Фермер симулятор. Великий голод

— Каких?

— Узнаешь, когда придут, — ответил Иван Петрович и прервал связь.

Он встал из-за стола, потянулся, разминая плечи, и направился к выходу из подвала. Дендроид-страж, замерший у дверей, вопросительно загудел, но Иван Петрович только отмахнулся:

— Пойдем, проветримся. Кажется, у нас сегодня будут гости.

Они вышли на крыльцо. Рассвет уже занимался над Кровавыми полями, окрашивая небо в привычные багряные тона. Туман, поднимавшийся над рекой, стелился по земле густыми, белёсыми клочьями, и в этом тумане, словно призраки, угадывались очертания его владений. Колючая сеть на восточном периметре, восстановленная после последних боев, колыхалась на ветру. Бродячий корень, сытый и довольный, дремал в своей яме у западного края. Золотая пшеница на дальнем поле тихо звенела колосьями, словно пела утреннюю песню.

Всё было как обычно. И в то же время всё изменилось.

Иван Петрович посмотрел на восток — туда, где за холмами лежал Артариум, где люди ели похлебку из ремней и мечтали о нормальной еде, где «Ястребы» зализывали раны и строили планы, где назревало что-то новое — что-то, чего он еще не мог понять. А потом перевел взгляд на Стражу.

— Знаешь, — сказал он задумчиво, — когда-то давно, в совхозе, у нас было собрание. Председатель требовал повысить надои, а доярки жаловались, что кормов не хватает. Я тогда сказал: «Давайте сначала корма наладим, а потом уж с доярок спрашивать». Председатель на меня наорал, сказал, что я торможу прогресс. А через месяц две коровы пали от истощения. И тогда он пришел ко мне — просить помощи. Хотя до этого кричал, что я враг народа.

Страж моргнул. Его глаза — два тусклых, жёлтых пятна — смотрели на хозяина с тем же невозмутимым спокойствием, с каким дерево смотрит на проходящего мимо путника.

— Вот и сейчас, — продолжал Иван Петрович. — Они кричали, что я монстр. Что я тиран. Что я должен быть уничтожен. А теперь идут ко мне просить работы. Не потому, что полюбили. А потому, что жрать охота. И я, старый дурак, наверное, их возьму. Потому что… — он запнулся, подбирая слова. — Потому что я не Архонт. Я не умею морить людей голодом и радоваться. Я умею только одно — работать. И других учить работе.

Он замолчал и долго стоял на крыльце, глядя на восходящее солнце. Потом вздохнул, поправил шляпу и зашагал к восточному периметру.

— Ладно, — бросил он через плечо Стражу. — Пошли готовиться. Гости на пороге.

Часть 2. Делегация

Они появились ближе к полудню.

«Шёпот флоры» донес до Ивана Петровича сигнал тревоги задолго до того, как первые фигуры показались на горизонте. Растения сообщали о большой группе людей — около пятидесяти, может, шестидесяти человек, — двигавшихся по восточной дороге со стороны Артариума. Они шли медленно, неровным шагом, часто останавливаясь для отдыха. Некоторые хромали. Некоторые опирались друг на друга, не в силах идти самостоятельно. Никто из них не был вооружен — это «Шёпот» определил с абсолютной точностью, потому что металл и магия ощущались растениями так же отчетливо, как запах или тепло. Никаких мечей. Никаких посохов. Никаких скрытых кинжалов. Только пустые руки, пустые желудки и — Иван Петрович чувствовал это через корневую сеть — странная, непривычная смесь страха и надежды.

Он стоял у Стены Плоти, на восточном краю своих владений, и смотрел, как делегация приближается. Рядом с ним, в нескольких шагах позади, замер Дендроид-страж. Его ветви были опущены — знак мирных намерений, который Иван Петрович специально отработал с ним за утро. Чуть дальше, замаскированные в кустах, прятались Кусты-Плеваки — на всякий случай. А под землей, глубоко, у самых корней Стены Плоти, дремал Бродячий корень, готовый в любой момент вырваться из-под земли и разметать незваных гостей.

Делегация остановилась в полусотне метров от Стены. Люди переглядывались, переминались с ноги на ногу, явно не зная, что делать дальше. Большинство из них были в потрепанной, изношенной одежде, которая еще недавно была добротными доспехами или экипировкой для рейдов, а теперь превратилась в лохмотья. У многих над головами висели красные иконки дебаффов — «Голод III степени», «Истощение», «Упадок сил». У некоторых — «Голодная смерть: до окончания 24 часа».

Впереди стояли трое. Первого Иван Петрович узнал сразу — это был Рейнджер, тот самый следопыт, которого он видел через «Глаз-траву» на Лунной поляне неделю назад. Высокий, жилистый, в потертой зеленой накидке, с длинным тисовым луком за спиной — единственным оружием во всей делегации, но и оно было разряжено: тетива ослаблена, колчан пуст. Лицо Рейнджера осунулось, под глазами залегли глубокие тени, но взгляд оставался цепким и спокойным.

Вторым был Эйнар — огромный, широкоплечий воин в доспехах из драконьей чешуи, которые даже сейчас, в потускневшем, покрытом пылью состоянии, выглядели внушительно. Его легендарный двуручный меч, который Иван Петрович видел в прошлой трансляции, отсутствовал. Вместо него Эйнар опирался на простую деревянную палку — видимо, меч был продан, как и всё остальное. Но, несмотря на голод и потери, бывший ветеран «Ястребов» держался прямо и смотрел на Стену Плоти без страха, с каким-то угрюмым, упрямым уважением.

Третьим… третьим был Кривой Нож. Тот самый парень, который неделю назад жевал собственный ремень у входа в аукцион. Он стоял чуть позади Эйнара, переминаясь с ноги на ногу, и выглядел хуже всех: кожаная броня висела на нем мешком, лицо осунулось так, что скулы, казалось, вот-вот прорвут кожу, а над головой горела зловещая иконка «Голодная смерть: до окончания 16 часов». Но в его глазах, в отличие от многих других, не было ни страха, ни отчаяния. Только злость. Упрямая, отчаянная злость человека, который решил не сдаваться.

— Здравствуйте, — сказал Иван Петрович, не повышая голоса.

Толпа замерла. Те, кто перешептывались, замолкли. Те, кто сидел на земле, поднялись. Все взгляды устремились на старика в соломенной шляпе, который стоял перед Стеной Плоти, опираясь на тяпку, и смотрел на них спокойно, почти равнодушно.

— Здравствуй, Агроном, — ответил Эйнар. Его голос был низким, с хрипотцой, но звучал твердо. — Я — Эйнар. Бывший ветеран «Стальных Ястребов». Это Рейнджер, охотник. Это Кривой Нож, новичок. А это… — он обвел рукой толпу, — это те, кто хочет работать на тебя.

— Работать, — повторил Иван Петрович, пробуя слово на вкус. — Интересное слово. Неделю назад вы называли меня тираном. Две недели назад — монстром. Месяц назад ваши друзья из «Ястребов» пытались сжечь мою ферму дотла. А теперь вы хотите на меня работать?

— Мы не друзья «Ястребов», — возразил Рейнджер, и в его голосе прозвучала горечь. — Мы — те, кого «Ястребы» всегда презирали. Кого они использовали как пушечное мясо. Кого они кидали в бой без снаряжения, без еды, без поддержки. Я был в их рейдовой группе два года назад. Знаешь, что они сделали, когда я не смог внести еженедельный взнос? Они вышвырнули меня из гильдии и отобрали всё, что я нафармил за полгода. Всё. До последнего золотого.

— А меня они бросили умирать от голода, — добавил Эйнар. — Я был танком в первом ударном крыле. Два года я прикрывал их спины, выносил боссов, держал агро, пока они набивали урон. А когда начался голод, Архонт сказал: «Еда — только для элиты. Остальные пусть сами о себе заботятся». Я спросил его, кто будет держать щит, когда все танки умрут от истощения. Он ответил, что наймет новых. Тогда я ушел. — Он помолчал. — И знаешь, что я понял за эти недели? Что ты, Агроном, — враг. Но враг, который уважает правила. Ты не убиваешь просто так. Ты не обещаешь того, чего не можешь дать. Ты… — он запнулся, подбирая слово, — ты держишь слово. Даже когда это невыгодно.

— А я просто хочу жрать, — сказал Кривой Нож, и в его голосе прозвучало столько искренней, незамутненной злости, что Иван Петрович невольно усмехнулся. — Я не ветеран. Не философ. Не политик. Я просто хочу есть. И если для этого надо пахать на тебя — я буду пахать. Хоть грядки полоть. Хоть навоз таскать. Хоть эту вашу колючую хрень голыми руками выкорчевывать. Мне плевать. Дайте работу, дайте еду, и я сделаю всё, что скажете.

В толпе за его спиной одобрительно загудели. Кто-то выкрикнул «Да!», кто-то — «Правильно говоришь!», кто-то просто закивал. Иван Петрович поднял руку, призывая к тишине.

— Я понял вас, — сказал он, когда гул утих. — Вы пришли не воевать. Вы пришли наниматься. Что ж, это честно. Воевать вы всё равно не можете — слишком слабы. Наняться — единственное, что вам осталось. Но прежде чем я скажу «да» или «нет», я хочу задать один вопрос. Один-единственный. Ответьте мне честно, и тогда я приму решение.

Он обвел взглядом толпу, задерживаясь на каждом лице. Потом спросил:

— Почему вы пришли ко мне? Вместо того чтобы идти к «Ястребам»? Вместо того чтобы объединиться и напасть на мою ферму? Вместо того чтобы обратиться к администрации игры? Вы же могли бунтовать. Могли требовать. Могли жаловаться. Почему вы пришли сюда — без оружия, с пустыми руками — и просите работы у того, кто вас же и морит голодом?

Повисла тишина. Долгая, тягучая, как патока. Люди переглядывались, не решаясь ответить. Кто-то опустил голову. Кто-то нервно кашлянул. А потом заговорил Эйнар — медленно, взвешивая каждое слово:

— Потому что «Ястребы» нас презирают. А ты — нет. Потому что администрация ничего не сделает — они уже месяц получают жалобы и молчат. Потому что бунтовать мы не можем — слишком слабы, слишком голодны, слишком разобщены. А еще потому… — он поднял голову и посмотрел Ивану Петровичу прямо в глаза, — потому что ты, Агроном, единственный, кто в этом мире держит слово. Если ты скажешь, что дашь работу, — ты дашь работу. Если ты скажешь, что накормишь, — ты накормишь. Если ты скажешь, что убьешь за предательство, — ты убьешь за предательство. Ты не играешь в политику. Ты не плетешь интриг. Ты просто делаешь то, что обещаешь. И это… — он замолчал, подбирая слова, — это единственное, во что мы сейчас можем верить.

Иван Петрович долго молчал. Он стоял, опираясь на тяпку, и смотрел на этих людей — на этих голодных, измученных, отчаявшихся людей, которые прошли полмира, чтобы просить у него работы. И он понимал: это и есть та самая точка невозврата, о которой он думал последние дни. Он мог бы прогнать их. Мог бы сказать: «Нет, вы враги, вы мне не нужны, идите и умирайте». И тогда они уйдут — и умрут, и на их место придут другие, более злые, более отчаянные, и рано или поздно они объединятся и пойдут на штурм. Не сейчас — через месяц, через год, — но обязательно пойдут.

А мог бы принять их. Дать им работу. Дать им еду. Сделать их не врагами, а… союзниками? Нет, не союзниками. Работниками. Батраками. Членами профсоюза. И тогда его ферма перестанет быть осажденной крепостью и станет чем-то новым. Чем-то, чему он еще не мог подобрать названия.

— Ладно, — сказал он наконец. — Я вас выслушал. Теперь слушайте меня.

Толпа замерла.

— Я не благотворитель, — начал Иван Петрович, и его голос, усиленный «Шёпотом флоры», разнесся над полем, так что каждый слышал его отчетливо. — Я не добрый дедушка, который раздает пряники голодным детям. Я агроном. Я работаю с землей. И если вы хотите есть — вы будете работать. Не так, как работают наемники: сегодня здесь, завтра — у врага. Не так, как работают гильдейские ремесленники: от звонка до звонка, за фиксированную плату. Нет. Вы будете работать так, как работали наши предки в колхозах. Кто сегодня пашет — тот завтра имеет право на часть урожая. Кто сегодня сажает — тот осенью получит долю. Кто работает хорошо — будет сыт. Кто работает плохо — будет голодать. Кто пытается украсть, обмануть или предать — будет удобрением для моей пшеницы. Всё понятно. Просто. Справедливо.

Он сделал паузу, обводя взглядом притихшую толпу.

— Это не наем. Это не контракт. Это — профсоюз. Колхоз. Назовем его… «Колхоз». Никаких гильдейских рангов. Никаких привилегий для ветеранов. Никаких скидок для бывших «Ястребов». Все равны перед полем. Все получают по труду. Командиры будут выбраны из вас же — те, кто докажет свою преданность и трудолюбие. Я лично никого не назначаю. Я только устанавливаю правила и слежу за их соблюдением.

— А если мы не согласны? — выкрикнул кто-то из толпы. — Если мы не хотим в колхоз, а хотим просто работу и плату?

— Тогда идите, — спокойно ответил Иван Петрович. — Вон туда. — Он махнул рукой в сторону Артариума. — Там есть аукцион. Там есть похлебка. Там есть «Бабушкин погребок», который с радостью продаст вам баланду по пятьдесят золотых за тарелку. Вы свободные люди. Никто вас не держит.

Тот, кто выкрикнул, замолчал. Больше никто не возражал.

— Я согласен, — первым сказал Эйнар, выходя вперед. — Я работал на «Ястребов» за страх. Теперь буду работать на тебя за еду. Разница невелика. Но там я был расходным материалом, а здесь, как ты говоришь, я — член колхоза. Мне это подходит.

— Я тоже согласен, — кивнул Рейнджер. — Я всю жизнь работал один. Охота, следопытство, разведка. Но теперь дичи нет. Охотиться не на кого. Если ты дашь мне работу — я буду охранять твои поля от диких зверей и мародеров. Это то, что я умею.

— А я просто хочу есть, — сказал Кривой Нож. — Так что я в деле.

Остальные начали выражать согласие — кто криком, кто кивком, кто просто шагом вперед. Через несколько минут вся толпа стояла перед Стеной Плоти, глядя на Ивана Петровича с тем же выражением, с каким голодные смотрят на булочника, открывающего лавку: смесь надежды, недоверия и готовности подчиняться.

— Тогда слушайте мой первый приказ, — сказал Иван Петрович. — С этого момента вы — члены «Колхоза». Не наемники. Не батраки. Не рабы. Члены профсоюза. У вас есть права и обязанности. Права: вы получаете питание два раза в сутки. Утром и вечером. Не похлебку из ремней, а нормальную еду. Хлеб. Мясо. Овощи. Баффы — если заслужите. Обязанности: вы работаете там, где я скажу, и так, как я скажу. Вы подчиняетесь бригадирам, которых выберете из своих же рядов. Вы не воруете. Не лжете. Не шпионите. За первое нарушение — штраф. За второе — изгнание. За третье — удобрение.

Он помолчал, глядя на то, как эти слова оседают в головах его новых «работников».

— А теперь, — продолжал он, — чтобы вступить в «Колхоз», вы должны сделать одну простую вещь. Символическую. Но важную.

Он повернулся к Дендроиду-стражу и подал ему мысленный сигнал. Страж медленно, со скрежетом, который заставил вздрогнуть передние ряды, раздвинул ветви, открывая проход в Стене Плоти. За ней, на небольшом поле у восточного края фермы, виднелись длинные ряды свежевспаханной земли. Ничего не росло там — только черная, жирная, подернутая утренней влагой земля.

— Это — общее поле «Колхоза», — сказал Иван Петрович. — Сегодня здесь ничего нет. Через месяц здесь будет пшеница. Не золотая — обычная. Сытая. Та, которая кормит, а не бафает. Каждый из вас, кто хочет вступить в «Колхоз», должен посадить в эту землю одно зерно. Одно-единственное. Своими руками. Без магии. Без инструментов. Просто пальцем сделать лунку, бросить зерно и закопать.

— Зачем? — спросил кто-то из толпы.

— Затем, что земля запоминает, — ответил Иван Петрович. — Она запоминает руки, которые её трогают. Она запоминает тех, кто вкладывает в неё свой труд. И пока ваше зерно будет расти здесь, на моей земле, вы будете под моей защитой. Не потому, что я добрый. А потому, что земля не прощает тех, кто бросает своих.

Это был, конечно, отчасти блеф. «Шёпот флоры» действительно мог отслеживать состояние каждого посаженного зерна и передавать эту информацию Ивану Петровичу, но никакой магической клятвы верности этот ритуал не накладывал. Однако символизм был важен. Иван Петрович знал это по опыту: люди больше верят в то, что сделали своими руками, чем в то, что им дали готовым. И если эти голодные, отчаявшиеся игроки посадят своё зерно в его землю, они будут считать эту землю своей — хотя бы отчасти. А значит, будут её защищать.

Первым вышел вперед Эйнар. Он подошел к полю, опустился на колени, взял из рук Ивана Петровича горсть зерен и долго смотрел на них, словно видел впервые в жизни. Потом выбрал одно, самое крупное, пальцем проковырял в земле неглубокую лунку, положил зерно и засыпал землей. Прихлопнул ладонью — сильно, по-крестьянски. И поднялся.

— Готово, — сказал он.

За ним последовал Рейнджер. Он не стал опускаться на колени — сел на корточки, быстро и ловко, как привык сидеть в засадах, и так же быстро посадил зерно. Поднялся, отряхнул руки и отошел в сторону.

Кривой Нож подошел третьим. Его руки дрожали — от слабости, от голода, от напряжения, — но когда он взял зерно, дрожь унялась. Он аккуратно, даже бережно, как будто это было не зерно, а хрупкий артефакт, положил его в землю, засыпал и долго сидел на корточках, глядя на то место, где только что скрылось семя.

— Я никогда не сажал ничего, — сказал он тихо. — Я всю жизнь только убивал и грабил. Фармил мобов. Собирал лут. А сажать — не сажал. Это… странно.

— Это работа, — ответил Иван Петрович. — Привыкай.

Остальные потянулись к полю один за другим. Каждый брал зерно, сажал его в землю и отходил. Процесс занял около часа. Всё это время Иван Петрович стоял у края поля, опираясь на тяпку, и смотрел. Дендроид-страж за его спиной тихо гудел, сканируя новоприбывших на предмет скрытой угрозы. Но угрозы не было. Были только голодные, измученные люди, которые впервые за много дней получили надежду.

Когда последний из делегатов посадил своё зерно, Иван Петрович вышел в центр поля и обвел взглядом собравшихся.

— Вот и всё, — сказал он. — С этой минуты вы — члены «Колхоза». Через месяц здесь взойдет пшеница. Она будет вашей. Не моей — вашей. Общей. Вы будете её растить, поливать, удобрять. А когда придет время — соберете урожай. И тогда вы поймете, почему я называю это не работой, а жизнью.

— А до того месяца? — спросил кто-то. — Мы же не можем месяц ждать. Мы сейчас голодны.

— До того месяца вас кормлю я, — ответил Иван Петрович. — Из своих запасов. Но не думайте, что это даром. За еду вы будете работать. Сегодня же. Сейчас же. Прямо на этом поле. Нужно вскопать еще десять грядок под овощи, разбить лагерь у западного края, вырыть дренажную канаву к реке и разметить площадки для будущих теплиц. Еды хватит на всех — если все будут работать.

Он повернулся к Эйнару и Рейнджеру:

— Вы двое — бригадиры. Эйнар отвечает за тяжелые работы и оборону. Твои люди — танки, дамагеры, все, кто привык сражаться. Они будут копать канавы, таскать бревна, строить укрепления. Рейнджер — ты отвечаешь за охоту и разведку. Твои люди — следопыты, лучники, все, кто умеет читать следы и ставить силки. Они будут патрулировать периметр, следить за дичью и докладывать о любой угрозе.

— А я? — спросил Кривой Нож.

— А ты будешь моим учеником, — усмехнулся Иван Петрович. — Я старый. Мне нужен помощник. Будешь таскать удобрения, вести записи, поливать грядки. Работа грязная, но полезная. Научишься — может, сам станешь агрономом. А нет — так хоть узнаешь, откуда берется хлеб.

Кривой Нож нахмурился — ему явно не очень понравилось назначение в «ученики», — но спорить не стал. Что-то в глазах Ивана Петровича подсказывало ему, что спорить сейчас не стоит.

— А теперь, — сказал Иван Петрович, поворачиваясь ко всем, — за работу.

Часть 3. Создание «Колхоза»

Первые часы работы нового «Колхоза» напоминали муравейник, в который плеснули кипятком. Люди, еще утром бывшие толпой голодных, отчаявшихся одиночек, теперь метались по полю, хватались за инструменты, которых не хватало, спорили, кричали, путались под ногами. Эйнар, назначенный бригадиром тяжелых работ, орал на танков, которые не могли поделить единственную лопату. Рейнджер пытался построить следопытов в патрульную цепь, но те, ослабленные голодом, еле передвигали ноги и норовили присесть через каждые десять шагов. Кривой Нож, получивший в распоряжение тачку с компостом, умудрился опрокинуть её на себя и теперь стоял по уши в перегное, ругаясь сквозь зубы.

Иван Петрович наблюдал за этим хаосом с крыльца мельницы, попивая травяной отвар, и не вмешивался. Он знал: любой новый коллектив должен переболеть этой болезнью — хаосом первых часов. Если он сейчас начнет раздавать приказы и поправлять ошибки, люди научатся подчиняться, но не научатся думать. А ему нужны были не просто исполнители. Ему нужны были работники, которые сами, без его постоянного контроля, будут понимать, что и как делать.

Дендроид-страж стоял рядом, у входа в мельницу, и его глаза горели ярче обычного. Существо, казалось, было сбито с толку: столько людей на территории, и никого нельзя атаковать, хватать и тащить в яму к Бродячему корню. Это противоречило его инстинктам, и он тихо, но настойчиво гудел, словно жалуясь.

— Терпи, — сказал ему Иван Петрович. — Это теперь наши.

Страж моргнул и, кажется, успокоился.

К полудню хаос начал понемногу утихать. Эйнар, проявив неожиданные организаторские способности, разбил своих подопечных на тройки и раздал им конкретные задачи: одна тройка копает канаву, другая таскает бревна с опушки, третья размечает площадки. Рейнджер, поняв, что его следопыты слишком слабы для полноценного патрулирования, посадил их на землю и велел плести силки и капканы — те самые, которые «Бабушкин погребок» выкупил на аукционе, лишив охотников инструментов. Теперь, когда Иван Петрович разблокировал часть запасов, работа закипела.

Кривой Нож, отмывшись от компоста в ручье, вернулся на поле и был приставлен к записям. Иван Петрович выдал ему глиняную табличку и тыквенное семечко — свою неизменную ручку — и велел записывать всё, что происходит: кто что делает, сколько времени тратит, какие инструменты использует. Парень, который до этого никогда не держал в руках ничего тяжелее кинжала, смотрел на табличку с недоумением, но спорить не стал.

— Зачем это? — только спросил он.

— Затем, что учет — основа хозяйства, — ответил Иван Петрович. — Если ты не знаешь, сколько у тебя работников, сколько инструментов и сколько времени уходит на работу, — ты не агроном. Ты просто дурак с тяпкой. А я не дурак.

К вечеру поле преобразилось. Там, где еще утром была дикая, неосвоенная земля, теперь тянулись ровные ряды грядок, размеченных под овощи. На западном краю вырос палаточный лагерь — десяток больших, добротных шатров, которые Иван Петрович выделил из своих запасов (тех самых, что были скуплены на аукционе в первые дни блокады). У реки копошились танки, углубляя дренажную канаву. У леса, на северном краю, следопыты Рейнджера развешивали на деревьях силки — пока пустые, но готовые к охоте.

Иван Петрович обошел свои владения, проверяя результаты работы, и остался доволен. Да, многое было сделано криво, неумело, с ошибками. Да, канава получилась слишком узкой, грядки — слишком мелкими, а палатки кое-где стояли под таким углом, что первый же ветер должен был их опрокинуть. Но это было неважно. Важно было то, что люди работали. Впервые за долгое время — не сражались, не интриговали, не боялись, — а работали. И на их лицах, еще утром серых и осунувшихся, теперь читалось что-то новое. Что-то, что можно было назвать… достоинством?

Да, достоинством. Человек, который работает и знает, что его работа принесет плоды, — это совсем другой человек, чем тот, который сидит у стены аукциона и жует ремень.

На закате Иван Петрович приказал развести большой костер в центре лагеря и готовить ужин. Он самолично принес из подвала несколько мешков муки, тушку кролика-мутанта (которого Бродячий корень поймал накануне) и корзину овощей со своих грядок. Назначенные повара — двое бывших ремесленников, которые когда-то держали таверну в Артариуме и разорились из-за блокады, — принялись за стряпню.