Путь Хайдеггера. Том 2. Путеводитель по GA 10–16

2. Ранние стихотворения (1910—1916).

В этом разделе представлены поэтические опыты молодого Хайдеггера. Их ценность заключается не в том, что они являются философскими трактатами, облеченными в стихотворную форму, а в том, что они служат документами экзистенциального переживания. В них уже проступают темы и интуиции, которые позже получат понятийную разработку в его философии: переживание конечности, смерть как горизонт бытия, особый опыт тишины и простоты, который открывается на границе дня и ночи, и поиск подлинного времени.

«Умирающее великолепие» (Sterbende Pracht)

Это стихотворение — не просто меланхоличное любование осенью, но напряженное переживание красоты, схваченной в момент ее перехода в небытие. Ход лирического события разворачивается как волевой акт, как просьба-заклинание.

Стихотворение открывается энергичным императивом: лирический герой просит «золотую» раннюю осень «открыть садовую калитку» и увлечь его «в юно-безумный бег». Это не пассивное наблюдение, а активное стремление совпасть с ритмом умирающей природы, войти внутрь самого процесса увядания. Цель этого порыва сформулирована с предельной ясностью: «Ещё раз поприветствовать умирающее великолепие, / Ещё раз постранствовать между вечером и ночью». Пространство этого странствия — пограничье, сумеречная зона «между» (zwischen), где день уже угас, а ночь еще не наступила.

Природа здесь полностью одушевлена и наделена способностью к чувству, причем чувству трагическому. Хайдеггер пишет о «шуршании листвы», которая «содрогается в смерти», но даже «в падении своём / Чует надвигающуюся нужду». Смерть здесь — не одномоментный акт, а длящееся состояние, которое пронизывает собой всё существование листвы. Красота осени («великолепие») неотделима от этого «содрогания в смерти». Именно близость конца обостряет восприятие красоты до предела.

Стихотворение завершается вопросом, который переводит внешнее наблюдение во внутренний план тоски и поиска. Если листва и мир природы «чуют» свою гибель, то на что направлено человеческое томление? «Твоё тоскующее сновидение / В бедном солнцем дне / Ищет ли оно усталые розы в живой изгороди?» (Dein sehnendes Träumen / Im sonnarmen Tag / Sucht es die müden Rosen im Hag?). Это вопрос без ответа. «Тоскующее сновидение» — это состояние души, обращенной к чему-то ускользающему, возможно, к той же самой умирающей красоте, символом которой выступают «усталые розы». Здесь важен сам акт вопрошания, который фиксирует фундаментальное беспокойство человеческого существования.

«Вечерняя прогулка на Райхенау» (Abendgang auf der Reichenau)

Это стихотворение представляет собой опыт феноменологического созерцания пейзажа на Боденском озере, в ходе которого происходит сдвиг от внешнего восприятия к раскрытию глубокого внутреннего состояния.

Первая часть стихотворения — это пейзаж, увиденный в движении. Движение взгляда и самой природы задано с самого начала: «К озеру течёт серебряное свечение / к дальним тёмным берегам». Образ ночи вводится через сравнение с «удержанным словом любви» (wie ein verhalten Liebeswort), что придаёт наступающей тишине интимный, трепетный и невысказанный характер. Затем перспектива расширяется вверх, к «лунно-белым фронтонам», и в звук — «последний птичий крик» со старой башни, который «запутывается» (verfängt) в них.

Ключевой смысловой сдвиг происходит в финале. Хайдеггер отделяет итоговую строку знаком тире, тем самым противопоставляя внешний, чувственно воспринимаемый мир внутреннему состоянию лирического «я». Всё то, что «светлый день создал для меня», не исчезает, но преображается в особую реальность. Это содержание дня теперь «покоится тяжелым, как плод, грузом» (ruht früchteschwer) внутри поэта. Определение «тяжёлый, как плод» указывает на зрелость, наполненность и ценность пережитого.

Далее следует его поразительная характеристика. Этот груз назван «из вечностей отрешенным грузом» (aus Ewigkeiten eine sinnentrückte Fracht). Пережитое за день изымается из потока обыденного времени и помещается в перспективу вечности. Оно становится «отрешенным» от сиюминутных смыслов и связей, обретая какую-то новую, более глубокую значимость.

И, наконец, место, где этот груз теперь покоится, определяется как «серая пустыня великой простоты» (die graue Wüste einer großen Einfalt). Это центральный образ. «Великая простота» здесь — не примитивность или бедность. Это та особая тишина и собранность бытия, которая открывается на границе дня и ночи, в отрешенности от дневной суеты и многообразия. Эпитет «серая» указывает на отсутствие ярких красок, на нейтральность и спокойствие этой внутренней «пустыни», которая является не пустотой, а, напротив, пространством предельной полноты и сосредоточенности, где вещи обретают свой подлинный «весомый» смысл.

«Sterbende Pracht» / «Умирающее великолепие»

text

Sterbende Pracht

Lachender Frühherbst,

Das Gartentor auf!

Führ mich, du goldner,

Im jung- tollen Lauf.

Noch einmal zu grüßen

Die sterbende Pracht,

Noch einmal zu wandern

Zwischen Abend und Nacht.

Dein rascheln des Laub

Erschauernd im Tod

Spürt noch im Fall

Die nahende Not.

Dein sehnendes Träumen

Im sonnarmen Tag

Sucht es die müden

Rosen im Hag?

Ключевые фрагменты:

Обращение-заклинание, открывающее стихотворение:

Lachender Frühherbst, Das Gartentor auf! Führ mich, du goldner, Im jung- tollen Lauf.

(Смеющаяся ранняя осень, Открой садовую калитку! Веди меня, золотая, В юно-безумном беге.)

Цель этого порыва — пограничное странствие:

Noch einmal zu grüßen Die sterbende Pracht, Noch einmal zu wandern Zwischen Abend und Nacht.

(Ещё раз поприветствовать Умирающее великолепие, Ещё раз постранствовать Между вечером и ночью.)

Смерть не как событие, а как длящееся состояние, пронизывающее красоту:

Dein rascheln des Laub Erschauernd im Tod Spürt noch im Fall Die nahende Not.

(Твоё шуршание листвы, Содрогаясь в смерти, Чует ещё в падении Надвигающуюся нужду.)

Итоговый вопрос, переводящий внешнее в план человеческого томления:

Dein sehnendes Träumen Im sonnarmen Tag Sucht es die müden Rosen im Hag?

(Твоё тоскующее сновидение В бедном солнцем дне Ищет ли оно усталые Розы в живой изгороди?)

«Abendgang auf der Reichenau» / «Вечерняя прогулка на Райхенау»

text

Abendgang auf der Reichenau

Seewärts fließt ein silbern Leuchten

zu fernen dunkeln Ufern fort,

und in den sommermüden, abendfeuchten

Gärten sinkt wie ein verhalten Liebeswort

die Nacht.

Und zwischen mondenweißen Giebeln

verfängt sich noch ein letzter Vogelruf

vom alten Turmdach her — und was der lichte

Sommertag mir schuf

ruht früchteschwer —

aus Ewigkeiten eine sinnentrückte Fracht —

mir in der grauen Wüste einer großen Einfalt.

Фрагменты:

Движение взгляда к горизонту и наступление ночи:

Seewärts fließt ein silbern Leuchten zu fernen dunkeln Ufern fort, und in den sommermüden, abendfeuchten Gärten sinkt wie ein verhalten Liebeswort die Nacht.

(К озеру течёт серебряное свечение к дальним тёмным берегам, и в уставших от лета, влажных от вечера садах опускается, как сдержанное слово любви, ночь.)

Вертикаль и звук, замирающий в пространстве:

Und zwischen mondenweißen Giebeln verfängt sich noch ein letzter Vogelruf vom alten Turmdach her

(И между лунно-белыми фронтонами запутывается ещё последний птичий крик со старой кровли башни)

Смысловой сдвиг: преображение дневного опыта в вечный груз внутри:

und was der lichte Sommertag mir schuf ruht früchteschwer — aus Ewigkeiten eine sinnentrückte Fracht — mir in der grauen Wüste einer großen Einfalt.

(и что светлый летний день мне создал, покоится тяжелым, как плод, грузом — из вечностей отрешенный груз — во мне, в серой пустыне великой простоты.)

3. Творческий ландшафт: Почему мы остаемся в провинции? (1933).

Этот текст не является простой апологией сельской жизни или бегством от городской цивилизации. Это философски насыщенное обоснование сущностной связи между способом мышления и местом, в котором это мышление происходит. Хайдеггер разворачивает свой аргумент в несколько этапов: от феноменологического описания рабочего мира через переосмысление природы философского труда к кульминационному различию между одиночеством и уединением, и наконец — к молчаливому жесту, в котором выражен окончательный приговор.

1. Описание рабочего мира: не созерцание, а переживание (Erfahren).

Хайдеггер начинает с точного топографического и архитектурного описания своей хижины в Тодтнауберге: «На крутом склоне широкой высокогорной долины южного Шварцвальда, на высоте 1150 метров, стоит маленькая лыжная хижина. В плане она имеет размеры шесть на семь метров. Низкая крыша перекрывает три помещения: жилую кухню, спальню и келью для занятий». Сама хижина описывается как скромное, почти сливающееся с ландшафтом строение. Вокруг расстилается картина, которая могла бы быть идиллической: разбросанные крестьянские дворы с широкими нависающими крышами, луга и пастбища, уходящие вверх до леса с его «старыми, высоко вздымающимися, тёмными елями», а над всем этим — «ясное летнее небо», в котором два ястреба «взмывают ввысь широкими кругами». Однако Хайдеггер сразу же обрывает любое романтическое толкование этой картины: «Это мой рабочий мир — увиденный созерцающими глазами гостя и дачника» (der Sommerfrischler).

И сразу же вводится решающее различие. «Сам я, собственно, ландшафт никогда и не созерцал (betrachtete)». Глагол «betrachten» означает здесь отстраненное, объективирующее разглядывание, свойственное туристу или эстету. Вместо этого он утверждает: «Я переживаю (erfahre) его ежечасное, ежедневно-ночное изменение в великом подъеме и спаде времен года». Это плотное перечисление тяжелых, почти давящих вещей:

Die Schwere der Berge und die Härte ihres Urgesteins, das bedächtige Wachsen der Tannen, die leuchtende, schlichte Pracht der blühenden Matten, das Rauschen des Bergbaches in der weiten Herbstnacht, die strenge Einfachheit der tiefverschneiten Flächen…

(Тяжесть гор и твердость их первозданной породы, неторопливый рост елей, сияющее, простое великолепие цветущих лугов, журчание горного ручья в просторной осенней ночи, суровая простота глубоко заснеженных просторов…)

Все это, продолжает Хайдеггер, «надвигается, теснится и пронизывает повседневное существование там, наверху». И добавляет решающее: «И это опять-таки не в нарочитые моменты упоительного погружения и искусственного вчувствования, но только тогда, когда собственное существование пребывает в своей работе». Работа не просто сопровождает переживание ландшафта — она впервые открывает для него пространство. «Только работа открывает пространство для этой горной действительности. Ход работы погружен в событие ландшафта» (Der Gang der Arbeit bleibt in das Geschehen der Landschaft eingesenkt).

Далее он дает пример такой работы — и это именно философская работа в экстремальных условиях:

Wenn in tiefer Winternacht ein wilder Schneesturm mit seinen Stößen um die Hütte rast und alles verhängt und verhüllt, dann ist die hohe Zeit der Philosophie. Ihr Fragen muß dann einfach und wesentlich werden. Die Durcharbeitung jedes Gedankens kann nicht anders denn hart und scharf sein. Die Mühe der sprachlichen Prägung ist wie der Widerstand der ragenden Tannen gegen den Sturm.

(Когда глубокой зимней ночью дикая снежная буря своими порывами беснуется вокруг хижины и всё завешивает и закутывает, тогда наступает высокое время философии. Её вопрошание должно тогда стать простым и сущностным. Проработка каждой мысли не может быть иной, чем жесткой и острой. Усилие языковой чеканки подобно сопротивлению вздымающихся елей против бури.)

Здесь физическое сопротивление ландшафта становится прямым образом и со-определяющим условием самого акта мышления. Мысль куется в преодолении сопротивления, и форма этого сопротивления задает ей одновременно и жесткость, и остроту.

2. Единство философской и крестьянской работы.

От описания собственного труда Хайдеггер переходит к решительному утверждению о его сущностном единстве с трудом крестьян.

Und die philosophische Arbeit verläuft nicht als abseitige Beschäftigung eines Sonderlings. Sie gehört mitten hinein in die Arbeit der Bauern.

(И философская работа протекает не как стороннее занятие чудака. Она принадлежит к самой сердцевине труда крестьян.)

За этим следует ряд образов, которые призваны не просто сравнить, но онтологически уравнять эти виды труда:

Wenn der Jungbauer den schweren Hörnerschlitten den Hang hinaufschleppt und ihn alsbald mit Buchenscheiten hoch beladen in gefährlicher Abfahrt seinem Hof zulenkt, wenn der Hirt langsam- versonnenen Schrittes sein Vieh den Hang hinauftreibt, wenn der Bauer in seiner Stube die unzähligen Schindeln für sein Dach werkgerecht herrichtet, dann ist meine Arbeit von derselben Art.

(Когда молодой крестьянин тащит тяжелые рогатые сани вверх по склону и тут же, высоко нагрузив их буковыми поленьями, в опасном спуске направляет к своему двору, когда пастух медленным, задумчивым шагом гонит свой скот вверх по склону, когда крестьянин в своей горнице по-ремесленному пригоняет бесчисленные пластины для своей крыши, — тогда моя работа того же самого рода.)

Это не метафора и не романтическое сближение. Хайдеггер настаивает на тождестве самого способа бытия этих трудов: они все укоренены в «непосредственной принадлежности к крестьянам» (die unmittelbare Zugehörigkeit zu den Bauern). Источник этой принадлежности — «многовековая, ничем не заменимая алеманско-швабская почвенность» (einer jahrhundertelangen, durch nichts ersetzbaren alemannisch- schwäbischen Bodenständigkeit). Эта фраза выступает против городского взгляда на деревню как на материал для этнографических штудий или источник «вдохновения»:

Der Städter meint, er ginge «unter das Volk», sobald er sich mit einem Bauern zu einem langen Gespräch herabläßt.

(Горожанин полагает, что он идет «в народ», как только снисходит до долгого разговора с крестьянином.)

В противоположность этому, общение в хижине происходит преимущественно в молчании:

Wenn ich zur Zeit der Arbeitspause abends mit den Bauern auf der Ofenbank sitze oder am Tisch im Herrgottswinkel, dann reden wir meist gar nicht. Wir rauchen schweigend unsere Pfeifen. Zwischendurch vielleicht fällt ein Wort…

(Когда во время рабочей паузы я вечером сижу с крестьянами на лавке у печи или за столом в красном углу, мы в основном совсем не разговариваем. Мы молча курим наши трубки. Разве что порой между делом обронят слово…)

Это молчание — не признак отчуждения, а свидетельство более глубокого, дорефлексивного понимания, которое не нуждается в словах. Приводятся примеры этих редких слов — «что работа в лесу теперь подходит к концу, что прошлой ночью куница вломилась в курятник, что завтра, наверное, отелится одна корова, что дядюшку-крестьянина хватил удар, что погода скоро „переменится“». Это мир простых, но подлинных событий, которые не требуют комментария.

1. Allein и Einsam: фундаментальное различие

Здесь Хайдеггер вводит центральное для этого текста онтологическое различие:

Die Städter wundern sich oft über das lange, eintönige Alleinsein unter den Bauern zwischen den Bergen. Doch es ist kein Alleinsein, wohl aber Einsamkeit.

(Горожане часто удивляются долгому, монотонному пребыванию в одиночестве среди крестьян между гор. Но это не одиночество-уединенность, а, пожалуй, одиночество-уединение.)

Перевод здесь неизбежно теряет различие, поэтому Хайдеггер поясняет его. Alleinsein (в английском переводе — «being alone») доступно и горожанину: «В больших городах человеку с легкостью удается быть настолько уединенным, как едва ли где-либо еще». Но Einsamkeit (в переводе — «solitude») — это нечто иное.

Aber er kann dort nie einsam sein. Denn die Einsamkeit hat die ureigene Macht, daß sie uns nicht vereinzelt, sondern das ganze Dasein loswirft in die weite Nähe des Wesens aller Dinge.

(Но там он никогда не может быть по-настоящему одинок. Ибо одиночество-уединение обладает той самобытной властью, что оно не изолирует нас [nicht vereinzelt], а выбрасывает всё наше бытие-здесь [Dasein] в широкую близь сущности всех вещей.)

Это ключевая фраза. Einsamkeit — не изоляция и не отъединенность, а, напротив, экзистенциальное состояние предельной открытости. Оно «выбрасывает» (loswirft) человеческое существование из привычных связей и помещает его в «широкую близь» (weite Nähe) — парадоксальное сочетание, указывающее на то, что сущность вещей не удалена от нас, но требует особого, расширенного и опустошенного от суеты пространства, чтобы к ней приблизиться. Это и есть та «близь», которая открывается только в уединении среди гор.

2. Памятование (Gedenken) против репортажа

Затем Хайдеггер противопоставляет два модуса памяти и публичности. Внешний, городской успех описывается с горькой иронией:

Man kann draußen im Handumdrehen durch Zeitungen und Zeitschriften eine «Berühmtheit» werden. Das ist immer noch der sicherste Weg, auf dem das eigenste Wollen der Mißdeutung verfällt und gründlich und rasch in Vergessenheit gerät.

(Снаружи, в большом мире, в мгновение ока можно стать «знаменитостью» через газеты и журналы. Это всё еще самый верный путь, на котором самое собственное воление подпадает лжетолкованию и основательно и быстро предается забвению.)

Этому противопоставляется крестьянское памятование (Gedenken), которое «обладает простой, верной и неотступной преданностью». В качестве иллюстрации Хайдеггер приводит историю старой крестьянки, которая умерла в возрасте 83 лет. Она часто беседовала с ним, «выуживая старые деревенские истории» и храня в своей речи те слова и поговорки, которые уже стали непонятны молодежи и оказались утрачены для живого языка. Эта деталь не случайна: крестьянка выступает здесь как хранительница самого языка, который, подобно ландшафту, является резервуаром бытийной памяти.

Noch im vergangenen Jahr kam diese Bäuerin — als ich wochenlang allein auf der Hütte lebte — öfters mit ihren 83 Jahren zu mir den Steilhang heraufgestiegen. Sie wollte da, wie sie sagte, jeweils nachsehen, ob ich noch da wäre oder ob mich nicht «Einer» unversehens gestohlen hätte. Die Nacht ihres Sterbens verbrachte sie im Gespräch mit ihren Angehörigen. Noch anderthalb Stunden vor dem Ende hat sie ihnen einen Gruß an den «Herrn Professor» aufgetragen.

(Ещё в прошлом году эта крестьянка — когда я неделями жил один в хижине — часто в свои 83 года поднималась ко мне по крутому склону. Она хотела, как говорила, каждый раз проверить, здесь ли я ещё, или не украл ли меня «Некто» невзначай. Ночь своего умирания она провела в разговоре со своими близкими. Ещё за полтора часа до конца она передала им привет для «господина профессора». )

Его итог этой истории — прямой выпад против современной медийной культуры: «Такое памятование стоит несравненно больше, чем самая ловкая „репортажа“ какого-нибудь мирового листка о моей якобы философии» (Solches Gedenken gilt unvergleichlich mehr als die geschickteste «Reportage» eines Weltblattes über meine angebliche Philosophie).

За этим следует резкая отповедь ложному интересу городских кругов к крестьянскому миру:

Die städtische Welt kommt in die Gefahr, einem verderblichen Irrglauben anheimzufallen. Eine sehr laute und sehr betriebsame und sehr geschmäckerische Aufdringlichkeit scheint sich oft um die Welt des Bauern und sein Dasein zu kümmern. Man verleugnet aber so gerade das, was jetzt allein nottut: Abstand halten von dem bäuerlichen Dasein, es mehr denn je seinem eigenen Gesetz überlassen; Hände weg — um es nicht hinauszuzerren in ein verlogenes Gerede der Literaten über Volkstum und Bodenständigkeit.

(Городской мир впадает в опасность поддаться пагубному суеверию. Весьма громкая и весьма деловитая и весьма снобистская назойливость часто как будто заботится о мире крестьянина и его существовании. Но тем самым отрицается как раз то, что сейчас одно только и нужно: держать дистанцию от крестьянского существования, больше чем когда-либо предоставить его своему собственному закону; руки прочь — чтобы не выволакивать его в лживую болтовню литераторов о народности и почвенности.)

Крестьянину не нужна городская «суетливость». Ему нужен «благоговейный такт» (scheue Takt) по отношению к своему собственному существу. И в этом контексте лыжники и прочие городские гости уподобляются посетителям «увеселительных дворцов»: их поведение «разрушает за один вечер больше, чем десятилетия научных поучений о народности и народоведении когда-либо могли бы способствовать».

3. Завершение: жест как приговор

Финал текста построен как краткая, почти театральная сцена, в которой слово полностью уступает место жесту. Хайдеггер сообщает о втором приглашении в Берлинский университет:

Neulich bekam ich den zweiten Ruf an die Universität Berlin. Bei einer solchen Gelegenheit ziehe ich mich aus der Stadt auf die Hütte zurück. Ich höre, was die Berge und die Wälder und die Bauernhöfe sagen. Ich komme dabei zu meinem alten Freund, einem 75jährigen Bauern. Er hat von dem Berliner Ruf in der Zeitung gelesen. Was wird er sagen?

(Недавно я получил второй вызов в Берлинский университет. При таком случае я удаляюсь из города в хижину. Я слушаю, что говорят горы и леса и крестьянские дворы. При этом я захожу к моему старому другу, 75-летнему крестьянину. Он прочитал о берлинском приглашении в газете. Что он скажет?)

Ответа в виде слов нет. Вместо этого следует последовательное, развернутое во времени и пространстве описание жеста:

Er schiebt langsam den sicheren Blick seiner klaren Augen in den meinen, hält den Mund straff geschlossen, legt mir seine treu-bedächtige Hand auf die Schulter und — schüttelt kaum merklich den Kopf. Das will sagen: unerbittlich Nein!

(Он медленно переводит уверенный взгляд своих ясных глаз в мой, держит рот плотно закрытым, кладет мне на плечо свою верную и задумчивую руку и — едва заметно качает головой. Это означает: неумолимое Нет!)

Это «нет» исходит не из упрямства или невежества. Оно исходит из того самого «памятования» (Gedenken), которое было описано выше — из простого, но верного знания о том, где подлинное место философа. Жест молчалив, но его сила, по Хайдеггеру, превышает силу любого аргумента. Он не обсуждается и не оспаривается; он является окончательной точкой текста, ибо в нем выговаривается приговор самой земли.

4. Пути к выговариванию (1937)

Этот текст, написанный в год 800-летия Фрайбурга, посвящен проблеме подлинного взаимопонимания (Verständigung) между народами, в особенности между немцами и французами. Хайдеггер отвергает идею «взаимопонимания» как поверхностной дипломатии или компромисса, как «временной договоренности через уравнивание притязаний и достижений». Подлинное Sichverstehen — это не слабость и не заискивание, но «мужество к признанию собственного другого» из «объемлющей необходимости» (Notwendigkeit). Эта необходимость — «спасение Запада» (Rettung des Abendlandes).

Спасение здесь понимается не как консервация наличного, но как «изначально новосозидающее оправдание его бывшей и будущей истории». Такое понимание неизбежно принимает форму борьбы, но не вражды, а «борьбы взаимного ставящего-под-вопрос» (Kampf des wechselweisen Sich-in-Frage-Stellens). Эта борьба разворачивается не в экономике, а в сфере поэзии, искусства и сущностного мышления — философии.