Алая заря

Было ещё кое-что, я чувствовал в себе невероятную силу и быстроту. Мои чувства обострились, а раны заживали с невероятной скоростью. Я всегда чувствовал себя… иным. И эти ощущения пугают меня больше, чем преследование разгневанных жителей.

Лишь сейчас я осознавал, почему наша жизнь так поразительно отличалась от жизни обычных людей. Только сейчас я начал догадываться о причине столь тайной жизни отца… Как объяснить своему сыну, что его отец не употребляет обычную пищу, а питается исключительно кровью?

Темнота трюма окутывала меня, когда я проснулся от протяжного свиста городского стражника. К моему удивлению, вещи, которые я прижимал к себе ночью, успели немного подсохнуть. Чувствовалось, что на улице происходило что-то неладное, и это явно было связано со мной.

Пронзительный свист разбудил Рица, дремлющего на полу корабля рядом с бочками наполненными пресной водой.

— Что опять? — проворчал он, хмуро нахлобучивая на голову треуголку.

Матросы уже вернулись на корабль и лениво слонялись по палубе, предвкушая скорое отплытие.

— Чего они носятся, как угорелые? — хмыкнул Келер, наблюдая за суетой гвардейцев, торопливо обыскивающих причал.

— Ищут кого-то, — зевнул Гракк.

— Надеюсь, не меня, — усмехнулся Кастор, подходя к товарищам.

Гракк окинул Кастора презрительным взглядом.

— Да сдался ты им, пресноводный моллюск.

Императорская гвардия рыскала по всему порту, не пропуская ни одного угла, ни одной забегаловки, ни одного судна, будь то утлое корытце или величественный галеон.

Когда трое гвардейцев приблизились к «Фелиции», матросы, сглотнув комок в горле, принялись судорожно припоминать, не натворили ли они ночью чего-нибудь предосудительного.

— Именем Его Императорского Величества мы имеем право обыскать этот корабль в связи с подозрением в укрытии врага короны! — громко заявил один из солдат.

Тяжёлые шаги Рамоса, подобно раскату грома, прогремели по палубе. Матросы, ощутив приближение капитана, расступились, словно волны перед Моисеем. Как только капитан миновал их, они снова сомкнулись, образуя живую стену.

Рамос, статный и суровый мужчина с седой бородой, остановился на краю трапа, свысока взирая на небольшую группу солдат императорской гвардии. Его взгляд был пронзительным и холодным, как северный ветер.

— Документы прежде предъявите, — пробасил он, опираясь одной ногой на первую ступеньку трапа.

Один из гвардейцев, молодой человек с суровым, сосредоточенным выражением лица, шагнул вперёд, прошёл по трапу и остановился перед капитаном. Он выдержал краткое молчание, давая понять, что не боится его делового вида и грозного тона. Затем, достав из-за пазухи свёрнутый в трубочку пергамент, он протянул его капитану.

— Тут всё написано. Ознакомьтесь, — произнес гвардеец, стараясь сохранять спокойствие.

Рамос, не спеша, взял бумагу, развернул её и пробежался глазами по строкам, написанным изящным каллиграфическим почерком. Капитан был известен умением читать людей не хуже, чем рукописи. Этот офицер — всего лишь пешка в этой игре, а настоящие решения принимаются в недрах дворца.

Когда взор Рамоса скользнул на подпись императора, он с явным отвращением возвёл тяжёлый взгляд на гвардейца. Желая прочесть в его глазах то, чего не смог найти в бумагах. Офицер не дрогнул, его лик остался безучастным, выражая только беспрекословную власть.

Рамос свернул пергамент в прежний вид и, бросив последний взгляд на мужчину, произнёс:

— Ну, что ж, прошу на борт.

Офицер, не медля, позвал своих солдат. Капитан уступил им дорогу, и его взгляд встретился со взглядом лоцмана Скаура, который понял капитана без слов и тут же направился вслед за гвардейцами, приступившими к осмотру палубы.

— Сюрпризов не будет? — спросил Рамос, обращаясь к боцману. Риц смачно сплюнул за борт и подбоченился, с прищуром глядя на гвардейцев.

— Не будет, если они в доковые расписки не полезут, — ответил он грубоватым голосом.

— Значит, будем импровизировать, — заключил Рамос, извлекая свою трубку. Он наполнил чашу табаком и поджёг его, с любопытством наблюдая за действиями гвардейцев. Его лицо оставалось безмятежным, но в глазах читалось некоторое недовольство.

Стуки грубых ботинок на палубе, эхом отражавшиеся в моём укрытии, были отчётливыми и пугающими до чёртиков. Каждая секунда казалась вечностью. Я слышал голоса людей, но не понимал ни слова из обрывочных фраз, доносившихся сверху.

Корабль, по-видимому, обыскивали. Случилось то, о чём я всё это время беспокоился. Чувство страха снова вернулось ко мне. Я огляделся в поисках чего-нибудь, чем можно было бы прикрыться, но не нашёл ничего, кроме старой рыболовной сети.

Прошло мучительных полтора часа до того, как свет утреннего солнца пробился через открывающийся люк и заставил меня вздрогнуть. Я почувствовал, как холодный пот скользнул по спине.

Первым спустился мужчина со шрамом на щеке. Его поношенный мундир напоминал военную форму, но был весьма старым. Он нёс масляную лампу, свет которой танцевал по стенам трюма, отбрасывая длинные, чудовищные тени. За ним спустился императорский гвардеец, форму которого я знал хорошо — отец рассказывал мне о войсках императорской армии. За ним следовал ещё один гвардеец и человек солидного вида с седой бородой и перстнями на пальцах. Скорее всего, это был капитан «Фелиции». Не иначе.

Они передвигались неспешно, их шаги отдавались глухим эхом в моих ушах. Мужчина со шрамом остановился, не доходя до меня метров на пять, его потускневший взгляд сканировал трюм. Гвардейцы с ожесточением приступили к осмотру, их движения были резкими и точными, как у хищников. Я вжался в сильно пахнущую рыболовную сеть, склонив голову на колени.

Свет от лампы блеснул в метре от меня, и я зажмурился, готовый к финалу. Стук сапог человека со шрамом прозвучал совсем рядом. Я выжидал. Моё дыхание замерло, тело окоченело, чувства затуманились от тревоги. Что меня ожидает впереди? Виселица? Неужели моя жизнь настолько ненавистна этим людям, что сам император отдал приказ меня найти?

Когда они подошли к моему углу, я открыл веки, чтобы взглянуть опасности в лицо, и мой взор столкнулся с пристальным взглядом капитана. Я непроизвольно ощутил надежду. Его тёмные глаза, как глубокие колодцы, наполненные непостижимым спокойствием, не сдвигались с моего лица. Я узрел в нем мудрость и понимание, и, быть может, даже сострадание.

Гвардейцы, словно хищники, обнюхивали каждый уголок трюма, проверяя каждую бочку и каждую щель. Их начищенные мундиры и блестящие от полировки сапоги казались издевательски чистыми на фоне грязи и запаха трюма. Их лица, застывшие в масках бесстрастности, выражали лишь одно — жажду найти и наказать.

Внезапно один из гвардейцев направился в мою сторону, но вдруг остановился перед мужчиной со шрамом, который стоял у него на пути.

— Дезертир? — прорычал гвардеец, заглядывая в глаза человеку со шрамом.

— Ветеран, — твёрдо откликнулся тот. Он был высокого роста и глядел на гвардейца так, будто тот являлся котёнком, посмевшим укусить своего владельца за палец.

Гвардеец поджал губы, кивнул и стал приближаться ко мне. Однако дорогу ему перегородил капитан.

— Долго ещё будете тут рыскать? У меня товар портится. Сам посмотри, — бросил капитан, откинув крышку ящика с рыбой.

Лёд в ящике уже начал таять, и смрад стоял такой, что не всякий выдержал бы здесь и десяти минут.

Гвардеец уставился на капитана, рискнувшего указывать правосудию, и с гордым видом подошёл так близко, что я уже был готов сдаться. Но капитан встал ко мне спиной, заслонив моё лицо от света лампы.

— А ну-ка предъявите мне документы на ваш груз, — процедил он сквозь зубы.

— Конечно. Они наверху, в рубке, — спокойно ответил Рамос.

Все они неспешно покинули трюм. Я выдохнул от радости, что капитан не выдал меня. Это было первым добром за этот день, и я был безмерно счастлив.

***

Гвардейцы покинули корабль после пары напряжённых часов обыска и проверки документов. Каждая деталь, каждый штамп подвергся скрупулёзному анализу. В итоге несколько тюков с товаром, не соответствующим таможенным правилам, были изъяты, а на часть груза наложен штраф. Тяжёлые мешки были погружены на телегу, отъезжая от «Фелиции», они унесли с собой частичку её благосостояния.

Капитан, глубоко вздохнув, затянулся трубкой, выдыхая терпкий дым и погружаясь в облако спокойствия. Тревога смешалась с неизбежностью, зависая в воздухе густым туманом.

— Надеюсь, это того стоило, — проговорил Скаур, глядя на удаляющиеся доки, когда «Фелиция» отплыла. Рамос, сжимая трубку губами и не глядя на лоцмана, направился в свою каюту.

К полудню «Фелиция», будто воспрявшая от сна, стремительно мчалась по волнам. Юго-западный бриз, взмахнув незримыми крыльями, подгонял её вперёд. Паруса раздувались, как символы нашей надежды, мечты и свободы, и корабль в бешеной гонке с ветром устремлялся вперёд.

В трюме, где я провёл несколько трудных часов, было по-прежнему душно. Запах рыбы и плесени начал меня душить. Я ощущал тошноту и слабость. Моё тело не хотело подчиняться, и я лежал, словно выброшенный на берег дельфин. Хотелось свежего воздуха, домой и чего-нибудь съесть.

На верхней палубе трудились кропотливые пчёлки-матросы. Они проверяли снасти, драили палубу, чинили ветхие части корабля. Их голоса, смех и шум от работы создавали непрерывный поток жизни. Эта мелодия проникала в трюм, напоминая мне, что жизнь всё-таки продолжается.

Мыши в углу пробудились, радуясь свежему зерну. Цепи и канаты колебались в такт движению этого мощного сооружения. Я слушал увлекательную песню, которую запели матросы на верхней палубе, вспоминая о девочке, которая так и не явилась. Возможно, она передумала? Или с ней что-то случилось?

В моём желудке бурлило неутолимое ощущение голода. Я подкрался к ряду тюков, располагавшихся неподалёку от меня. Они были плотно связаны и имели какие-то надписи. Я прощупал каждый, пытаясь определить, что в них находится. Плотная ткань с трудом поддавалась, но я чувствовал разницу между зерном и чем-то мягким.

И тут я почувствовал сладкий запах яблок. Дрожащими руками я ослабил тесьму и просунул ладонь вовнутрь. Отыскав мягкие сушёные дольки, я вытащил пригоршню и с жадностью сунул их в рот, с удовольствием пережёвывая сухофрукты. С таким рвением я выпотрошил приличное число содержимого мешка, пока не ощутил, что у меня раздуло живот. Некоторое время я сидел на полу и думал о своей маме, о её тёплых руках и улыбке. Я вспоминал, как мы играли в салки и громко хохотали, бегая по дому. Как в эти мгновения мой отец выходил из кабинета и присоединялся к нам. Опять слёзы… Я начал рыдать, хотя мой отец однажды сказал, что мужчинам это несвойственно.

Неожиданно, прервав тишину, раздался скрип открывающегося люка. В трюм спустился всё тот же мужчина со шрамом на лице, идущим от лба до подбородка. В тусклом освещении шрам казался ещё более устрашающим, придавая лицу человека угрюмое и суровое выражение.

Я быстро перекатился за тюки, пытаясь укрыться. Сердце билось в груди, а в ушах заложило от испуга. Задержав дыхание, я пытался не выдать своего присутствия. Но мужчина, словно ощутив недоброе, не торопился спускаться, застыв на верхней ступени.

Тишина повисла в воздухе, прерываемая звоном цепей и стуком моего сердца. Я не мог понять, почему он не идёт дальше, почему не слышно шагов. Приподняв голову, я решил проверить, где он, и в тот же миг ощутил, как меня схватили за шиворот.

Меня вздернули вверх, как куклу, и мой взгляд столкнулся с холодным, преисполненным презрения взглядом мужчины со шрамом.

— Подъедаешь припасы, щенок? — проворчал он, его голос был грубым, схожим со скрипом старого корабельного такелажа.

Я молчал, не в состоянии вымолвить ни слова. Горло сдавило петлёй воротника рубашки, и я опасался сделать хоть одно движение, страшась разозлить этого грозного человека.

Лоцман поставил меня на пол, и я тотчас хотел убежать, но он схватил меня за руку и потащил за собой. Когда мы поднялись на палубу, яркое солнце ослепило меня, и я непроизвольно прикрыл глаза, щурясь от боли. Вдобавок ко всему, мне пришлось выслушать издевки матросов.

— Набираем команду? — смеялся один из них.

— Большие нынче крысы развелись!

— Дайте мальчишке ведро и тряпку, пусть приступает к работе! — кричал другой, и все вокруг смеялись, глядя на меня.

Мы подошли к каюте капитана, и лоцман, не постучав, вошёл внутрь, толкая меня перед собой. Я был рад спрятаться от палящего солнца. Мужчина со шрамом развернулся и вышел, грубо хлопнув дверью, оставив меня наедине с капитаном.

Перемена освещения от яркого дневного к тусклому комнатному, опять доставила мне неприятное ощущение. Прищурившись, я пытался привыкнуть к полумраку каюты и поднял взор. Передо мной за столом сидел человек с суровым ликом, покрытым морщинами, и добрыми глазами.

Рамос Кантор внимательно осмотрел меня, будто перед ним стоял редкий экземпляр статуэтки. Затем он погладил свою густую, седую бороду и произнёс:

— Ну, здравствуй, злодей. Видать, знатно ты насолил императору, коль он свою свору на тебя натравил.

— Я всё возмещу, обещаю, — прошептал я, надеясь, что он пощадит меня, почувствует моё отчаяние и готовность отплатить за спасение.

— Что возместишь? — Рамос вскинул брови, утомлённо прислоняясь к спинке кресла.

Он пристально глядел на меня, и в его взгляде, полном одновременно строгости и благодушия, я заметил частичку доброты. Интуиция подсказывала мне, что я попал в руки человека, который не только не выдаст меня преследователям, но и, вероятно, готов помочь мне выжить в этом несправедливом мире.

— Меня зовут Рамос Кантор. Я капитан «Фелиции», — тихим голосом произнёс капитан. — А у тебя есть имя?

— Да, — ответил я, немного смутившись. — Меня зовут Адам.

— Адам, — медленно повторил Рамос. — Ну, рассказывай, Адам, чем ты так не угодил императору?

— Я не знаю, — я пожал плечами.

— Ты не знаешь? — Рамос добродушно улыбнулся. — Половина населения Шаудэна знает, а ты — нет.

— Я правда не знаю, — искренне ответил я.

— Хорошо, — капитан улыбнулся. — Давай по порядку, как ты оказался на корабле?

— Прокрался в трюм под покровом ночи.

Я опять вспомнил о девочке, которая мне сказала, где укрыться, однако вслух о ней ничего не сказал.

— Почему тебе пришлось бежать? Ты явно не бродяга. Твоя одежда сшита из дорогой ткани, обувь без единой дырочки, ухоженные волосы. Кто твой отец?

Перед моими глазами промелькнул образ обеспокоенных глаз отца.

— Мой отец — брокер по морскому страхованию. Вернее, он был им.

Капитан молчал, а я поднял на него взгляд в надежде, что он мне верит. Брови Рамоса сдвинулись к переносице, и он скрестил руки на груди.

— Они пришли, когда мы спали, — продолжил я, и мой голос задрожал, слова давались с трудом. — Вломились в дом, их было много. Они громко кричали, ругались, крушили всё вокруг. А потом… — я запнулся, мой взгляд упал на пол, я не мог произнести то, что меня больше всего пугало.

Пережитое минувшей ночью опять вынудило меня содрогнуться. Я машинально взглянул на свои ладони, покрытые царапинами и ссадинами. Вспомнил падение из окна, боль, как меня связали и бросили в тележку, как везли по тёмной улице. А потом я вспомнил вампира. Его красные глаза и обнажённые клыки будто предостерегали, чтобы я держал рот на замке.

— Что-то ты не договариваешь, Адам, — холодно произнёс капитан. — Я хочу, чтобы ты уяснил кое-что. На этом корабле все подчиняются мне беспрекословно. Любые пакости, непослушание, а тем более враньё, строго наказываются. Ты готов выполнять всё, что я прикажу, и говорить мне всю правду?

Я кивнул, вообще я был готов на всё, лишь бы капитан не высадил меня в ближайшем порту.

— Тогда расскажи всю правду, — потребовал капитан. — Потому что через месяц мы вернёмся обратно в Шаудэн, и я должен быть уверен, что не попаду в неприятности из-за тебя.

Я вновь попытался перебрать в голове события прошлой ночи, но не мог понять, что ещё добавить к своему рассказу, чтобы капитан поверил моим словам. Образ вампира с его красными глазами вновь всплыл в моей памяти, путая мысли и буквально сковывая мой язык.

— Мой папа был морским страховым брокером и… — повторил я, но мои слова прервал напряжённый взгляд капитана. Рамос выпрямился, его движения были резкими, словно он внезапно вспомнил о чём-то очень важном. Он взял со стола свою трубку, достал спичку, подошёл к лампе, зажёг спичку, затем закурил.

Неторопливой походкой капитан вернулся к стулу, усаживаясь на него и с удовольствием делая долгую затяжку. Дым от трубки заполнил комнату, окутывая меня густым, вязким облаком.

— Наверное, ты меня плохо понимаешь в силу своего возраста, но думаю, над этим мы поработаем, — сказал Рамос, и его голос звучал мягче. — Мы поступим так: сегодня мы забудем обо всём, а потом, когда ты будешь готов говорить мне правду, ты всё расскажешь.

— Хорошо, — обрадовался я.

— Ты голоден? — приподнял бровь капитан.

— Мне ужасно хочется пить.

— Ну, разумеется, — усмехнулся Рамос. — Ступай на камбуз, спроси там Филото и скажи, что я велел ему накормить и напоить тебя. Усек?

Я кивнул и выскочил из каюты. Капитан улыбнулся мне вслед, поднося трубку к губам. Когда я вышел, мне снова пришлось столкнуться с ярким солнечным светом, которого мы так тщательно сторонились дома. Приложив ладонь ко лбу, подобно козырьку, я поторопился на камбуз. Теперь я понимаю, отчего моя матушка избегала этих палящих лучей.

На камбузе царила нешуточная суета. Матросы по очереди являлись на обед и сменяли друг друга, потому что пространства в этом отсеке хватало лишь для десятерых. Остальные терпеливо ожидали своей очереди. Никто не обратил на меня внимания, когда я спустился вниз и тихонько встал у трапа.

Матросы шутили на разные темы, смеялись и обсуждали то, чего я не понимал в силу своего возраста. Я прошёл мимо этажерок, заставленных бочками и ящиками. Воздух был насыщен ароматом рыбного супа, смешанного с резким запахом лука и чеснока. Сейчас этот аромат казался мне самым вкусным на свете, и мой желудок отозвался настойчивым урчанием. Пройдя ещё немного, я очутился у стойки для раздачи пищи, за которой стоял здоровенный детина — кок, хозяин кухни. Его некогда белый передник был серым и свидетельствовал о том, как много сил его обладатель вкладывал в готовку.

Я нерешительно подошёл ближе к стоящему ко мне спиной тучному мужчине и попытался заговорить с ним. Но мой тихий голос затерялся в сумятице звуков. Я огляделся вокруг, осматривая помещение и довольно жующих матросов, затем повернулся обратно.

— Простите, я ищу Филото. Это вы? — мне пришлось немного повысить голос.

— А? — громадный человек повернулся, не сразу заметив меня. Он окинул камбуз строгим взором, и его брови удивлённо взмыли вверх, когда его взгляд упал на меня.

— Ты ещё кто такой? — прорычал он.

— Моё имя Адам, — громко ответил я, стараясь перекричать шум. — Не соблаговолите ли вы дать мне немного еды и воды?

— Не припоминаю твоего имени в списке, мальчишка, — отрезал кок, нахмурив брови.

— Капитан послал меня…

— Катись туда, откуда ты появился, — рявкнул кок, не дав мне договорить и отворачиваясь от меня.

Опустив взгляд, я отступил назад, с трудом глотая слюну, вызванную протяжным урчанием моего пустого желудка, затем развернулся и обиженно направился к выходу.

— Постой! — раздался громогласный хохот. Я остановился и обернулся, заметив улыбку на широком лице Филото. Его круглый живот, напоминавший арбуз, трясся от смеха, и повязки на его фартуке натягивались, вот-вот грозя порваться.

— Я пошутил, а тебе следует быть храбрее! — пригрозил мне пальцем Филото. — Иди сюда! Быстрее!

Лицо кока мгновенно переменилось. Из сурового великана он превратился в добродушного человека, улыбка которого не была лишена шарма. Перекинув полотенце через плечо, он, всё ещё посмеиваясь, направился к столу, где стояли большие котлы с едой.

— На вот, отведай нашей морской похлёбки! — произнёс Филото, протягивая мне глубокую миску, заполненную насыщенным душистым супом.

— Спасибо, — прошептал я, принимая миску и садясь на высокий табурет. Я был удивлен перемене его настроения, и ещё больше — вкусом похлёбки, в которой, как выяснилось, имелись крупные куски рыбы. Это был самый вкусный обед за последнее время, и я с удовольствием ел, ощущая, как мой желудок наполняется теплотой и насыщением.

— И не забывай, — сказал Филото, улыбаясь, — на море жизнь течёт быстрее, чем на суше, и здесь нет места робким мальчишкам. Будь отважным, как моряк! — сказал он, протягивая мне миску с макаронами и мясом.

Мои руки уже потянулись к вилке, но тут я остановился и посмотрел Филото в глаза.

— Можно я возьму второе блюдо с собой?

— Конечно, только верни посуду на место, — грозно сказал кок.

Я съел суп за считанные мгновения, неловко слез со стула, взял миску и вилку и направился к выходу из камбуза. Солнце ушло за тучи, и эта погода мне импонировала больше. Я осмотрительно прошёл по палубе, направляясь в каюту капитана.

— Куда это ты так торопишься? — отвлёк меня грубый голос.

Я остановился и взглянул на приближающегося ко мне человека. Он сжимал в ладонях верёвку, и на секунду я припомнил, как меня привязывали к столбу. Я заметил недостаток мизинца на его правой кисти, и ещё его правый глаз был немного мутным. Он подошёл ко мне и усмехнулся, обнажив зубы, покрытые желтизной, я застыл как вкопанный.

— Это надо есть в камбузе, а не таскать по всему кораблю, — кивнул он, указывая на миску.

— Оставь его, Риц, — крикнул Скаур, который стоял за штурвалом. — Парень и так настрадался.

— Это для капитана, — ответил я.

Риц глядел на меня, прожигая взором, а после залился хохотом, стремительно поворачиваясь и смотря на человека со шрамом, стоявшего за штурвалом. Матросы тоже смеялись, а я не понимал, что забавного я сказал? Капитан, должно быть, проголодался. Обед ведь…

— Что смешного? — решительно спросил я, хмурясь.

— Да пустяки. Ступай, шкет, корми капитана. Дело важное! Чем добрее капитан, тем крепче сон матроса.

Опять все разразились смехом, а я нахмурился и пошёл дальше. Дверь в каюту была чуть приоткрыта, вероятно, я не плотно захлопнул её, когда убегал. Заглянув внутрь, я увидел капитана, сидящего за столом, а перед ним стоял человек с моноклем. Выглядел он довольно галантно в сравнении с остальной командой корабля.

Я зашёл в каюту и подошёл к небольшой тумбе, поставив туда миску с макаронами. Они даже не посмотрели в мою сторону, продолжая обсуждать плотницкое дело.

— Кормовой флагшток надо бы подремонтировать, — продолжал говорить плотник. — Грот износился, по хорошему, и его бы заменить.

— Не наглейте, сударь. — Капитан исподлобья взглянул на плотника.

— Ну, хотя бы подлатать, — поправил монокль Фест.

Рамос, сидя за столом, пускал дым из своей трубки, его взор время от времени скользил по мне, стоявшему около тумбы. Я ощутил себя неловко, наблюдая за ними, но все же терпеливо ждал, когда их разговор завершится. Капитан, будто уловив мои мысли, поймал мой взгляд и кивнул головой. Я не мешкая, подошёл к нему и протянул миску с макаронами, а затем вилку. Капитан, не прерывая беседы с плотником, кивнул в знак признательности, приступая к еде.

Не желая мешать их беседе, я тихо отдалился от стола и, забравшись на табурет в углу, начал осматривать убранство каюты. Несмотря на свою тесноту, она была поразительно комфортной. Вдоль стены, по правую руку от входа, размещалась узкая койка, укрытая грубым шерстяным одеялом, которое, казалось, хранит в себе тепло многих морских путешествий. Над койкой на стене висела древняя карта, чьи края пожелтели от времени. На ней алыми и синими чернилами были обозначены невообразимые маршруты. На тумбе в беспорядке лежали старые портреты в рамках, на которых были изображены люди, которых я никогда не видел, но чувствовал, что они близки Рамосу. Наверное, именно они являлись той частью истории, которая сделала Рамоса таким, какой он есть, — добродушным.