Путь Хайдеггера. Том 3. Путеводитель по GA 17–20

Для того чтобы понять, каким образом сознание могло стать темой философии, Хайдеггер напоминает о фундаментальном обстоятельстве: греческая философия не знала понятия «сознания» в современном смысле. Хотя у греков, в частности у Аристотеля, можно обнаружить то, что сегодня подпадает под феноменологическое понятие сознания. Аристотель, анализируя восприятие, заметил, что мы, например, видим само зрение как сущее, у нас есть своего рода «ощущение видения». Он задается вопросом, к какому роду восприятия относится это восприятие зрения и можно ли то же самое сказать о мышлении. Оба эти вопроса Аристотель оставляет нерешенными. С точки зрения современной феноменологии, замечает Хайдеггер, такая сдержанность Аристотеля свидетельствует о гораздо более фундаментальном понимании существа дела, чем поспешное решение современной психологии, которая свела все это к «внутреннему восприятию». То, что здесь воспринимается, в греческой мысли не интерпретируется как «переживание» или психическое бытие в современном значении. Тем не менее поздняя греческая философия знает то, что сейчас называют сознанием или самосознанием, но черпает это знание не из философской рефлексии, а из естественного опыта того, что в подчеркнутом смысле именуется «совестью» (συνείδησις). Это понятие переходит в христианское жизненное самосознание и получает дальнейшее развитие в теологии, но то, что им обозначается, никогда не становится предметом специального исследования. Для греческого и христианского мировоззрения немыслимо, чтобы нечто подобное «сознанию» стало темой отдельного изучения.

Таким образом, перед Хайдеггером встает задача понять тот радикальный переворот, в результате которого тематическое поле сместилось от сущего как мира к сущему, называемому сознанием. Для этого необходимо сначала рассмотреть конечный пункт этого развития — сегодняшнюю феноменологию — в тех ее чертах, которые существенны для данного исследования. Феноменология впервые заявила о себе в «Логических исследованиях» Гуссерля, которые, однако, движутся в рамках традиционной дисциплины — логики. Гуссерль пришел к логической проблематике от математических штудий, стремясь понять своеобразие математического мышления. «Логические исследования» не ставили своей амбициозной целью создать новый учебник логики; их принципиальная цель состояла в том, чтобы вообще впервые сделать предметы логики доступными для рассмотрения таким образом, чтобы стало возможным действительно работать с ними, то есть привести специфические предметы этой дисциплины к специфическому, удостоверяющему их созерцанию. Под созерцанием здесь понимается просто приведение самого предмета к данности так, как он сам себя показывает. Сделать это «приведение-к-данности» методически обеспеченным — вот основная тенденция «Логических исследований». Эта тенденция могла быть подлинно действенной только на пути раскрывающего сами вещи исследования, и именно эти исследования с их богатством результатов оказали огромное влияние на современную философию.

Теперь Хайдеггер возвращается к главному вопросу: как в ходе этого процесса сознание выкристаллизовалось в качестве поля исследования? Из предварительного определения феноменологии уже следует, что сознание становится предметом философии только в результате совершенно определенного очищения. Следовательно, сознание не есть некая непосредственно данная тема; необходимы особые мотивы для того, чтобы оно подверглось очищению и только после этого смогло стать предметом фундаментальной науки. Так формулируются два центральных вопроса: 1) Как происходит, что сознание как таковое полагается в качестве темы? 2) Как происходит, что оно при этом нуждается в очищении? Ответы на эти вопросы, согласно Хайдеггеру, должны быть получены через постоянное сопоставление с результатами аристотелевской интерпретации, которая вскрывает фундаментальный факт бытия-в-мире, тем самым подготавливая почву для критического анализа феноменологии сознания.

§5. Тема «сознание» в «Логических исследованиях»

а) «Логические исследования» между традиционной ориентацией и изначальным вопрошанием

Хайдеггер отмечает двойственный характер «Логических исследований». С одной стороны, предпринятое в них носит вполне традиционный характер. С другой — за этим скрывается нечто изначальное и в высшей степени примечательное. «Логические исследования» мыслятся как подготовительная работа, которая прежде всего стремится ввести в поле зрения сам объект логики как дисциплины. Это стремление выглядит так, словно существуют науки, у которых вовсе нет предмета. И это не просто видимость: дело обстоит именно так, что философия держится за пустые словесные понятия и лишь перетасовывает их, вместо того чтобы работать с самими вещами. В этом контексте и встает вопрос о том, что же такое наука.

Однако наряду с этим здесь присутствует и значительная доля традиционной ориентации. В то время в философии усилились тенденции, направленные на то, чтобы подвести под логику и теорию познания научный фундамент с помощью психологии. Поскольку первая работа феноменологии осуществляется отчасти в связи с этими тенденциями, отчасти в их критике, налицо определенная традиционная ориентация. Но своеобразие заключается в способе, каким ищется фундамент для логики: а именно таким образом, чтобы привести к данности некое положение дел, в котором все предметы логики можно было бы обнаружить и о них вопрошать. Так логика получила бы совершенно определенную среду, в которой она движется. Предметным полем для тогдашней психологии была уже не «душа» в ее онтологическом определении относительно бытия живого, а сознание.

б) Идеальное значение и акты значения; пустое подразумевание и наполнение значения; сознание как регион переживаний; интенциональные переживания как акты; сознание как внутреннее восприятие

Чтобы прояснить существо дела, Хайдеггер показывает, как попытка разрабатывать определенные предметы логики требует обеспечить и ввести в поле зрения то, что обозначается как сознание. Традиционная тема логики — понятия, суждения, умозаключения. Все это суть нечто, принадлежащее к сфере значений и связанное с языковым выражением, причем эта связь не является чем-то случайным. Ведь всякое мышление и познание, все теоретическое исследование отлагается в «высказываниях». Следовательно, интерес к исследованию логики направлен на теоретическое мышление. Определенный род мышления получает здесь предпочтение и в сущности становится исключительной темой. Поскольку такое мышление отлагается в высказываниях и находится в совершенно особой связи со сферой значений и с мыслительными переживаниями, задача состоит в том, чтобы увидеть весь этот комплекс в его первоначальном единстве и тем самым получить возможность исследовать эти обстоятельства в определенных аспектах.

В то время Гуссерль придерживался примечательной теории, унаследованной от Брентано и впоследствии давно оставленной: значение есть идеальное единство, species, противостоящее многообразию возможных актов значения, которые могут его схватывать. Идеальное значение выступает как род для конкретных единичностей — актов, в которых это значение подразумевается. Эта теория играла большую роль в первые годы феноменологии. Все традиционное понимание абстракции, как оно было воспринято Гуссерлем через Брентано, а тем — из схоластики, приводило к необходимости, если требовалось отыскать такие идеальные значения, каждый раз конкретно приводить к данности те переживания, в которых эти значения присутствуют.

В актах значения можно зафиксировать следующее различие: во-первых, акты, в которых совершается пустое понимание; во-вторых, такое понимание значения может сложиться в понимание, которое соразмеряется с самим подразумеваемым положением дел и наполняется им. Пустое подразумевание и наполнение значения суть акты. Для подлинного понимания, а вместе с тем и для ориентации в том, где вообще такие акты можно сделать наглядными, требуется разъяснение того, что следует понимать под «актом». Акты тождественны интенциональному переживанию. Термином «акт» очерчивается определенный род внутри всей сферы переживаний, которая обозначается как сознание. Сознание означает не что иное, как регион определенных событий, имеющих характер переживаний (Erlebnisse). В этом региональном смысле и следует понимать понятие сознания. Гуссерль придерживается его и в своем дальнейшем развитии. Словом «сознание» очерчивается определенная предметная категория. Вопрос в том, какое именно сущее может быть обозначено или охарактеризовано как переживания, как сознание. Эти предметы принадлежат к региону «сознание». Все они обладают совершенно особым способом, каким они сами могут быть схвачены. Этот способ доступа обозначается как внутреннее восприятие (innere Wahrnehmung). Эти переживания осознаются мной. Вся совокупность переживаний есть то, что имеет возможность становиться осознанным для меня в имманентном восприятии. Сознание в смысле внутреннего восприятия как восприятия имманентного непосредственно соотнесено с первым понятием сознания как региона переживаний.

Внутри этого региона существует определенный класс переживаний, а именно акты, переживания, которые как таковые на что-то направлены. Словоупотребление в феноменологии таково, что сегодня и отдельный акт обозначается как «сознание-о-чем-то». После «Логических исследований» Гуссерль сузил понятие акта. Существуют интенциональные переживания, например, так называемые фоновые переживания, которые не являются актами. Акты же — это такие интенциональные переживания, которые отличаются наличием выраженного ego cogito. Таким образом, все эти понятия сознания находятся во внутренней взаимосвязи и были одновременно живыми в работе тогдашней философии. Сознание есть региональное обозначение для всей совокупности душевных переживаний, которые как таковые становятся доступными через сознание в смысле внутреннего осознания. При этом внутреннее осознание может обнаруживать особый класс переживаний, которые характеризуются как «сознание-о-чем-то».

§6. Забота о познанном познании, в которой стоит сознание

) Забота и ее возможности — раскрытие, удержание и разработка заботящего; ее самопосвящение и саморастворение в заботящем

Прежде всего Хайдеггер проясняет, что следует понимать под заботой, чтобы через нее можно было выявить бытийные черты сознания. Забота не есть нечто субъективное, что заслоняло бы собой вещи; напротив, она есть способ, каким то, о чем она печется, приводится к своему собственному бытию. Поэтому интерпретация способа, каким нечто «озабочивается», имеет своей темой само это «что́» — то, о чем забота, собственно, печется. Это «что́» становится зримым в том, как оно «присутствует» в заботе; из этого присутствия можно усмотреть, какое возможное бытие оно имеет как встречающееся в этой заботе и для нее. Если сущее опрашивается относительно раскрывающей его заботы, то исследуется не способ его схваченности, а именно способ, каким сущее высвобождается для встречи, идущей от него самого.

Задача состоит в том, чтобы для этого определенного бытия, именуемого сознанием, сначала довести до ведома ту заботу, в которой оно стоит. Такая интерпретация включает в себя усмотрение возможности самой этой специфической заботы в ее бытии. Хайдеггер указывает на некоторые черты заботы как путеводную нить: забота, будучи озабочиванием, впервые раскрывает то, о чем она печется; в своем специфическом бытии она определенным способом удерживает раскрытое ею сущее. Раскрытое и удержанное ею, оно разрабатывается, истолковывается. Это истолкование не есть какая-то теоретическая философия «о» нем. Всякая забота имеет свой собственный способ разрабатывать раскрытое. Разработанное становится для заботы тем, чему она себя посвящает. Это самопосвящение лежит в смысле озабоченности чем-то. В конечном счете то, чему забота себя посвятила, становится тем, в чем она себя теряет.

б) Забота о познанном познании.

Задача, следовательно, состоит в том, чтобы интерпретировать это определенное бытие — сознание — в определенном способе его присутствия и соответствующей тенденции к обработке, исходя из той заботы, в которой оно само стоит. Эта забота должна быть сначала в общих чертах охарактеризована на основе конкретных обстоятельств. Для этого необходимо спросить: каким образом тема «сознание» существует для современной философии? С чисто внешней стороны феноменология имеет общее предметное поле с философской дисциплиной, именуемой психологией. Сам Гуссерль во введении к «Логическим исследованиям» охарактеризовал феноменологию как дескриптивную психологию. Поскольку сознание выступает для него темой в свете задачи теоретико-познавательного прояснения, работа феноменологии находится в той же тенденции, что и господствовавшая тогда критика познания. Гуссерль подчеркивает, что тема его исследований предзадана в факте наук, в особенности математического естествознания, — и в этом обнаруживается точно та же проблемная тенденция, что и у «марбуржцев» (неокантианцев).

Однако внутри этих двух традиционных черт — психологической и наукоучительной, которые особым образом живы в «Логических исследованиях», проявляет себя и нечто изначальное: при разработке сознания в направлении теоретико-познавательного прояснения решающее значение придается тому, чтобы привести само подлежащее разработке к данности в нем самом. Все дело в совершенно изначальном — в извлечении самих феноменальных обстоятельств. Этому противостоит тот факт, что прежняя философия, с одной стороны, была отягощена естественнонаучными категориями, с другой — теория познания ориентировалась на Канта и была недостаточно свободна перед лицом самих вещей, чтобы высвободить их из кантианской постановки вопроса.

Теперь встает решающий вопрос: какая забота мотивирует формирование сознания как темы, причем именно в специфической тенденции теоретико-познавательного прояснения? Чтобы ответить на него, нужно осмыслить ту взаимосвязь, в которой происходит фиксация тематического состава «сознание». Взгляд покоится на познаниях, а именно на научных познаниях, которые в подчеркнутом смысле характеризуются как «сознание-о-чем-то». Это — переживания значения, а в них — значения высказываний теоретического мышления. Отсюда становится понятным и тот приоритет, который получает слово «сознание» перед всеми прочими переживаниями. Само по себе, замечает Хайдеггер, было бы чудовищно обозначать любовь как «сознание-о-чем-то».

Эта забота пребывает в формировании тематического поля при теоретическом познании — таком, каково оно фактически в качестве науки; при науке, поскольку таковая встречается как возможная система достижений в культуре и востребована как фундамент опирающейся на науку культуры. Тенденция обработки сознания в смысле теоретико-познавательного прояснения делает эту заботу еще более отчетливой. Теоретическое познание ставится здесь в определенный аспект — в аспект познания. Забота направлена на познанное познание, потому что именно познание призвано взять на себя обеспечение надежности бытия и культуры. Эта забота о познанном познании стремится в феноменологическом исследовании выйти к такой предметной почве, исходя из которой обосновываемость всякого знания и культурного бытия могла бы стать подлинной. Даже эта своеобразная выраженность заботы о познанном познании, формально гласящая «к самим вещам», движется в совершенно определенной тенденции. Хайдеггер предупреждает, что мы еще увидим, как за максимой «к самим вещам» может скрываться самый упрямый догматизм. На данном этапе посредством этих формальных указаний забота лишь фиксируется как забота о познанном познании, отсылающая к предметной почве, в которой укоренена работа по обеспечению. Хайдеггер намерен показать, что эта забота в самом деле жива, и для этого он обращается не к систематическому изложению работ Гуссерля, а к тому моменту, где эти работы говорят о самих себе — к критическому размежеванию Гуссерля с современной ему философией. Всякая настоящая критика, которая исходит из самого существа дела, самим способом своего противостояния выявляет то, что для нее важно.

§7. Размежевание Гуссерля с современной ему философией в статье «Философия как строгая наука» и живущая в ней забота о познанном познании.

§7. Размежевание Гуссерля с современной ему философией в статье «Философия как строгая наука» и живущая в ней забота о познанном познании. Общий замысел этой статьи.

Хайдеггер обращается к статье Гуссерля «Философия как строгая наука» как к свидетельству самоистолкования феноменологии, которое позволяет выявить движущую ею заботу. Эта работа, написанная десять лет спустя после «Логических исследований», отражает ту стадию, на которой феноменологическое исследование достигло дальнейшего прояснения и могло быть систематически оформлено и встроено в работу философии. Хайдеггер намерен проверить, действительно ли в этой статье находит выражение та специфическая забота, которая была ранее определена как забота о познанном познании. Это рассмотрение откроет новый содержательный горизонт.

Для проявления того, что стоит в заботе, могут служить путеводной нитью возможности самого озабочивания. Хайдеггер кратко перечисляет их, следуя уже намеченной структуре: 1) определенная забота имеет свойство раскрывать то, о чем она печется, и вводить его в бытие; 2) конкретно истолковывать раскрытое в том виде, в каком оно наличествует; 3) определенным способом удерживать истолкованное; 4) посвящать себя удержанному, т.е. делать вытекающие из него основоположения нормативными для того, о чем пекутся другие заботы; 5) терять себя в нем, т.е. полагать то, что стоит в заботе, настолько безусловно, что из него принципиально мотивируется всякая забота. Если забота истолковывается в этих аспектах, то открывается доступ и к ее специфическому беспокойству.

Общий замысел статьи «Философия как строгая наука», как показывает уже ее заглавие, состоит не в том, чтобы набросать некую программу, а в том, чтобы вообще обострить осознание самой идеи философии как строгой науки. Статья исходит из убеждения, что даже идея такой философии была утрачена, так что перед ней стоит задача, во-первых, снова извлечь эту идею на свет, а во-вторых, придать ей подлинную пробивную силу, представив конкретные фрагменты подобных исследований и их методику. Эта задача решается не в форме тематического изложения, а на пути критики. Критика ориентирована на двоякое извращение идеи философии: на ее фальсификацию и на ее ослабление. Такое понимание подсказывается историческим различением: в Новое время от Декарта до Канта, а отчасти и у Фихте, была жива определенная идея научной философии. Непосредственно за этим, в романтизме, эта идея претерпела ослабление, хотя при этом следует отметить то своеобразное обстоятельство, что Гегель питал ту же самую надежду — наконец-то сделать философию научной и что ему, так же как и Гуссерлю, важно сделать философию такой, чтобы ей можно было обучать. Гуссерль возлагает на романтическую философию ответственность за реакцию, которую можно обозначить как натурализм и историцизм.

Из этих двух тенденций, в той мере, в какой они вторгаются в рабочее поле философии, проистекает двоякая порча для философии как строгой науки. Формальным масштабом для самой идеи служит то, насколько философия продвинулась к тому, чтобы предъявить объективно сообщимое содержание учения, обязательное на все времена. Пока она этого не может, она не есть строгая наука. Центр тяжести рассмотрения Хайдеггер переносит на ту постановку вопроса, которая занимает его: прояснение бытийного характера сознания как темы философии.

Хайдеггер выдвигает ряд направляющих вопросов: 1) Как выглядит эта критика? Против чего она направлена? Каким способом она осуществляется? 2) Какие мотивы движут этой конкретной критикой? Почему темой критического рассмотрения становятся именно натурализм и историцизм и почему именно в том способе, который можно обозначить как прояснение проблем? 3) Как из этих мотивов становится зримым то, на что, собственно, нацелена критика — та забота, которая жива в формировании средств критики? 4) В какой мере в самой статье эта специфическая забота явно выходит на первый план? 5) Как, исходя из таким образом выявленной заботы, сознание определяется в его бытийном характере?

Цель, которую ставит перед собой Хайдеггер, заключается в том, чтобы показать: конкретная забота, ведущая к тому, чтобы сознание было выработано, удержано и принципиально положено в качестве тематического поля философии, есть забота о познанном познании, причем такое познание, которое удостоверено и может быть удостоверено, исходя из некой предельно обеспеченной почвы. Таким образом, через анализ гуссерлевского самоистолкования Хайдеггер стремится подтвердить, что именно эта забота является общим мотивом, определяющим ту исключительную роль, которую играет сознание.

§8. Критика Гуссерлем натурализма.

а) Натурализация сознания.

Хайдеггер проясняет, как вообще возникает обозначение «натурализм» и что попадает в поле зрения, когда нечто характеризуется этим словом. Натурализм совпадает с открытием природы как предмета выдающейся науки — математического естествознания. Открытие природы имеет своим следствием натурализм. Это означает: способ бытия и род предметности природной взаимосвязи становятся содержательной путеводной нитью для схватывания любого рода бытия и предметности. Соответственно, для каждой бытийной области и ее познавательного определения мерой служит специфическая строгость математического естествознания. Вопрос в том, насколько такое расширение определенной идеи науки и предмета имело место в направлении тематического поля философии и в каком смысле предметное поле философии и ее метод были подчинены идее математического естествознания.

Основной характер этой науки, помимо ее строгости, отличается тем, что ее результаты формулируются в законах. Закономерность, являющаяся научной в эминентном смысле, называется «общеобязательной». Эта обязательность суждений обладает такой преобладающей и вместе с тем импонирующей силой в человеческом бытии, что представляет собой подлинный мотив для абсолютизации идеи этой науки. Природа для философии не есть нечто чужеродное, потому что тенденция философии изначально была направлена на закономерность, которую можно формулировать как нормирование. Поэтому не случайно наука, развившаяся до такой строгости, как естествознание, овладевает этой задачей, и специфические предметы философии подпадают под власть естествознания.

Первое направление воздействия натурализации философии состоит в том, что та же самая натуралистическая тенденция ведет к натурализации сознания. Как происходит эта натурализация именно сознания и что она означает, если задача философии заключается в том, чтобы выявить закономерность способов поведения в их смысловой взаимосвязи? Возникает задача — обрести правовые основания для того, чтобы нечто подобное сознанию могло признавать и удостоверять сущее как действительно сущее. Для этого обоснования правомерности полаганий и актов сознания требуется изучение самих этих взаимосвязей. Требуется критика познания. Но душевное бытие, рассматриваемое как природа, определяется в смысле естественнонаучных категорий. Единой организацией этого недоразумения является то, что можно назвать экспериментальной психологией, в той мере, в какой она притязает на принципиальное значение. Гуссерлю никогда не приходило в голову выступать против экспериментальной психологии как таковой. Речь идет о том, что идеальные законы перетолковываются в закономерности чистых протеканий сознания. Это совершается не только в области мышления, но и в области волевого действия. Нормы, значимые здесь, также перетолковываются в психологические законы протекания. Гуссерль подчеркивает: образцовым показателем всякой идеальности являются формально-логические законы.

б) Натурализация идей.

Наряду с натурализацией сознания существует и дальнейшее извращение идеи философии как строгой науки — натурализация идей. Для пояснения «идеи»: конкретные исследования «Логических исследований» занимаются значениями. Они рассматриваются как идеальные единства, противостоящие многообразию актов, осуществляющих их в процессе означивания. Это единство смысла есть идеальное единство значимости. На основе этого идеального единства суждений возникают совершенно определенные закономерности особого рода. Эта специфическая закономерность смысла перетолковывается теперь философией, рассматривающей все как естествознание, в закономерность природного протекания мыслительного процесса: нормативная и идейная закономерность перетолковывается в закономерность протекания мышления. Идея, идейная закономерность вообще не усматриваются. Критика, живая внутри естествознания, осуществляется как критика внутри естественнонаучной познавательной деятельности в направлении взгляда на сами вещи. Это критика, направленная на сами предметные обстоятельства. Но, говорит Гуссерль, бессмысленно полагать, будто критические возможности отдельной науки могут обладать способностью критически исследовать саму эту науку как науку. Здесь произошла фундаментальная смена предмета. Непризнание этого уровня привело к тому, что естествознание стало притязать на решение теоретико-познавательных проблем и тем самым преградило путь к тому, чтобы ввести в поле зрения специфическую предметность «сознание» как таковую и, исходя из нее, прояснить проблематику, которую ставят перед собой познание и действие в их собственном бытии.