Фермер симулятор. Великий голод

Сбор этой взвеси тоже занял немало времени. Он ходил по своим владениям с маленькой глиняной склянкой и кисточкой, собирая споры с листьев Кустов-Плевак, с шапок Поющей травы, с корней Бродячего корня (который нехотя, но позволил хозяину взять образец), даже с цветков «Глаз-травы», рассаженной по всему периметру. В склянке образовалась мутная, переливающаяся разными цветами жидкость, которая слабо светилась в темноте и пахла чем-то средним между прелыми листьями, свежей выпечкой и магическим озоном.

Третьим компонентом — основой, носителем, «почвой» для будущей мутации — Иван Петрович выбрал клубень. Не простой картофельный клубень (хотя и такие у него были), а особый, мутировавший сорт, который он вывел пару недель назад, скрестив обычную картошку с корнем-хватателем. Этот клубень был невероятно живуч, регенерировал после любых повреждений и обладал рудиментарной нервной системой — той самой, которую Иван Петрович использовал при создании Дендроида-стража. Проще говоря, он был почти разумен. Почти.

И наконец, четвёртым компонентом — катализатором, ускорителем, тем, что свяжет всё воедино, — должно было стать «Семя-конструкт Эхо». То самое загадочное семя, которое Иван Петрович приобрёл на аукционе несколько недель назад, в разгар «Тухлого компромисса», и которое с тех пор лежало в отдельной кадке, не прорастая, но и не умирая, и только едва заметно пульсировало в такт чему-то неведомому. Иван Петрович подозревал, что «Семя-конструкт Эхо» было не совсем растением. Оно было… запоминающим устройством. Биологическим жёстким диском. Оно не прорастало само, но могло копировать структуру ДНК и воспроизводить её в других организмах. И это свойство было сейчас необходимо как никогда.

Когда все четыре компонента были готовы, Иван Петрович позволил себе короткую передышку. Он вышел на крыльцо мельницы, сел в кресло-качалку, взял кружку травяного отвара (ромашка, мята, чуть-чуть Поющей травы для ясности мыслей) и долго сидел, глядя на закат. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая Кровавые поля в багряные, почти тревожные тона. Где-то в лагере «Колхоза» у западного края горели костры, и оттуда доносился запах ужина — свежий хлеб, овощное рагу, жареное мясо. Где-то у восточного периметра Дендроид-страж совершал свой вечерний обход, и его тяжёлые шаги отдавались в земле глухим гулом. Всё было как обычно. И в то же время всё изменилось.

— Завтра, — сказал Иван Петрович в темноту, ни к кому конкретно не обращаясь. — Завтра попробуем.

Он допил отвар, поставил кружку на перила и вернулся в подвал. Ночь предстояла долгая, а сна не было ни в одном глазу.

Часть 3. Скрещивание

Утро началось без солнца.

Над Кровавыми полями сгустились тучи — низкие, тяжёлые, свинцово-серые, какие обычно приходят с востока и приносят затяжные, нудные дожди. Иван Петрович, выйдя на крыльцо, неодобрительно покосился на небо. Дождь ему сейчас был некстати — он планировал после эксперимента заняться восточным полем, где «колхозники» вчера начали разбивать новые грядки под овощи. Но делать нечего: погода в «Артаре», как и в реальной жизни, не спрашивала его разрешения.

— Ладно, — пробормотал он, нахлобучивая шляпу. — Раз дождь, значит, больше времени на подвал.

Он спустился вниз, зажёг масляную лампу, ещё раз проверил подготовленные компоненты. Всё было на своих местах: тигель с радиоактивной пылью, склянка со споровой взвесью, клубень-носитель в отдельной кадке, «Семя-конструкт Эхо» в своей неизменной глиняной плошке. Защитные экраны из свинца стояли вокруг экспериментальной зоны, образуя неровный квадрат метр на метр. Иван Петрович натянул защитные перчатки, проверил, плотно ли закрыта дверь в подвал (Дендроид-страж, стоявший снаружи, получил строгий приказ никого не впускать), и приступил.

Первым делом он подготовил почву.

В центре экспериментальной зоны стояла большая глиняная кадка — самая большая из тех, что у него были, почти в половину человеческого роста. Иван Петрович наполнил её особым грунтом: не просто Мерцающий грунт, который он использовал для обычных гибридов, а смесь из нескольких компонентов. Треть составлял перепревший компост из его чана — чёрный, жирный, пахнущий прелыми листьями и жизнью. Треть — обычная земля с его полей, прогретая солнцем, насыщенная корнями и микроорганизмами. И ещё треть — песок с берега реки, мелкий, серый, смешанный с илом. Иван Петрович давно заметил, что самые удачные мутации происходят на стыке разных сред — там, где сталкиваются лес и поле, вода и суша, жизнь и… что-то иное.

Затем он взял тигель с радиоактивной пылью.

Здесь началась самая опасная часть работы. Пыль, измельчённая до состояния невесомого тумана, могла разлететься от малейшего дуновения, попасть в лёгкие, осесть на коже. Иван Петрович не знал, как радиация действует в виртуальном мире — будет ли она накапливаться в организме, вызовет ли мутации, или просто наложит долгосрочный дебафф. Но проверять на себе ему не хотелось. Он действовал медленно, предельно осторожно, задерживая дыхание.

Он высыпал пыль в центр кадки, на поверхность грунта, и сразу же присыпал сверху тонким слоем компоста. Пыль зашипела, вступив в реакцию с органическими веществами, но Иван Петрович ожидал этого. Он подождал, пока шипение утихнет, и перешёл к следующему этапу.

Споровая взвесь.

Склянка с мутной, светящейся жидкостью была тёплой на ощупь — словно внутри неё шла какая-то скрытая жизнь. Иван Петрович открыл пробку и осторожно, каплю за каплей, начал выливать взвесь на то место, где только что скрылась под компостом радиоактивная пыль. Капли падали на землю с тихим шипением, и от каждой из них в воздух поднималось крошечное облачко зеленоватого пара. Иван Петрович морщился, но продолжал.

Когда склянка опустела, он отставил её в сторону и взялся за клубень-носитель.

Этот клубень — точнее, клубень-мутант, который он назвал про себя «Живучкой» — был размером с крупную свёклу, покрыт тёмной, морщинистой кожурой и обладал десятком коротких, толстых отростков, напоминающих то ли корни, то ли щупальца. В обычном состоянии он был инертен — просто лежал в своей кадке и медленно рос. Но Иван Петрович знал: если клубень поместить в активную среду, он начнёт стремительно развиваться, впитывая всё, что есть вокруг. Именно это ему и было нужно.

Он взял клубень обеими руками (перчатки защищали от возможных ожогов), перенёс его в экспериментальную кадку и аккуратно, но твёрдо вдавил в центр грунта — туда, где под слоем компоста скрывалась радиоактивная пыль и споровая взвесь. Клубень дёрнулся, словно пытаясь вырваться, но Иван Петрович держал крепко. Он подержал его так несколько секунд, пока клубень не затих, а потом отпустил и быстро отдёрнул руки.

Клубень остался в кадке. Его отростки, только что беспомощно свисавшие, начали зарываться в грунт — быстро, жадно, как голодные черви.

Иван Петрович взял «Семя-конструкт Эхо».

Это был самый загадочный из всех его компонентов. Маленький, чёрный, матовый шарик размером с горошину — он не подавал никаких признаков жизни, но Иван Петрович чувствовал через «Шёпот флоры» его постоянное, ровное присутствие. Семя не прорастало. Оно ждало. Чего — он не знал. Но сейчас, поднеся его к кадке, он почувствовал, как семя в его пальцах слабо завибрировало. Впервые за всё время.

— Ага, — сказал он. — Значит, тебе это интересно.

Он положил семя на вершину клубня — туда, где кожура была тоньше и уже начинала трескаться под напором растущих изнутри отростков. Семя, коснувшись клубня, на мгновение вспыхнуло — слабым, голубоватым светом, — а потом медленно, словно нехотя, начало погружаться внутрь. Кожура клубня сомкнулась над ним, и через несколько секунд семя исчезло.

Теперь оставалось только ждать.

Иван Петрович отступил на шаг от кадки, стянул перчатки и вытер пот со лба. Он чувствовал себя так, словно пробежал несколько километров по пересечённой местности — хотя на самом деле всего лишь стоял на месте и перекладывал предметы. Но напряжение было колоссальным. Слишком многое могло пойти не так. Слишком много неизвестных было в этом уравнении.

Он мысленно активировал «Прививку растений».

Интерфейс развернулся перед ним, показывая две ячейки для родителей. Иван Петрович указал в качестве первого родителя споровую взвесь (система, помедлив, распознала её как «Симбиотическая культура спор (мультивидовая)»), а в качестве второго — радиоактивную пыль (здесь система зависла на несколько секунд, а потом выдала: «Неорганический мутаген. Класс опасности: высокий. Совместимость с органикой: менее 5%»).

Менее пяти процентов. Это было плохо. Очень плохо. В обычных условиях Иван Петрович не стал бы даже пробовать — шанс успеха был слишком мал, а риск слишком велик. Но сейчас у него был клубень-носитель и «Семя-конструкт Эхо». Они должны были сработать как посредники, как мост между несовместимыми компонентами.

Он нажал «Подтвердить скрещивание».

Интерфейс мигнул красным. Высветилось предупреждение:

«Внимание! Обнаружена нестандартная комбинация компонентов. Вероятность успешного скрещивания: 4.7%. Вероятность неконтролируемой мутации: 68.3%. Вероятность разрушения исходных образцов: 22.1%. Вероятность системного сбоя: 4.9%. Продолжить?»

Иван Петрович нажал «Да».

И началось.

Часть 4. Рождение

Первое, что Иван Петрович почувствовал, была вибрация.

Она исходила от кадки — низкая, глухая, почти инфразвуковая, от которой начинали зудеть зубы и дрожать кости. Потом земля в кадке начала шевелиться. Не так, как шевелится земля, когда Бродячий корень прокладывает подземный ход, — медленно, плавно, — а резко, судорожно, словно внутри билось в конвульсиях что-то огромное. Поверхность грунта пошла трещинами, и из этих трещин начал вырываться свет.

Свет был зелёным. Не тот мягкий, золотисто-зелёный свет, который излучала его Золотая пшеница, и не тот холодный, голубоватый свет Мерцающего грунта. Нет, этот свет был грязно-зелёным, болезненным, каким-то неестественным — как гнилушка в тёмном лесу, как болотный газ над трясиной, как экран старого монитора, на котором поселилась плесень. Он пульсировал, то разгораясь, то угасая, и в этом пульсировании не было никакого ритма — только хаос.

Иван Петрович отступил ещё на шаг. Инстинкты, выработанные годами работы с опасными удобрениями и мутагенами, кричали ему: «Отойди! Спрячься! Не смотри!» Но он не мог отвести взгляд. То, что происходило в кадке, было за гранью его понимания — и за гранью понимания самой игры.

Интерфейс перед его глазами начал сбоить. Строчки текста расплывались, цифры прыгали, иконки навыков мигали, словно в помехах. Система пыталась выдать сообщение об ошибке, но не могла — что-то внутри кадки глушило сигнал, создавало помехи, разрушало саму ткань виртуальной реальности. Иван Петрович впервые видел, чтобы игра так реагировала на действия игрока. Это было… пугающе.

А потом кадка взорвалась.

Нет, не в прямом смысле — она не разлетелась на куски. Но земля в ней, весь тот слой грунта, который Иван Петрович так тщательно подготавливал, вдруг подбросило вверх, как будто под ним сработала пружина. Комья земли, перемешанные с остатками спор и радиоактивной пыли, взметнулись к потолку и обрушились вниз грязным, светящимся дождём. Иван Петрович прикрыл лицо руками, но несколько капель попало на кожу — и тут же зашипело, оставляя лёгкие, быстро гаснущие ожоги.

Когда он опустил руки, кадка была пуста.

Вернее, почти пуста. На дне, в окружении спекшейся, оплавленной земли, лежал он.

Клубень [Гнилой Картофель].

Он был не похож на то, что Иван Петрович сажал. Тот клубень был размером со свёклу — этот был вдвое крупнее, с человеческую голову. Тот был тёмным, морщинистым — этот был бледным, почти белым, с отливом в гнилостную зеленцу. По его поверхности, бугристой и неровной, пробегали глубокие трещины, и из каждой трещины сочился тот самый болезненный, зелёный свет. Свет пульсировал, как сердцебиение, и в этом пульсировании была какая-то жуткая, завораживающая гармония.

От клубня отходили отростки — толстые, мясистые, похожие на щупальца или корни, но покрытые не корой, а какой-то слизью. Они медленно, слепо ощупывали пространство вокруг кадки. Один из отростков коснулся свинцового экрана, который Иван Петрович предусмотрительно установил вокруг, — и экран зашипел, пошёл пузырями и начал плавиться. Свинец! Тот самый свинец, который должен был задерживать радиацию!

— Чёрт, — прошептал Иван Петрович, отступая к стене. — Чёрт, чёрт, чёрт.

Интерфейс, который до этого сбоил, вдруг стабилизировался и выдал сообщение. Строчки были чёткими, но буквы — слегка искажёнными, словно система сама не до конца верила в то, что показывала.