Человек непознанный

Надо наконец спросить себя, какое влияние новый образ жизни окажет на будущее расы. Ответ женщин на изменения, внесенные современной цивилизацией в наследственные привычки, был немедленным и решающим. Рождаемость тотчас понизилась. Это столь важное явление оказалось более ранним и более серьезным в тех социальных слоях и в тех нациях, которые первыми воспользовались успехами, порожденными прямо или косвенно наукой. Добровольное бесплодие женщин не есть вещь новая в истории народов. Оно уже происходило в определенный период прошлых цивилизаций. Это классический симптом. Мы знаем его значение.

Итак, очевидно, что изменения, произведенные в нашей среде применениями науки, имели на нас заметные последствия. Эти последствия носят неожиданный характер. Они весьма отличны от тех, на которые надеялись и которых можно было законно ожидать от всякого рода улучшений, внесенных в жилище, образ жизни, питание, воспитание и интеллектуальную атмосферу человеческих существ. Как был получен столь парадоксальный результат?

V

ЭТИ ПРЕОБРАЗОВАНИЯ СРЕДЫ ВРЕДНЫ, ПОТОМУ ЧТО ОНИ БЫЛИ ПРОИЗВЕДЕНЫ БЕЗ ЗНАНИЯ НАШЕЙ ПРИРОДЫ.

На этот вопрос можно было бы дать простой ответ. Современная цивилизация находится в дурном положении, потому что она нам не подходит. Она была построена без знания нашей истинной природы. Она есть плод прихоти научных открытий, человеческих вожделений, иллюзий, теорий и желаний. Хотя она и создана нами, она не сделана по нашей мерке.

Действительно, очевидно, что наука не следовала никакому плану. Она развивалась по воле случая рождения нескольких гениальных людей, склада их ума и пути, который избрала их любознательность. Она отнюдь не была вдохновлена желанием улучшить состояние человеческих существ. Открытия происходили по прихоти интуиций ученых и более или менее случайных обстоятельств их карьеры. Если бы Галилей, Ньютон или Лавуазье приложили мощь своего разума к изучению тела и сознания, быть может, наш мир был бы иным, нежели он есть сегодня. Люди науки не ведают, куда идут. Ими руководят случай, тонкие рассуждения, некое ясновидение. Каждый из них — отдельный мир, управляемый собственными законами. Время от времени вещи, темные для других, становятся ясными для них. В общем, открытия делаются без всякого предвидения их последствий. Но именно эти последствия придали форму нашей цивилизации.

Среди богатств научных открытий мы сделали выбор. И этот выбор отнюдь не был определен соображениями высшего интереса человечества. Он просто последовал склону наших природных стремлений. Принципы наибольшего удобства и наименьшего усилия, удовольствие, доставляемое нам скоростью, переменой и комфортом, а также потребность убежать от самих себя — вот что обеспечило успех новых изобретений. Но никто не задался вопросом, как человеческие существа перенесут огромное ускорение жизненного ритма, произведенное быстрыми средствами сообщения, телеграфом, телефоном, машинами, которые пишут, вычисляют и выполняют всю медленную домашнюю работу прежних времен, и современными методами ведения дел. Всеобщее принятие аэроплана, автомобиля, кинематографа, телефона, радио, а вскоре и телевидения обусловлено стремлением столь же естественным, как и то, что в глубине ночи веков определила употребление алкоголя. Паровое отопление домов, электрическое освещение, лифты, биологическая мораль, химические манипуляции с продуктами питания были приняты исключительно потому, что эти нововведения оказались приятными и удобными. Но их вероятное воздействие на человеческие существа в расчёт не принималось.

В организации промышленного труда влияние фабрики на физиологическое и умственное состояние рабочих было полностью пренебрежено. Современная промышленность основана на концепции максимального производства по возможно наиболее низкой цене, дабы какой-либо индивидуум или группа индивидуумов заработали как можно больше денег. Она развивалась без представления об истинной природе человеческих существ, которые управляют машинами, и без заботы о том, что производит на них и на их потомство искусственная жизнь, навязанная фабрикой. Строительство больших городов происходило с не большими предосторожностями относительно нас. Форма и размеры современных зданий внушались необходимостью получить максимальный доход с квадратного метра земли и предложить съёмщикам конторы и жилища, которые им нравятся. Пришли таким образом к сооружению гигантских домов, которые скапливают в ограниченном пространстве слишком значительные массы индивидуумов. Те обитают в них с удовольствием, ибо, наслаждаясь комфортом и роскошью, они не замечают, что лишены необходимого. Современный город состоит из этих чудовищных жилищ и тёмных улиц, полных воздуха, отравленного дымом, пылью, бензиновыми парами и продуктами его сгорания, разрываемых грохотом грузовиков и трамваев и беспрестанно загромождённых большой толпой. Очевидно, что он не был построен для блага своих обитателей.

Наша жизнь в весьма широкой мере находится под влиянием газет. Реклама делается исключительно в интересах производителей и никогда — потребителей. Например, публике внушили веру в то, что белый хлеб превосходит чёрный. Муку просеивали всё более и более тщательно и лишали таким образом её наиценнейших питательных начал. Но она лучше сохраняется, и хлеб изготовляется легче. Мельники и булочники зарабатывают больше денег. Потребители едят, не подозревая об этом, продукт низший. И во всех странах, где хлеб составляет основу питания, население вырождается.

На рекламу тратятся огромные суммы. В результате множество пищевых и фармацевтических продуктов, бесполезных, а часто и вредных, стали необходимостью для цивилизованных людей. Таким образом алчность отдельных лиц, достаточно ловких, чтобы направлять вкус народных масс к продуктам, которые им нужно продать, играет в нашей цивилизации первостепенную роль.

Однако влияния, воздействующие на наш образ жизни, не всегда имеют подобное происхождение. Часто, вместо того чтобы осуществляться в финансовых интересах отдельных лиц или групп лиц, они действительно преследуют общую пользу. Но их действие может оказаться также вредным, если те, от кого они исходят, хотя и честны, имеют ложное или неполное представление о человеческом существе. Следует ли, например, благодаря соответствующему питанию и упражнениям всячески способствовать увеличению веса и роста детей, как поступает большинство врачей? Превосходят ли очень крупные и тяжёлые дети детей более мелких? Развитие ума, деятельности, смелости, сопротивляемости болезням не связано с увеличением объёма индивидуума. Обращается ли воспитание, даваемое в школах и университетах, которое состоит главным образом в культуре памяти, действительно к современным людям, которые должны быть наделены душевным равновесием, нервной крепостью, рассудительностью, нравственным мужеством и сопротивляемостью усталости? Почему гигиенисты ведут себя так, словно человек — существо, подверженное лишь инфекционным болезням, тогда как ему столь же опасно угрожают нервные и душевные заболевания, а также слабость духа? Хотя врачи, воспитатели и гигиенисты бескорыстно прилагают свои усилия на пользу человеческих существ, они не достигают своей цели, ибо целятся в схемы, которые содержат лишь часть действительности. То же происходит со всеми теми, кто принимает свои желания, свои мечты или свои доктрины за конкретного человека. Они воздвигают цивилизацию, которая, предназначенная ими для человека, на деле подходит лишь неполным или уродливым образам человека. Системы правления, выстроенные целиком в уме теоретиков, представляют собой лишь карточные домики. Человек, к которому применяются принципы Французской революции, столь же нереален, чем тот, который в видениях Маркса или Ленина будет строить будущее общество. Мы не должны забывать, что законы человеческих отношений остаются ещё неведомыми. Социология и политическая экономия — это лишь предположительные науки, псевдонауки.

Таким образом, становится очевидным, что среда, которой мы сумели себя окружить благодаря науке, нам не подходит, ибо она была построена наугад, без достаточного знания природы человеческих существ и без всякого к ним внимания.

VI

ПРАКТИЧЕСКАЯ НЕОБХОДИМОСТЬ ПОЗНАНИЯ ЧЕЛОВЕКА

Итак, науки о материи достигли огромных успехов, тогда как науки о живых существах остались в зачаточном состоянии. Отставание биологии объясняется условиями существования наших предков, сложностью явлений жизни и самой природой нашего разума, который находит удовольствие в механических построениях и математических абстракциях. Применение научных открытий преобразило наш материальный и духовный мир. Эти преобразования оказывают на нас глубокое влияние. Их пагубное действие проистекает от того, что они совершались без всякого внимания к нам. Именно это незнание нас самих дало механике, физике и химии власть изменять наугад древние формы жизни.

Человек должен быть мерой всего. В действительности он — чужестранец в мире, который сам создал. Он не сумел устроить этот мир для себя, потому что не обладал положительным знанием собственной природы. Огромное превосходство, взятое науками о неодушевлённых вещах над науками о живых существах, является поэтому одним из самых трагических событий в истории человечества. Среда, созданная нашим разумом и нашими изобретениями, не приноровлена ни к нашему росту, ни к нашему облику. Она нам не подходит. Мы в ней несчастны. Мы в ней вырождаемся нравственно и умственно. Именно те группы и нации, где промышленная цивилизация достигла своего апогея, слабеют больше других. Именно у них возвращение к варварству происходит быстрее всего. Они остаются беззащитными перед враждебной средой, которую принесла им наука. Поистине, наша цивилизация, как и те, что ей предшествовали, создала условия, при которых по причинам, нам в точности не известным, сама жизнь становится невозможной.

Беспокойство и несчастья обитателей Нового Города проистекают из их политических, экономических и социальных учреждений, но прежде всего — из их собственного упадка. Они стали жертвами отставания наук о жизни от наук о материи.

Только гораздо более глубокое познание нас самих может принести исцеление от этого зла. Благодаря ему мы увидим, какими механизмами современное существование воздействует на наше сознание и наше тело. Мы научимся тому, как приспособиться к этой среде, как от неё защищаться, а также чем её заменить в случае, если революция станет необходимой. Показав нам, что мы есть, наши возможности и способ их осуществить, это познание принесёт нам объяснение нашего физиологического ослабления, наших нравственных и умственных недугов. Только оно может открыть нам неумолимые законы, в которые заключена наша органическая и духовная деятельность, научить нас различать запретное и дозволенное, преподать нам, что мы не вольны изменять по нашей прихоти нашу среду и нас самих. Поистине, с тех пор как естественные условия существования были упразднены современной цивилизацией, наука о человеке стала самой необходимой из всех наук.

[3] BERGSON Henri, Évolution créatrice, p. 179.

ГЛАВА II

НАУКА О ЧЕЛОВЕКЕ

I

НЕОБХОДИМОСТЬ ОТБОРА ИЗ МАССЫ РАЗНОРОДНЫХ ДАННЫХ, КОТОРЫМИ МЫ РАСПОЛАГАЕМ О СЕБЕ. — ОПЕРАЦИОНАЛЬНАЯ КОНЦЕПЦИЯ БРИДЖМЕНА. ЕЁ ПРИМЕНЕНИЕ К ИЗУЧЕНИЮ ЖИВЫХ СУЩЕСТВ. БИОЛОГИЧЕСКИЕ КОНЦЕПЦИИ. — СМЕШЕНИЕ КОНЦЕПЦИЙ РАЗЛИЧНЫХ НАУК. УСТРАНЕНИЕ ФИЛОСОФСКИХ И НАУЧНЫХ СИСТЕМ, ИЛЛЮЗИЙ И ЗАБЛУЖДЕНИЙ. — РОЛЬ ПРЕДПОЛОЖЕНИЙ.

Наше невежество относительно самих себя имеет особую природу. Оно проистекает не из трудности добывания необходимых сведений, не из их неточности или редкости. Наоборот, оно обусловлено крайним изобилием и путаницей понятий, которые человечество накопило о себе самом в течение веков. А также дроблением нас самих на почти бесконечное число частей науками, которые поделили между собой изучение нашего тела и нашего сознания. Это знание в большей своей части осталось неиспользованным. На деле им трудно воспользоваться. Его бесплодность проявляется в скудости классических схем, которые лежат в основе медицины, гигиены, педагогики и социальной, политической и экономической жизни. Однако есть живая и богатая реальность в гигантском скоплении определений, наблюдений, доктрин, желаний и мечтаний, которое представляет усилие людей к познанию самих себя. Рядом с системами и предположениями учёных и философов в нём находятся положительные результаты опыта прошлых поколений и множество наблюдений, проведённых с умом, а порой и с применением техники науки. Нужно лишь произвести в этих разнородных вещах разумный отбор.

Среди многочисленных понятий, которые относятся к человеческому существу, одни представляют логические построения нашего разума. Они не применимы ни к какому существу, наблюдаемому нами в мире. Другие суть чистое и простое выражение опыта. Таким понятиям Бриджмен дал название операциональных. Операциональное понятие равнозначно операции или ряду операций, которые должны быть выполнены для его получения. Действительно, всякое положительное знание зависит от применения определенной техники. Когда говорят, что предмет имеет длину в один метр, это означает, что данный предмет имеет ту же длину, что и деревянная или металлическая палочка, длина которой равна длине эталона метра, хранящегося в Париже в Международном бюро мер и весов. Совершенно очевидно, что мы действительно знаем лишь то, что можем наблюдать. В приведенном случае понятие длины является синонимом измерения этой длины. Понятия, относящиеся к вещам, находящимся вне поля опыта, по мнению Бриджмена, лишены смысла. Точно так же вопрос не имеет никакого значения, если невозможно найти операции, которые позволили бы дать на него ответ.

Точность любого понятия зависит от точности операций, служащих для его получения. Если определить человека как состоящего из материи и сознания, то высказывается пустая, лишенная смысла мысль. Ибо отношения телесной материи и сознания до сих пор не введены в поле опыта. Но можно дать человеку операциональное определение, рассматривая его как неделимое целое, проявляющее физико-химические, физиологические и психологические виды деятельности. В биологии, как и в физике, понятия, на которых должна строиться наука, те, которые останутся всегда истинными, связаны с определенными приемами наблюдения. Например, понятие, которое мы имеем сегодня о клетках коры головного мозга с их пирамидальными телами, дендритическими отростками и гладкими аксонами, есть результат техники Рамона-и-Кахаля. Это — операциональное понятие. Оно изменится лишь с будущим прогрессом техники. Но утверждать, что мозговые клетки являются местопребыванием умственных процессов, — это утверждение, лишенное ценности, поскольку не существует способа наблюдать присутствие умственного процесса внутри мозговых клеток. Только употребление операциональных понятий позволяет нам строить на твердой почве.

Из огромного числа сведений, которыми мы располагаем о самих себе, мы должны выбрать положительные данные, соответствующие тому, что существует не только в нашем уме, но и в природе.

Мы знаем, что среди тех действенных понятий, которые относятся к человеку, одни принадлежат ему одному, другие — всем живым существам, третьи — химии, физике и механике. Существует столько же различных систем понятий, сколько различных уровней в организации живой материи. На уровне электронных, атомных и молекулярных структур, которые существуют в тканях человека так же, как в деревьях или облаках, необходимо употреблять понятия пространственно-временного континуума, энергии, силы, массы, энтропии. А также понятия осмотического давления, электрического заряда, иона, капиллярности, проницаемости, диффузии. На уровне материальных агрегатов крупнее молекул появляются понятия мицеллы, дисперсии, поглощения, флокуляции. Когда молекулы и их сочетания образуют клетки, а клетки объединяются в органы и организмы, к прежним понятиям следует прибавить понятия хромосомы, гена, наследственности, приспособления, физиологического времени, рефлекса, инстинкта и т. д. Это собственно физиологические понятия. Они сосуществуют с физико-химическими понятиями, но не сводятся к ним. На высшем уровне организации существует, помимо молекул, клеток и тканей, единое целое, состоящее из органов, жидкостей и сознания. Физико-химических и физиологических понятий становится недостаточно. К ним следует добавить понятия психологические, которые свойственны именно человеческому существу. Таковы разум, нравственное чувство, эстетическое чувство, чувство общественное. К законам термодинамики и законам приспособления, например, мы вынуждены присоединить принципы наименьшего усилия для наибольшего наслаждения или наибольшего результата, стремления к свободе и равенству и т. д.

Каждая система понятий может правомерно применяться только в области той науки, которой она принадлежит. Понятия физики, химии, физиологии, психологии применимы к наслаивающимся друг на друга уровням телесной организации. Но нельзя смешивать понятия, свойственные одному уровню, с теми, которые специфичны для другого. Например, второй закон термодинамики, необходимый на молекулярном уровне, бесполезен на уровне психологическом, где действует принцип наименьшего усилия для наибольшего наслаждения. Понятие капиллярности и понятие осмотического давления не проясняют проблемы сознания. Объяснение психологического феномена в понятиях клеточной физиологии или электронной механики есть не более чем словесная игра. Однако физиологи девятнадцатого века и их преемники, которые до сих пор пребывают среди нас, совершили подобную ошибку, пытаясь свести всего человека целиком к физико-химии. Это неоправданное обобщение точных понятий явилось делом слишком узко специализированных учёных. Необходимо, чтобы каждая система понятий сохраняла своё собственное место в иерархии наук.

Путаница в сведениях, которыми мы обладаем о самих себе, происходит главным образом от присутствия среди положительных фактов обломков научных, философских и религиозных систем. Приверженность нашего ума к какой-либо системе изменяет вид и значение наблюдаемых нами явлений. Во все времена человечество созерцало себя сквозь стёкла, окрашенные доктринами, верованиями и иллюзиями. Именно эти ложные или неточные понятия и надлежит устранить. Как писал некогда Клод Бернар, надо избавиться от философских и научных систем, как разбили бы цепи умственного рабства. Это освобождение ещё не осуществлено. Биологи, а особенно воспитатели, экономисты и социологи, оказавшись перед лицом проблем крайней сложности, часто поддавались искушению построить гипотезы и затем превратить их в догматы веры. И учёные застыли в формулах, столь же жёстких, как догмы религии.

Мы находим во всех науках обременительное воспоминание о подобных заблуждениях. Одно из самых знаменитых привело к великому спору виталистов и механистов, тщетность которого поражает нас сегодня. Виталисты полагали, что организм представляет собой машину, части которой объединяются благодаря не физико-химическому фактору. По их мнению, процессы, ответственные за единство живого существа, направлялись независимым началом, энтелехией, идеей, подобной идее инженера, строящего машину. Этот самостоятельный деятель не был формой энергии и не создавал энергии. Он занимался лишь управлением организма. Очевидно, энтелехия не есть понятие операциональное. Это чистое построение ума. В сущности, виталисты рассматривали тело как машину, управляемую инженером, которого они именовали энтелехией. И они не отдавали себе отчёта в том, что этот инженер, эта энтелехия, была не чем иным, как их собственным разумом. Механицисты же полагали, что все физиологические и психологические явления объяснимы законами физики, химии и механики. Они строили таким образом машину, инженерами которой являлись сами. Затем, как справедливо замечает Вудгер, они забывали о существовании этого инженера. Подобное понятие неплодотворно. Очевидно, что механицизм и витализм должны быть отвергнуты наравне с любой иной системой. Нам необходимо освободиться одновременно от груды иллюзий, ошибок, плохо поставленных наблюдений, ложных проблем, которыми занимаются слабоумные от науки, от псевдооткрытий шарлатанов, от ученых, прославляемых ежедневной прессой. А также от печально бесполезных трудов, от долгих изучений вещей, лишенных смысла, — от неразберихи неразрешимой, что вздымается горой с тех пор, как научное исследование стало профессией наподобие профессий школьного учителя, пастора или банковского служащего.

По завершении такого отбора у нас остаются результаты терпеливого труда всех наук, занимающихся человеком, сокровищница наблюдений и опытов, ими накопленная. Достаточно обратиться к истории человечества, чтобы найти в ней более или менее отчетливое выражение всех основных видов его деятельности. Наряду с положительными наблюдениями, с достоверными фактами существует множество вещей, которые не являются ни положительными, ни достоверными, но которые, однако, не должны быть отвергнуты. Разумеется, одни лишь плодотворные понятия позволяют поставить познание человека на твердую основу. Но в то же время одно лишь творческое воображение может внушить нам догадки и мечты, из которых родится план будущих построений. Следовательно, мы должны продолжать задаваться вопросами, которые с точки зрения здравой научной критики не имеют никакого смысла. Впрочем, если бы мы даже попытались запретить нашему разуму искать невозможное и непознаваемое, мы не сумели бы этого сделать. Любознательность есть потребность нашей природы. Это слепое влечение, которое не повинуется никакому правилу. Наш разум проникает в окружающие нас вещи внешнего мира и в глубины нас самих столь же неразумно и неудержимо, как енот исследует с помощью своих ловких лапок малейшие подробности места, где он заключен. Именно эта любознательность принуждает нас открывать вселенную. Она неодолимо увлекает нас за собой по путям неведомым. И непреодолимые горы исчезают перед нею, словно дым, разогнанный ветром.

II

НЕОБХОДИМО СОСТАВИТЬ ПОЛНУЮ ОПИСЬ. — НИ ОДИН АСПЕКТ ЧЕЛОВЕКА НЕ ДОЛЖЕН БЫТЬ ВЫДЕЛЕН В ОСОБУЮ ПРИВИЛЕГИЮ. — ИЗБЕГАТЬ ПРЕУВЕЛИЧЕННОГО ЗНАЧЕНИЯ КАКОЙ-ЛИБО ЧАСТИ В УЩЕРБ ОСТАЛЬНЫМ. — НЕ ОГРАНИЧИВАТЬСЯ ТЕМ, ЧТО ПРОСТО. — НЕ УСТРАНЯТЬ ТО, ЧТО НЕОБЪЯСНИМО. НАУЧНЫЙ МЕТОД ПРИМЕНИМ ВО ВСЕЙ ПОЛНОТЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО СУЩЕСТВА.

Нам необходимо предпринять полное исследование самих себя. Бедность классических схем происходит от того, что, несмотря на обширность наших знаний, мы никогда не охватывали себя достаточно общим взглядом. В самом деле, речь идет не о том, чтобы схватить облик, который являет человек в определенную эпоху, в определенных жизненных условиях, но о том, чтобы постичь его во всех его проявлениях — тех, что обнаруживаются обыкновенно, и также тех, что могут оставаться потенциальными. Такое знание достижимо лишь путем тщательного исследования в настоящем мире и в прошлом проявлений наших органических и умственных сил. А равно и путем рассмотрения — одновременно аналитического и синтетического — нашего строения и наших физических, химических и психологических отношений с внешней средой. Следует последовать мудрому совету, который Декарт в «Рассуждении о методе» дает тем, кто ищет истину, и разделить наш предмет на столько частей, сколько необходимо для составления полной описи каждой из них. Но мы должны в то же время понимать, что это разделение есть лишь методологический прием, что оно создано нами, и что человек остается неделимым целым.

Нет никакой привилегированной области. В необъятности нашего внутреннего мира все имеет значение. Мы не можем выбирать в нем лишь то, что нам подходит, по произволу наших чувств, нашей прихоти, научного и философского склада нашего ума. Трудность или темнота предмета не есть достаточное основание для пренебрежения им. Должны быть применены все методы. Качественное столь же истинно, как и количественное. Отношения, выразимые на математическом языке, не обладают большей реальностью, нежели те, которые не выразимы таким образом. Дарвин, Клод Бернар и Пастер, которые не смогли описать свои открытия с помощью алгебраических формул, были столь же великими учеными, как Ньютон и Эйнштейн. Действительность не обязательно ясна и проста. Даже не достоверно, что она всегда постижима для нас. Кроме того, она предстает в бесконечно разнообразных формах. Состояние сознания, плечевая кость, рана — вещи одинаково истинные. Явление черпает свой интерес не из той легкости, с которой наши методы применимы к его изучению. Его следует судить не в зависимости от наблюдателя и его способов, а в зависимости от предмета — от человеческого существа. Боль матери, потерявшей дитя, смятение мистической души, погруженной в темную ночь, страдание больного, пожираемого раком, обладают очевидной реальностью, хотя и не поддаются измерению. Нет больше права пренебрегать изучением явлений ясновидения, чем изучением хронаксии нервов, под тем предлогом, что ясновидение не воспроизводится по желанию и не измеряется, тогда как хронаксия точно измеряется простым способом. В этой описи следует пользоваться всеми возможными средствами и довольствоваться наблюдением того, что нельзя измерить.