Путь Хайдеггера. Том 3. Путеводитель по GA 17–20

в) Бытие природы как горизонт для экспериментальной психологии.

Хайдеггер задается вопросом: каким способом эта критика пытается доказать, что натурализм есть извращение стремления к строго научной философии? Путеводная нить здесь такова: если выясняется, что естествознание своими собственными средствами, в способе полагания и обработки предмета, принципиально не может достичь проблемного поля философии, то тем самым выносится приговор всякой философии, которая каким бы то ни было образом пользуется этим естественнонаучным методом. Экспериментальная психология есть не что иное, как научная дисциплина, которая в способе полагания предмета и в идее закономерности перенимает метод естествознания. Отсюда вытекает четырехчастная задача: 1) охарактеризовать специфическую научность математического естествознания; 2) охарактеризовать научную тенденцию экспериментальной психологии; 3) выявить проблемную область философии; 4) дать характеристику той дисциплине, которая удовлетворяет этой проблемной области.

Предмет естествознания — природа как физическая природа, как единство совершенно определенного вещного бытия. Основной характер этого бытия задается тем, что каждая вещь в этой бытийной сфере воспринимаема как тождественно та же самая во многообразии различных прямых восприятий. Это бытие природной вещи в то же время таково, что эта идентифицируемая самотождественность вещи воспринимаема множеством субъектов. Это вещное бытие интерсубъективно идентифицируемо как так-сущее. Все это сущее обладает, как принято говорить, во временной и пространственной протяженности своими определенными свойствами и находится при этом во всеобщей взаимосвязи причинных рядов. Каждое свойство вещи есть не что иное, как причинно-закономерная возможность определенных, закономерно урегулированных изменений этой вещи во взаимосвязи всеприроды. Так, принципиально каждая вещь во взаимосвязи природы определима через возвращение к функциональной взаимосвязи вещных отношений. Эта специфическая вещная единица представляет себя в явлениях. Это своеобразное бытие природы есть невысказанный горизонт, в который теперь помещаются те обстоятельства, которые эта психология неясно и произвольно перенимает из традиции: фантазия, восприятие, представление. Сами эти фундаментальные феномены не становятся темой психологии; скорее, опираясь на них, эти обстоятельства обрабатываются так, что устанавливаются лишь определенные правила и закономерности. Но и эти законы несут в себе те же основные понятия, из которых они исходили, однако с той же непонятностью и недифференцированностью. Этот принципиальный недостаток психологии коренится в господстве естественнонаучного подхода, который нацелен на правила протеканий и перепрыгивает через само являющееся, причем психология упускает из виду, что ее специфическая область — не такого рода, как у естествознания.

г) Своеобразное бытие сознания как истинный предмет философии и метод усмотрения сущности для получения общеобязательных суждений.

Сознание, в противоположность бытию природы, обладает той особенностью, что в нем нет ничего подобного тождественному, сохраняющемуся во многообразии прямых опытов. Это принципиально исключено из бытийной области психического. Каждое воспринимаемое переживание в тот момент, когда его хотят воспринять снова, уже не есть то же самое. Эта неидентифицируемость сущего, имеющего характер сознания, простирается настолько далеко, что она верна и для одного и того же субъекта, в то время как вещи природы обладают интерсубъективной идентифицируемостью. Это — конкретная основа того, что бытие психического обозначается как поток. Это не тривиальное, популярное выражение; основания для него лежат в самом своеобразном способе бытия психического. Это психическое бытие, так охарактеризованное в отношении его воспринимаемости, принципиально таково, что оно не представляет себя через явления, но само, так, как оно является, есть предмет. Предмет философии — никогда не «природа», но всегда «феномен». Это своеобразнейшее бытие «сознание» есть монадическое единство, т.е. единство, которое конституировано тем, что оно пребывает во временности, имеющей двоякий бесконечный горизонт. Каждое сущее этой бытийной области прослеживаемо в бесконечное прошлое и, равным образом, в будущность, не имеющую конца.

Какой метод должен соответствовать бытию сознания, чтобы разработка сознания дала дисциплину, ведущую к всеобщим и общеобязательным суждениям и к абсолютной объективности? Поскольку это сущее есть бытийная область, которая является не природой, но феноменом, то и метод не может быть методом естественнонаучного опрашивания. Поскольку это не природа, а нечто такое, что обладает сущностью, единственный метод, ведущий к твердым результатам — это метод усмотрения сущностей. Этот метод, и только он, удовлетворяет такому рассмотрению сознания, которое приходит не к естественнонаучным правилам и их констатации, но имеет задачей усмотреть идеальные взаимосвязи как идеальные, и то, что оно усмотрело, передать науке в общеобязательных суждениях.

§9. Прояснение проблем как очищение и радикализация их тенденции. Забота об обеспечении и обосновании абсолютной научности.

Хайдеггер переходит к рассмотрению того, чем мотивирован способ, каким Гуссерль выстраивает свою критику. Он ставит вопрос: как вообще следует характеризовать этот критический метод? Гуссерль говорит, что его метод есть «прояснение проблем». Эта критика, направленная против натурализации, имеет целью получить подлинную науку о сознании. Поскольку это прояснение есть критика, то тем самым абсолютизируется само намерение и сама идея научной разработки сознания. Решение в пользу критики есть одновременно принципиальное решение в пользу соответствующего предмета. В ходе этой критики все дело сводится к тому, чтобы обрести возможность строгой закономерности — такой закономерности, которая была бы строго объективной, обязательной и удостоверимой. Это стремление к своеобразному очищению поля «сознание» от всякой фактичности, лежащее в основании философии как строгой науки, — это стремление к всеобщей обязательности и есть не что иное, как уже охарактеризованная забота о познанном познании.

Для одного субъекта переживание никогда не повторимо как-то же самое. Собственная бытийная взаимосвязь психического есть урегулированное определенной временностью протекание переживаний, имеющее двоякий бесконечный горизонт. Что касается идентифицируемости, то можно было бы сказать, что психическое бытие интерсубъективно идентифицируемо, поскольку оно однозначно понимается множеством субъектов. Однако его нельзя уравнивать с интерсубъективной идентифицируемостью природной вещи. Это психическое бытие в психологии, с точки зрения его способа бытия, понимается как соприсутствующее с природой и полагается, как укорененное в природном бытии. Всякая закономерность здесь есть закономерность фактического, а естествознание имеет дело с фактичностями. Вопрос, следовательно, в том, существует ли возможность сделать фактичность как таковую понятной, исходя из фактов.

Хайдеггера, однако, интересует не сама по себе оценка бытия природы или душевного бытия, а вопрос о том, какие тенденции живы в критике натурализма, какой заботой направляется выбор предмета и сама критика. Он выдвигает тезис: забота, из которой вырастает выбор предмета для критики, есть забота о познанном познании — забота об обеспечении познания на пути познания самого познания, об обеспечении и обосновании абсолютной научности. Натурализм подвергается критике именно потому, что его проблематика и метод нацелены на то, чтобы через точную научную разработку сознания поставить нормативную закономерность на научно обеспеченную почву. Критика осуществляется способом «прояснения проблем». Это означает, что проблемы перенимаются, и тем самым принимается определенное решение в пользу того, о чем спрашивается, и в пользу тенденции спрашивания, — принимается в смысле радикализации той тенденции, которая жива в перенятом. Гуссерлю важно радикально довести до конца научную тенденцию натурализма. Взяв на вооружение критику как прояснение проблем, он тем самым принимает решение в пользу научной тенденции натурализма. Критика совершается как очищение, так что устраняются все те моменты, которые могут поставить под угрозу обретение абсолютной очевидности и достоверности. Это очищение тенденции и есть ее абсолютизация.

Таким образом, перед Хайдеггером стоят три задачи: 1) прояснить, что означает «прояснение проблем», чтобы затем увидеть, как выглядит очищение проблематики и методики натуралистической философии и как в каждом шаге здесь жива забота об абсолютной научности; 2) увидеть, каким образом способ постановки проблем позитивно перенимается от натурализма и как в этом снова проявляется определенная склонность к нему и его методу; 3) увидеть, как в центре всего стоит проблема познания, причем именно познания физической природы, и что, следовательно, эта проблемная взаимосвязь задает горизонт для темы «сознание».

§10. Прояснение проблем.

а) Вопрос и его структуры.

Для того чтобы понять, что такое «прояснение проблем» и какие решения в нем уже заложены, Хайдеггер предпринимает детальный анализ феномена «вопроса». Проблему он определяет как определенным образом сформированный и отчетливо поставленный вопрос. Поэтому для прояснения самой проблемы в ее структуре необходимо рассмотреть, что есть вопрос.

В вопросе Хайдеггер различает несколько структурных моментов.

1. Спрашиваемое: то, о чем спрашивается, что артикулируется вопросом. Например, в вопросе «Существует ли внешний мир?» спрашиваемое — это «внешний мир». Спрашиваемое может быть более или менее отчетливо введено в поле зрения, но часто, как правило, оно даже не рассматривается по-настоящему.

2. Спрошенное: то, что именно спрашивается о спрашиваемом, в каком аспекте оно берется — то, в направлении чего оно опрашивается. В том же примере спрошенное — это не сам внешний мир, а его реальное бытие. Вопрос артикулирует спрашиваемое в определенном аспекте. Спрошенное — это то, что обычно имеют в виду, говоря «вопрос».

3. Аспект спрашивания: само то «в-направлении-чего» осуществляется опрос. Это — содержание того, что подразумевается в «усмотрении-в-направлении». В примере этим аспектом является «реальность». Степень, в которой этот аспект проработан и ясно доступен, определяет возможность выявить в самом спрашиваемом характерные моменты (например, бытийные черты внешнего мира). Проработка аспекта спрашивания находится во внутренней связи с проработкой наглядных черт самого вопроса.

4. Способ спрашивания и притязание ответа. Собственно «вопросительное» в смысле нацеленности на решение вопроса определяется притязанием, характером самого ответа. Здесь Хайдеггер выделяет две принципиально различные тенденции.

а) Тенденция ответа может быть направлена на получение ответов в смысле общезначимых суждений. Ответ стремится стать суждением, которое как «результат» встраивается в систему объективных единств значимости, обогащая сокровищницу истин. Наука, понимаемая как система объективных суждений, состоит из истин именно в этом смысле.

б) Тенденция ответа может иметь и принципиально иную ориентацию: ответ, а вместе с ним и вопрос, нацелены на то, чтобы через само это отвечание привести вопрошающего в определенное основоотношение к опрашиваемому сущему. Цель — не приумножить запас суждений, а привести бытие вопрошающего к некоей сущей и предметной области, возможно, именно потому, что существует внутренняя опасность быть оттесненным от такого сущего. Эта тенденция ответа допускает различные возможности. Может статься, что сущее, к которому нужно привести вопрошающего, в самом процессе опроса и ответа обнаруживает себя как такое, которое по своему собственному бытийному смыслу «вопросительно» (fragwürdig), т.е. требует, чтобы его опрашивали. В этом случае и ответ, и вопрос означают не что иное, как выявление бытийных определений этого сущего. При этом вопрошающее сущее (человеческое бытие) фундаментально соопределяет бытие опрашиваемого сущего, и наоборот. В этом собственном смысле ответ как бы исчезает, он не приходит к самому себе — в противоположность первому случаю, где он осаждается в «объективных образованиях». Здесь же ответ тогда является подлинным ответом, когда он умеет исчезнуть правильным образом, освобождая путь к самому сущему. Ответ отбрасывает обратно в вопрос. В этом отбрасывании вопроса во все новое вопрошание конституируется то, что Хайдеггер называет «вопросительностью». При этом, замечает он, еще вовсе не решено, не является ли такое вопрошание и отвечание подлинной наукой, в отличие от первого, нацеленного на приращение знаний.

в) Проблема и моменты ее бытия: прояснение проблемы как со-решение в пользу спрашиваемого, спрошенного, аспекта спрашивания и тенденции ответа

Проблема отличается от произвольного вопроса своим «задачным» характером: это — отчетливо, в задачно-образной форме поставленный вопрос, причем как задача для исследующего познания. Поскольку проблема отчетливо схватывается как задача, она еще более, чем простой вопрос, нацелена на то, чтобы продвигаться в ответе. В постановке проблемы еще меньше времени на то, чтобы рассмотреть само спрашиваемое в нем самом. Для проблемы характерно, что она предстает как нечто, внутри чего все дальнейшее уже «приставлено». В этом своеобразном бытийном характере проблемы заложена необходимость принципиального сокрытия спрашиваемого. Публично известная и обсуждаемая проблема — не столько признак основательности, сколько предрассудок опаснейшего рода, поскольку проблемы как таковые способны заслонять вещи, нацеливаясь на ответ и завися от спрошенного. В проблеме спрашиваемое опрашивается только в том аспекте, который был принят вместе с самой проблемой, и как то традиционно принятое спрашиваемое, которым оно уже считается.

Проблемы, подчеркивает Хайдеггер, существуют только для определенных «точек зрения». В каждой проблеме заключена и определенная методическая установка; проблема как задача для исследования уже имплицитно содержит в себе совершенно определенный метод. Можно сказать: проблема ставится, только исходя из метода, и наоборот. Метод при этом понимается не как технический прием, а как способ доступа к сущему и его раскрытия. «Прояснение проблемы» означает: в самом этом вопросе вместе с ним схватывать спрашиваемое и спрошенное как задачу, т.е. со-решать в пользу спрашиваемого, аспекта спрашивания и тенденции ответа. Именно это и происходит в критическом прояснении проблемной тенденции натурализма.

г) Гуссерлево прояснение проблемной тенденции натурализма через трансцендентальное и эйдетическое очищение сознания. Абсолютная значимость и очевидность.

В прояснении проблем натурализма Гуссерль со-решает в пользу определенного предмета и одновременно в пользу способа его обработки как строго научного. Прояснение состоит в следующем: совместно полагаемое сознание проясняется, равно как проясняются аспект спрашивания и тенденция вопрошания. Способ строго научного опрашивания сам принадлежит к тому, что подлежит прояснению. Совершается очищение предмета и способа его обработки. Это очищение, которое носит двойной характер, должно показать, что в нем живет указанная забота о познанном познании.

В каком смысле очищается сознание, чтобы как очищенное стать предметом феноменологии сознания? Сознание в психологии полагается так, что вместе с ним всегда уже сополагается физическое бытие. Все эти полагания сознания как взаимосвязи переживаний суть сополагания природы. Чтобы познание фактов было понято в своем характере познания, сфера, призванная дать такое познание, не должна быть того же самого характера. Сознание должно быть очищено от всякой примеси природных полаганий. В нем не должно полагаться ничего подобного сознанию конкретного человека. Эту свободу от всякого полагания природы Гуссерль обозначает как «трансцендентальную». Это — первое очищение предметного поля в смысле выключения любого полагания природы. Поле сознания по своему бытию не есть никакая фактичность. Однако это не исключает того, что данное сущее есть нечто индивидуальное, единократное. Бытие сознания, при всем трансцендентальном выключении природы, есть индивидуальная единократность потока переживаний.

Но существует ли метод разработки трансцендентально чистого сознания, такой, чтобы возникающие в нем констатации обладали интерсубъективной значимостью? Этому требованию удовлетворяет то, что Гуссерль называет познанием сущности. И здесь следует заметить, что идея познания сущности выросла из определенного критического отграничения от естествознания. Это очищение есть так называемое эйдетическое очищение сознания. В этой двойной тенденции очищения — трансцендентальной и эйдетической — жива забота о том, чтобы было обеспечено такое предметное поле, которое позволяет обрести абсолютные обязательности.

Лишь благодаря трансцендентальной редукции впервые обретается та тема, относительно которой может возникнуть вопрос: как возможна наука, направленная на нее? Какой способ схватывания должен существовать, чтобы могла утвердиться наука, удовлетворяющая идее абсолютного обоснования? Рассматривая этот процесс в чисто историческом плане, Хайдеггер замечает, что в «Логических исследованиях» речи об усмотрении сущностей еще нет. Там есть лишь феноменология схватывания общего, которая исследует сознание всеобщности в смысле вещного и предметного опыта. Однако этим принципиально еще ничего не решено относительно того, можно ли такое схватывание species без всяких оговорок переносить на любое предметное поле. Тем не менее это расширение происходит, и происходит оно в форме утверждения: лишь усмотрение сущности есть тот способ схватывания трансцендентально чистого сознания, в котором возникают суждения, обязательные на все времена.

Таким образом, по Хайдеггеру, задача состоит в том, чтобы увидеть, из каких мотивов решения возникает забота — обеспечить и сохранить абсолютную научность относительно трансцендентально чистого сознания. Гуссерль, по его замечанию, в своем стремлении к строгой науке, несмотря на критику, по сути, продолжает линию самого натурализма: очищенная постановка проблемы все еще остается натурализмом. Хайдеггер также предостерегает от поверхностного прочтения Гуссерля: в его работах следует различать то, как он сам себя определяет и терминологически фиксирует, и то, что он действительно сделал в живой работе. Самоистолкование Гуссерля не столь важно; решающее значение имеет то, что здесь вообще нечто было сделано, что дело было сдвинуто с мертвой точки. Там, где действительно что-то делается, сам делающий зачастую даже не знает, о чем, собственно, идет речь.

§11. Упорядочение постановки вопроса и путеводная нить для экспликации структуры всех взаимосвязей переживаний.

а) Ориентация на взаимосвязи дисциплин; философия как наука о нормах и ценностях.

Хайдеггер указывает на второй момент, который делает зримой заботу о познанном познании и который тесно связан с первым — с идеей абсолютной значимости и очевидности. Этот момент проявляется в способе упорядочения самой постановки вопроса. Весь круг вопросов движется внутри определенных рамок, ориентированных на дисциплины и их взаимосвязи. Речь идет о том, что вместо естествознания должна быть основана новая дисциплина. При этом даже не ставится вопрос, имеет ли такая дисциплина вообще какой-либо смысл. Учреждение дисциплины, в свою очередь, направляется интересом к дисциплине как таковой — ведь требуется обрести фундаментальную дисциплину философии. Таким образом, та дисциплина, которая заступает на место естествознания, должна стать фундаментальной дисциплиной философии, а сама философия, в свой черед, понимается как единство дисциплин. Все понятие философии ориентировано на это единство дисциплин, для которых — как для нормативных наук — теперь отыскивается основополагающая дисциплина. В этой взаимосвязи обнаруживается еще одна традиционная привязка феноменологии, которая также нацелена на строгую научность: это понимание философии как науки о нормах и ценностях. Во всей обсуждаемой статье, замечает Хайдеггер, о самом предмете не говорится ничего — в ней исключительно проводится идея некой дисциплины о нем. Забота о познанном познании проявляет себя в стремлении обрести некую новую научность. Интерес к самой вещи вообще не получает слова — разве что в той мере, в какой эта вещь такова, что допускает нечто подобное.

б) Теоретическое познание как путеводная нить.

Третий момент, в котором являет себя та же забота, состоит в том, что постановка вопроса всей философии и всей критики не имеет своей путеводной нитью какую-либо фундаментальную структуру сознания как такового. Путеводной нитью служит, скорее, класс переживаний теоретического познания, и притом — как путеводная нить для экспликации структуры всех взаимосвязей переживаний. Практическое сознание всегда трактуется по аналогии. Примат, таким образом, принадлежит теоретическому познанию, но не в том смысле, что сначала спрашивается: каков изначальный феномен самого теоретического познания? Без всяких оговорок в качестве прототипа берется математическое познание природы. Так называемые «науки о духе» всегда определяются лишь из противопоставления наукам о природе, через «инобытие» по отношению к ним. Идея науки предначертана идеей математики как науки. Здесь снова обнаруживается чисто формальная ориентация на моменте значимости. Даже способ нормативной значимости усматривается, исходя из безусловно теоретического: «образцовым показателем всякой идеальности являются формально-логические принципы». Таким образом, резюмирует Хайдеггер, на этих характерных моментах должно было стать видно, что во всей этой постановке вопроса забота о познанном познании действительно является ведущей, задающей проблемы и сохраняющей их.

§12. Характерные моменты заботы о познанном познании: отсвет, впадение, пред-построение, запутанность, упущение.

Помимо уже рассмотренных моментов, Хайдеггер ставит вопрос о том, как выглядит сама эта забота и какие характерные черты присущи именно этой конкретной заботе. Забота об абсолютной обязательности, в том виде, в каком она ведет критику и позитивную работу, обнаруживает ряд взаимосвязанных феноменов.

Первый из них Хайдеггер называет отсветом. Это характерное явление состоит в том, что то, о чем сама забота печется — объективная обязательность, которую надлежит обрести, — живо в конкретном бытии самой заботы таким образом, что все, попадающее в поле ее зрения, заранее определяется этим искомым. В свете охарактеризованной заботы о познанном познании рассматривается все, что она вводит в круг своих задач. Каждый вопрос, каждая вещь воспринимаются изначально в этой определенной ориентации. Отсвет, который падает от искомого на все, с чем забота имеет дело, является характерной чертой заботы в той мере, в какой она ничего не знает о самой себе.

В озабочивании такого рода присутствует своеобразная невыраженность: забота впадает в то, о чем она печется. У нее как таковой нет времени на какое-либо осмысление того, не определено ли то, чем она занята, в конечном счете ею же самой. Эта невыраженность, позволяющая заботе полностью растворяться в себе самой, обладает, однако, специфической выраженностью иного рода, которую Хайдеггер именует пред-построением. Забота, растворяясь в своем предмете, невыраженна, но при этом у нее есть своеобразное истолкование самой себя в форме программной систематики: она придает себе значение и смысл через ту программу, которую она выстраивает перед собой чисто формальным образом. Посредством этого пред-построения забота сообщает себе совершенно особое спокойствие и уверенность объективно обязательного обязательства. Она нуждается в этом специфическом спокойствии, чтобы полностью отдать себя тому, о чем она печется. Однако это пред-построение одновременно обостряет возможность отсвета. Уверенность, с которой все подается в смысле программы и насилуется вся история, возрастает по мере разработки самого пред-построения. Отсвет простирается так далеко, что возможность конкретной нравственности ставится в зависимость от наличия этики как абсолютно обязательной науки. Через пред-построение отсвет укрепляется в своих собственных возможностях воздействия. Исходя из идеи предначертания всех задач, которые в будущем должны быть выполнены, все встречающееся определяется как принадлежащее туда-то и туда-то в программе.

Прослеживая эти моменты отсвета и пред-построения, а также эту характерную выраженность заботы, Хайдеггер обнаруживает более изначальный феномен, лежащий в основе данной феноменальной взаимосвязи. Это — запутанность. Суть его в том, что забота, растворяясь в том, о чем она печется, именно благодаря этому является тем, что она есть, — она запутывается в самой себе. Именно через это самозапутывание забота приходит к тому, чтобы определять все и вся исходя из себя самой.