизнь на корабле ярче.

Возвращение в Шаудэн, после месячного плавания, было для меня переплетено радостью и глубокой печалью. Мне было поистине страшно вернуться в родные пенаты. И когда «Фелиция» встала на якорь, я не решился даже выйти на палубу, сидя на своей койке в кубрике среди остальных матросов. Мои мысли вновь переполнялись воспоминаниями о счастливом детстве, проведенном в этом угрюмом портовом городе, смешанными с пережитым ужасом.

Келер попробовал избавить меня от душевных страданий, но я был непреклонен.

— Адам, пойдём прогуляемся. Это же Шаудэн, город веселья и распутства! — рассмеялся он.

— Нет. Я пережду здесь.

Кастор бросил на меня сочувственный взгляд, а затем последовал за Келером на палубу.

Я остался один, погружённый в свои мысли. Только теперь я не прятался в трюме, а был полноценным членом команды, но я всё равно ощущал одиночество. В глубине души мне хотелось выбежать на палубу, спуститься по трапу и помчаться по мостовой к нашему дому. Ворваться туда с улыбкой на лице, встретиться с родителями, обнять и поцеловать маму, папу, сестренку, увидеть счастливые глаза Бетти. Но всех их больше нет!

Люди, которые ходят по улицам этого города, живут, радуются жизни, уходят в море и возвращаются, все они видят своих родных живыми! А я — нет. Я впервые в жизни испытал гнев, как будто какая-то неведомая сила разгоралась во мне. Я чувствовал, как закипает злость, как моя кровь бурлит. Клянусь, я не желал им добра.

Признаюсь честно, я хотел, чтобы те, кто лишил меня счастья, испытали то же самое. Шаудэн, город, который когда-то был для меня символом радости и любви, теперь стал символом горя и отчаяния.

Команда разгружала товар. Никто меня не тревожил, и я даже немного расслабился. Вечером, когда солнце начинало свой медленный спуск за горизонт, я всё-таки вышел на палубу, чтобы вдохнуть свежий воздух и взглянуть на город с новой, непривычной для себя стороны.

Я покидал этот город слезливым мальчишкой, дрожащим от каждого шороха и прячущимся в трюме корабля. Теперь же я вернулся, смирившийся с реальностью и ставший сильнее. С высоты палубы я видел пьяниц, толпившихся у корчмы, рыбаков, спящих в ворохе сетей на берегу, и женщин, ведущих развратный образ жизни, о которых мне рассказывали многочисленные истории Кастор и Келер. Их жизни казались мне полными несчастий и вызывали чувство жалости, смешанное с отвращением.

Мы провели в порту Шаудэна несколько дней, но никто не явился на проверку. Это создавало иллюзию того, что ничего и не было, что всё это — кошмарный сон. «Может быть, я и сейчас сплю?» — думал я, ожидая, что нежная рука моей матери коснётся моего лица, и я проснусь, стряхнув с себя этот ужас…

***

Своё девятое, десятое и одиннадцатое день рождения я встретил на борту «Фелиции», как всегда в полном одиночестве, так как никому не сказал о нём. Держать этот секрет было тяжело. Мне, как и любому ребёнку, хотелось праздника, веселья, но я заключил с собой договор — забыть о своём дне рождения, перестать считать дни до встречи с вампиром, который какое-то время не давал мне покоя. Я хотел стереть эту страшную дату из своей памяти и жить спокойно.

Так пронеслись мои 12-й, 13-й, 14-й и 15-й дни рождения. Я неоднократно поддавался вопросам со стороны ставшей мне за это время близкой команды о том, отчего я не отмечаю своё совершеннолетие, но я всегда уклонялся от ответа. В итоге они отстали, приняв моё молчание как факт.

К 16 годам моё тело не только вытянулось, но и начало приобретать более заметную мускулатуру. Постоянные физические нагрузки делали мои плечи шире, тело стало более рельефным. Я начал замечать, что моя внешность меняется, и девушки, которые часто встречались мне в бесчисленных портах, которые посещал наш корабль, всё чаще обращали на меня внимание.

Я рос замкнутым, спокойным и рассудительным, принимал активное участие во всех физических нагрузках в общем и целом, помогал везде и всюду. А к концу дня уставал так, что валился с ног и тут же погружался в крепкий сон. Мои будни были размеренными, и я с уверенностью могу заявить, что я был по-настоящему счастлив.

Скаур уже смело оставлял меня у штурвала. Он мог просто удалиться в камбуз и подняться на палубу к вечеру, и всё это время «Фелиция» была предоставлена мне и я наслаждался нашей свободой. Рамос вставал за штурвал лишь в ненастье, когда требовался его бесценный опыт. Совместно с боцманом и шкипером они составляли превосходную команду против сокрушающих волн.

Однажды мы угодили в ужасный шторм. Тогда, стиснув кулаки, я ждал встречи с Люцием, подозревая, что он нарушил условия сделки. Но вампир не явился — это был обычный шторм.

Спустя год, когда мне исполнилось семнадцать лет, я уже позабыл о его существовании. Мои сновидения были наполнены всякой ерундой, а мозг был занят совершенно иными мыслями и желаниями.

Мы уже пятый день торчали в порту проклятого Шаудэна. Нам пришлось экстренно вернуться обратно из-за шторма, который повредил грот-мачту, и мы весь день лазили по вантам, чтобы устранить повреждения. Сильно пострадал не только корабль, но и наши нервы. Шторм унёс жизнь одного из матросов. Смерть наступила мгновенно. На моих глазах порывистый ветер сорвал его с марса и через несколько минут бедолага оказался в бездне. Поиски были бесполезны. Нас отнесло на значительное расстояние от места происшествия, вынуждая вернуться в порт. Гибель людей каждый раз очень сильно влияла на всю команду. Мы почтили память погибшего и приступили к своей повседневной работе.

Сильный дождь уже изрядно надоел. Настроение было скверным. Люди озлоблены и немногословны. Даже Келер, обычно весёлый, ходил угрюмый, делая вид, что сильно занят. К вечеру утомлённые матросы в количестве шести человек отправились в бордель. Среди них был и Келер, который позвал меня с собой познать радости плотских утех. Я с иронией посмотрел на него, посоветовав быть осторожным с подобными увлечениями в таких местах.

Дождь наконец утих, и я спустился к причалу, чтобы побродить вдоль берега. За всё это время я так и не осмелился отправиться в город и взглянуть на свой дом. Казалось, он навсегда пропал из моих мыслей, стёрся из памяти, как краски с полотна, оставленного под проливным дождем. Но порой я подолгу стоял на палубе, вглядываясь вдаль и воображая, что где-то там он всё ещё существует в целости и сохранности, и там меня ждут мои близкие.

— Тебя не привлекают девушки?

Чей-то мелодичный голос нагло вторгся в мои мысли и привлёк моё внимание.

Я обернулся и увидел изящную женскую фигуру, прислонившуюся плечом к стене покосившегося амбара. Мужские брюки и рубашка смотрелись на ней нелепо, но даже они не могли скрыть её прекрасную фигуру и соблазнительные изгибы. Я застыл, глядя на восхитительный силуэт незнакомки.

— Ты что, немой? — усмехнулась она, сочно жуя яблоко.

— Не твой, — бросил я.

Девушка рассмеялась, прикрыв рот тыльной стороной ладони. На моём лице не дрогнул ни один мускул.

— А ты милый, — улыбнулась она. — И явно не глухой тоже.

— Я тебя прекрасно слышу, — ответил я, засовывая руки в карманы. — Почему ты сделала такой вывод?

— Все отправились в бордель. И это неудивительно. А ты не пошёл, и это странно, — медленно произнесла она, усаживаясь на бочку подальше от стены амбара.

Я не принял во внимание её ироничный тон. Мне очень хотелось увидеть её лицо. Я сделал несколько уверенных шагов в её сторону и прищурил глаза, всматриваясь в слабо освещенный лик незнакомки.

— Ты странный, — она доела яблоко и бросила огрызок в воду.

— Мы знакомы? — спросил я, обращая внимание на вьющиеся волосы, развевающиеся на ветру.

— Нет, я не знакомлюсь с чудаками.

Она слезла с бочки и прошла мимо меня дальше по берегу.

— Не заводишь знакомств с чудаками, а сама с лёгкостью заговорила со мной, — усмехнулся я, глядя, как она уходит.

— Просто хотела, чтобы ты об этом знал, — ответила она.

— Назови своё имя! — крикнул я.

— Нет, — громко ответила она.

— Нет? — Я всё ещё стоял на месте.

— Нет, — она обернулась, видимо, для того чтобы посмотреть, иду ли я за ней.

С улыбкой на лице я проводил её взглядом, развернулся и пошёл обратно на корабль, ощущая на своей спине её изумлённый взгляд. Поднимаясь по трапу, я заметил Рица, который жевал сушёную рыбу, бросая шкурки в воду. Он посмотрел на меня своим хитрым прищуром и улыбнулся. Я нахмурился, уже понимая, о чём пойдёт речь.

— Я стал невольным свидетелем того, как ты упустил шанс «загнать свой корабль в бухту».

— Я не понимаю, о чём ты, — я попытался избежать этой темы.

— Всё ты понимаешь, остолоп, — протянул Риц, — она хотела, чтобы ты пошёл за ней, но ты… не пошёл.

— Как думаешь, — перебил я его, — долго ещё здесь торчать будем?

— Не знаю, — он пожал плечами. — Надеюсь, уже завтра поднимем паруса. Мне тоже надоело просиживать штаны в этом проклятом городишке.

— Рамос что-нибудь говорил? — спросил я, не сводя с него взгляда.

— Нет, — ответил Риц, ковыряясь в зубах рыбьей косточкой.

Он кинул в воду остатки рыбы и продолжил ковыряться в зубах. Я хлопнул по планширю ладонью и ещё раз бросил взгляд в сторону берега, где повстречал очаровательную незнакомку.

— Ладно, пойду отдохну.

Спустившись в кубрик, я прошёл к своей койке, присел на край, снял рубашку и повалился на бок, сомкнув веки. Невзирая на дождливую погоду, в кубрике стояла духота. Мне не спалось. Половину ночи я размышлял о той девушке и её фигуре, а вторую — о доме. Всякий раз, когда я являлся в Шаудэн, я думал об этом. Хотелось скорее уплыть из этого проклятого города и забыть его навсегда.

Утро началось с грохочущего стука. Палуба судна гудела от криков и топота ног. Я вскочил с койки, на ходу натягивая рубашку, и помчался наверх. Солнце уже вовсю припекало матросам головы, а боцман Риц командовал погрузкой. Я понял, что проспал.

— Адам, быстро на подмогу! Через час отплываем! — крикнул боцман, и я помчался на пирс, где матросы разгружали тюки с телег.

— Выспался? — усмехнулся Келер. — Развлекался я, а ты отсыпаешься. Странное дело, брат!

— Прости, — пробормотал я, хватая мешок с зерном, и, взвалив его себе на плечи, понёс его в трюм.

Час ушёл на погрузку, несколько минут на сборы и подсчёт всего, и, наконец, через полтора часа мы отчалили от порта. Уставшие, но довольные, мы глядели на удаляющиеся берега, чувствуя облегчение от того, что мы снова уходим в море, подальше от суеты и рутины Шаудэна.

К полудню ветер вздымал паруса, и «Фелиция» резво скользила по волнам. Наши постоянные спутники, дельфины, резвились у кормы, приветствуя нас забавными прыжками, и я улыбался, не ведая, что этот день завершится для нас печально.

К вечеру ветер усилился, волны вздымались, с грохотом обрушиваясь на палубу. Нам пришлось спустить грот и травить шкоты фока и кливера, чтобы хоть как-то удержать корабль на плаву. Все мы, привыкшие к капризам погоды, действовали слаженно, и бороться со штормом для нас было не в первой, но я каждый раз отчетливо видел страх в глазах некоторых мужчин. Всё потому, что им было что терять там, на суше, в отличие от меня, у которого за душой были только они и это судно.

Мы не сразу заметили, как пиратский корабль сел нам на хвост. Ни флага, ни опознавательных знаков видно не было. Судно двигалось быстро, словно акула, преследующая свою жертву. Мы, повинуясь инстинкту, заняли боевые позиции, готовясь к худшему.

Я прекрасно осознавал, что в случае нападения пиратов нам с ними не справиться. «Фелиция» была обычным торговым судном, а их галеоны — настоящие морские волки, напичканные пушками и укомплектованные вооружёнными до зубов матросами.

Рамос несколько минут вглядывался в подзорную трубу, прежде чем отдать приказ:

— Поднять паруса! Постараемся оторваться от них. Фелиция, легче в разы. У нас есть преимущество, — добавил он, обращаясь к лоцману.

Я с волнением наблюдал, как наш фрегат начал стремительно набирать скорость. Корабль, преследующий нас, вышел на линию обзора, и Рамос с тревогой подтвердил, что это пиратский галеон. Я не сомневался, что мы оторвёмся от преследования. Несмотря на внушительность, галеон явно уступал нам в манёвренности и скорости.

— Нужна ещё скорость, — сказал Рамос, не отрывая глаз от горизонта.

— Сбросить бочки и ядра! — крикнул Скаур.

— Облегчить корабль от носа до кормы! Сбросить бочки и ядра, — повторил боцман, передавая приказ команде. У нас имелось три пушки, но, насколько мне известно, стреляли из них всего несколько раз. Я поспешил на выручку остальным, и мы принялись перебрасывать за борт бочонки, наполненные питьевой водой, и тяжёлые ядра.

Не хотелось расставаться с пресной водой, но у нас не было выбора. «Фелицию» нужно было вывести на полную мощность.

— Как думаешь, догонят? — спросил кто-то из матросов у Келера.

— Не догонят. Но расслабляться не стоит. Такие, как они, не любят, когда их оставляют в дураках. Смекаешь? — подбоченился Келер, бросая прищуренный взгляд на горизонт. Мы увидели, как галеон замедлил ход и значительно отстал. Гракк, сидевший на марсе, просигналил о том, что преследователь прекратил погоню.

Мы с облегчением вздохнули, а я даже позволил себе улыбнуться. Впервые за все время я повстречал, хоть и не так близко, но все же грозу морей. Это было напряженно и крайне интересно. Вечером я пожалел о своих мыслях, когда «Фелиция» угодила в штиль. Позабыв об опасности, мы расслабились и отправились отдыхать, оставив на марсе пару матросов и дремлющего на палубе боцмана.

Сон, такой же густой и тёмный, как ночь, окутал палубу. Длинный день, полный палящего солнца, борьбы с штормовым ветром и напряжения от преследования, вымотал даже самых стойких матросов. Усталые люди, привыкшие к качке и неудобствам, нашли покой на узких койках, под мерцание тусклого фонаря. Тишину нарушало лишь размеренное дыхание спящих да тихое поскрипывание корабельных конструкций.

Не спал только Скаур, но по воле судьбы он в этот момент был в камбузе. Странное чувство тревоги заставило мои глаза открыться. Слух у меня был отменным. Вообще, я заметил, что с возрастом мои чувства обострились, и сил становилось всё больше. Я слышал каждый шорох, каждый вздох моряков, каждый всплеск волн о борт. Мой нос безошибочно определял малейшие изменения в запахе соленого воздуха, а глаза видели в темноте не хуже, чем у животного.

Именно поэтому я почувствовал беду раньше всех. Необъяснимое чувство тревоги заставило меня насторожиться. Я приподнял голову и посмотрел на лоцмана, который сидел на своей койке, освещенный мерцающим огнем свечи. Его лицо выражало крайнюю сосредоточенность, он будто тоже прислушивался к чему-то.

И тут раздался оглушительный грохот, от которого задрожал весь корабль. За ним последовал второй, ещё более мощный удар, и ещё один, от которого «Фелиция» круто качнулась на левый борт, сбросив нас с коек на пол.

В следующий миг камбуз наполнился испуганными воплями матросов. Скаур, сильный и проворный, как пантера, вскочил на ноги и ухватился за мушкет.

— Пушки! — прохрипел старый Гракк, поднимаясь с пола.

— Свистать всех наверх! — скомандовал лоцман, надевая свой потрепанный мундир, застегивая портупею с ножнами для сабли.

— Нагнали все-таки, — пробормотал Келер, всё ещё бледный от испуга. — Ну, сейчас начнётся…

Его слова буквально утонули в оглушительном грохоте, от которого задрожали переборки. Новый залп пробил огромную дыру в борту «Фелиции», чуть выше уровня камбуза. Сквозь дыру ворвались брызги морской пены.

Мы, преодолевая испуг, схватили сабли и выскочили на палубу. Там уже происходило нечто немыслимое. Матросы метались, словно безумные, стараясь привести в боевую готовность наши убогие пушки, которые по сравнению с вооружением напавшего на нас галеона смотрелись просто жалко. Ядра и цепные книппели сыпались на нас, как град, круша борта, разрывая паруса и превращая «Фелицию» в решето.

Корабль, будто живой, стонал и содрогался под градом пушечных выстрелов. Я видел, как один из книппелей перебил грот-стеньгу, и вершина мачты с треском рухнула вниз, повиснув на вантах. Палуба была залита кровью раненых. Везде валялись обломки дерева и снастей.

Наконец вражеские орудия смолкли, и сквозь дым порохового угара мы увидели его — огромный галеон, преследовавший нас днем. Он нависал над «Фелицией», грозя сокрушить нас одним только видом.

Многочисленные факелы озарили палубу противника, и я обратил внимание на особенности галеона. Это было великолепное судно, соединяющее в себе немыслимую мощь и грацию. Его мачты были высокими и сильными, а паруса — широкими и прочными, способными поймать любой ветер. Его борта были усеяны пушками, из которых вырывалось пламя и смерть. Корпус корабля был окрашен в чёрный цвет, покрыт морской пеной и копотью от огня боев. На мачтах красовались чёрные флаги с черепом и перекрещенными костями, напоминая о безжалостной участи тех, кто решится угрожать пиратам.

Команда галеона была не менее внушительной. Неотесанные поджарые матросы с татуировками и обветренными лицами с ехидством смотрели на нас, готовясь к любому исходу. Каждый из них был воплощением воли и беспечности, готовый в любой миг броситься в бой за своего капитана и добычу. Их тела были закалены в битвах и морских штормах, а глаза искрились решимостью и дерзостью.

«Фелиция» попала в ловушку, увесистые заржавевшие абордажные кошки впились в её планширь, и судно стремительно потащило прямо к галеону. Воздух прорезал отчаянный крик боцмана:

— Берут на абордаж!

Сердце моё пропустило удар, реальность исказилась, оглушая меня гоготом противника и предчувствием жестокой смертельной схватки. Это была моя первая битва, если не считать потасовки с хмельными наглецами в гавани, но там я обходился кулаками, а здесь палили из мушкетов и размахивали саблями.