Путь Хайдеггера. Том 5. Путеводитель по GA 25–29—30

Этот тезис — не просто один из пунктов интерпретации, а её нерв, её сердцевина. Без его усвоения весь корпус хайдеггеровского анализа остается непонятным набором утверждений. GA 25 начинается не с восхваления Канта и не с его опровержения, а с радикальной операции по очищению кантовского текста от вековых интерпретационных наслоений. Хайдеггер требует от своего слушателя и читателя совершить акт философской ἀνάμνησις (припоминания): вспомнить, чем на самом деле была и чем должна была быть первая «Критика» Канта.

Против неокантианства: Кант — не философ науки Фон, на котором работает Хайдеггер, — это тотальное господство неокантианской интерпретации Канта в немецкой академической философии конца XIX — начала XX века. Для таких мыслителей, как Герман Коген, Пауль Наторп и — в более мягкой форме — Эрнст Кассирер, «Критика чистого разума» была по своей сути теорией научного познания (Erkenntnistheorie). Их центральный вопрос, который они вчитывали в Канта, звучал так: «Как возможна математическая физика Ньютона?». «Критика» понималась как логический и методологический анализ фактически существующей науки, призванный выявить те априорные структуры мышления, которые лежат в основе всякого научного предмета. Категории в этой перспективе — фундаментальные логические функции, конституирующие «объект науки»; пространство и время — формы математического конструирования. Вся «Критика» превращалась в грандиозный пролегомен ко всякому будущему естествознанию.

Хайдеггер не просто не согласен с этой интерпретацией. Он считает ее фундаментальным заблуждением, которое заслонило собой подлинного Канта и его подлинный вопрос. Неокантианцы, по его диагнозу, совершили подмену: они приняли то, что было для Канта лишь примером, «путеводной нитью» или иллюстративным материалом, за саму суть дела. Тот факт, что в «Критике» математическое естествознание играет «масштабную, образцовую роль» (eine maßgebend exemplarische Rolle), не означает, что ее проблемой является обоснование именно этой науки. Проблема Канта — универсальна: это вопрос о возможности науки о сущем вообще, о возможности онтологии. Ориентация на физику исторически и методически обусловлена тем, что Кант, следуя традиции, отождествляет сущее с «наличным» (das Vorhandene), а науку о сущем — с наукой о природе. Но его вопрос направлен не на физику, а на метафизику.

Восстановление метафизического замысла: «Критика» как основоположение Хайдеггер напоминает: Кант говорил недвусмысленно, что его целью является «закладка основания метафизики как науки» (Grundlegung der Metaphysik als Wissenschaft). Сама «Критика», в его собственных словах, есть «трактат о методе, а не система самой науки». Что это означает?

1. Метафизика есть «естественная склонность» (Naturanlage) разума. Человеческий разум по самой своей природе не может удержаться от вопросов о сверхчувственном — о Боге, свободе и бессмертии души. Эти вопросы, как говорит Кант, составляют «интерес человека как человека». Метафизика как попытка ответить на них неискоренима.

2. Традиционная метафизика находится в состоянии «догматической» спячки. Она пыталась познавать сверхчувственное, опираясь на одни лишь чистые понятия («Бог», «душа»), без какой-либо критической проверки того, имеет ли такой способ познания силу в этой сфере. Результатом является бесконечная «борьба на арене», где ни один боец не может одержать победу, ибо нет общей почвы.

3. «Критика» не отменяет метафизику, а впервые создает для нее твердую почву. Ее задача — не разрушить «естественную склонность», а критически исследовать способность самого разума к априорному познанию, установить ее источники, объем и границы. Только узнав, «откуда разум и с каким посохом и посошком» (von wo aus, und mit welchem Stecken und Stabe) может совершить свой переход от чувственного к сверхчувственному, метафизика сможет встать на «верный путь науки». Таким образом, «Критика» есть пропедевтика, Vorübung, предварительное упражнение к самой метафизике.

Вот где происходит решающий сдвиг: предметом «Критики» оказывается не предмет метафизики (Бог, душа), а сама метафизика как наука, т.е. способность разума к априорному синтетическому познанию. Именно это имеет в виду Кант, когда в письме к М. Герцу называет свое сочинение «метафизикой о метафизике» (Metaphysik von der Metaphysik).

От теории познания к онтологии: трансцендентальное как способ бытия Но если «Критика» исследует априорное познание, то, спрашивает Хайдеггер, что же исследуется в этом познании? Ответ: seinsverfassung des Seienden, бытийное устройство сущего. Великое открытие Канта, о котором с похвалой говорит Хайдеггер, состояло в том, что он вновь увидел Платоново прозрение: чтобы сущее могло быть дано в опыте и познано, оно уже заранее должно быть «понято» в своем бытии, в своей региональной структуре (например, «природа» должна быть заранее спроектирована как математическая система взаимодействующих тел). Это предварительное понимание бытия сущего фиксируется в синтетических суждениях a priori (например, «всякое изменение имеет причину»).

Таким образом, вопрос Канта «Как возможны синтетические суждения a priori?» — это не вопрос о том, как мы строим научные гипотезы, и не вопрос о психологическом происхождении наших знаний. Это — в корне онтологический вопрос. Он гласит: «Как возможно пред-онтологическое и онтологическое понимание бытия (Seinsverständnis) сущего, на котором покоится всякое опредмечивание и всякая наука?» Как возможно, что субъект, не извлекая знаний из опыта, заранее знает то, что делает опыт возможным? Это возможно, отвечает Кант в своем «коперниканском перевороте», только если сами предметы как явления сообразуются с нашими априорными формами созерцания и мышления.

Трансцендентальная философия = Онтология Отсюда следует ключевое для GA 25 отождествление: «Трансцендентальная философия есть Онтология». Хайдеггер неоднократно подчеркивает, что для Канта термины «трансцендентальное» и «онтологическое» синонимичны. Трансцендентальное познание занимается не самими предметами, а нашей способностью познавать их a priori, т.е. именно тем фундаментом, на котором стоит всякое предметное познание. Этим фундаментом и является система чистых рассудочных понятий и основоположений о предметах вообще — то, что традиционно называлось metaphysica generalis. Кант, по замечанию Хайдеггера, прямо называет традиционную онтологию «трансцендентальной философией древних».

«Критика» как основоположение и её парадокс Однако сама «Критика» не есть еще эта готовая онтология (система). Она есть её основоположение (Grundlegung). Это различие между системой трансцендентальной философии и критикой как пропедевтикой к ней принципиально важно. «Критика» расчищает стройплощадку и закладывает фундамент, но не возводит все здание. Но именно в процессе этого расчищения и совершается самый захватывающий философский процесс: обнаружение того, что основание метафизики лежит в «субъективности субъекта».

Как показывает Хайдеггер в своем анализе дедукции, вопрос о возможности онтологического познания (синтетических суждений a priori) с неизбежностью ведет к вопросу о том, как устроен сам субъект, если он способен на такое познание. Это уводит исследование далеко за пределы того, что традиционно называлось «логикой». Оно уводит вглубь, к анализу чистого синтеза, способности воображения и временности — к тому, что сам Кант назвал «трансцендентальной способностью суждения». И здесь, в этом анализе, Кант, по Хайдеггеру, совершает свою самую радикальную работу, которая может быть адекватно понята только как феноменология, пусть и «непрямая», пусть и не доведенная до своего собственного основания.

Шок для читателя Вот где таится главная трудность и шок для читателя, привыкшего к неокантианскому или гносеологическому прочтению. Хайдеггер требует от него оставить удобную и привычную схему, согласно которой Кант — это философ, решивший проблему Юма и обосновавший ньютоновскую физику. Взамен этого предлагается увидеть в Канте мыслителя, бьющегося над проблемой конечности человеческого разума и вплотную подошедшего к вратам временности как изначального устройства нашего бытия-в-мире.

«Критика чистого разума» в прочтении GA 25 — это не эпистемология, а глубоко личная, экзистенциально значимая работа. Её результат — не таблица категорий и основоположений, а демонстрация того, что человеческое познание есть в своей сути конечное познание, укорененное в конечности времени. Именно это и есть, по Хайдеггеру, первый, самый трудный и самый необходимый шаг к подлинному пониманию Канта. GA 25 — это приглашение проделать этот шаг.

Трудный момент второй: трансцендентальное воображение как корень чувственности и рассудка — что это значит?

Отталкиваясь от уже установленного понимания «Критики» как основоположения метафизики, мы переходим ко второму, самому головоломному и судьбоносному узлу хайдеггеровской интерпретации. Если первый трудный момент состоял в радикальной смене вопроса (от теории познания к онтологии), то второй — в радикальной смене ответа. Этим ответом, центральным тезисом, вокруг которого вращается вся аргументация, является утверждение: трансцендентальная способность воображения есть «общий корень» двух стволов познания — чувственности и рассудка.

Этот тезис не является у Хайдеггера произвольной спекуляцией. Он вырастает из скрупулезного, почти детективного отслеживания внутренней драмы кантовского текста. Хайдеггер разыгрывает перед нами драму в нескольких актах, где главный герой — сам Кант — совершает великое открытие и тут же в ужасе отступает от него.

Акт первый: Улики в тексте. Два ствола и намек на корень Хайдеггер начинает с констатации фундаментальной для Канта двучленной структуры познания. Уже во Введении к «Критике» Кант заявляет о «двух основных стволах человеческого познания, вырастающих, быть может, из одного общего, но неизвестного нам корня». Это знаменитое «быть может» (vielleicht) и «неизвестного» (unbekannten) становится для Хайдеггера не знаком агностицизма, а прямым приглашением к расследованию. Вопрос о «радиксе» не является для Канта пустым или досужным; он принципиально важен для всей архитектоники, но Кант, как он сам говорит, сознательно оставляет его за рамками — он начинает лишь с того пункта, «где общий корень разделяется и выбрасывает два ствола».

Пока здание «Критики» возводится согласно этому плану: сначала изолированно анализируется чувственность (трансцендентальная эстетика), затем — рассудок (трансцендентальная логика). Мышление почтительно удерживается в своем отличии от созерцания как спонтанность от рецептивности. Но когда Кант добирается до самой сердцевины своего труда — до вопроса о том, как чистые рассудочные понятия (категории) могут a priori относиться к предметам, т. е. до трансцендентальной дедукции, — происходит нечто непредвиденное.

Акт второй: Вторжение «третьего». Синтез и Einbildungskraft В §10 «Критики», который Хайдеггер считает «ключевым для всей „Критики“», Кант внезапно вводит понятие синтеза (Synthesis). Этот синтез, описываемый как «действие, состоящее в том, чтобы присоединять друг к другу различные представления и схватывать их многообразие в одном познании», оказывается не принадлежащим ни к чувственности, ни к рассудку. Это — «слепая, хотя и необходимая функция души». И тут Кант в первом издании (1781) прямо называет ее источник: «Синтез вообще… есть исключительное действие способности воображения (Einbildungskraft)».

Вот оно, вторжение «третьего». В самый разгар фундаментального исследования, где, казалось бы, все здание покоится на двух опорах, Кант вынужден апеллировать к третьей, причем не подчиненной, а фундаментальной способности. Более того, он заявляет, что именно этот синтез воображения есть то, что впервые порождает содержание для чистых рассудочных понятий. Категории — это не просто логические функции, а то, что получается, когда чистый синтез воображения «представляется в общем виде». Следовательно, подлинный «родник» категорий — не в рассудке, а в этой таинственной способности, которая и спонтанна, и рецептивна одновременно.

Хайдеггер фиксирует этот момент как тектонический сдвиг: «Кант здесь, в средоточии своих фундаментальнейших размышлений, вынужден взорвать свою теорию о двух стволах и ввести третий». Два ствола внезапно оказываются не самодостаточными; между ними и до них обнаруживается более изначальная «средина» (Mitte).

Акт третий: Страх и отступление. Правка второго издания И здесь начинается драма. Хайдеггер обращает внимание на то, что Кант сделал с этим местом во втором издании «Критики» (1787). Вместо слов «функция души» он пишет: «функция рассудка». Einbildungskraft лишается своей автономии. Она объявляется лишь одним из проявлений рассудка, его «действием на чувственность». Средина исчезает, поглощенная одним из стволов. Архитектоника восстановлена, но какой ценой?

Для Хайдеггера эта правка — не техническая мелочь, а симптом глубочайшего философского испуга. «Кант отпрянул перед собственным открытием», — таков его вердикт. Почему? Потому что признание трансцендентального воображения подлинным «корнем» означало бы крах всей тщательно выстроенной дихотомии пассивной рецептивности (чувственности) и активной спонтанности (рассудка), на которой держится все здание «Критики». Если есть более изначальная способность, которая в самой себе объединяет «давание» и «мышление», «принятие» и «полагание», то вся логика «двух источников познания» оказывается производной. Это означало бы, что конечность человеческого познания коренится не в двух отдельных «ветвях», а в едином корне, структура которого — чистая временность. Кант, по Хайдеггеру, заглянул в эту «бездну» (Abgrund) и отступил. Его знаменитая фраза о «схематизме» как «скрытом в недрах человеческой души искусстве» свидетельствует о том, что он наткнулся на нечто, не поддающееся полной рационализации.

Суть открытия: Воображение как корень времени Что же такого опасного и великого открылось Канту? Хайдеггер не пытается дать «ясное определение» воображения — это противоречило бы самой его сути как того, что ускользает от схватывания в оппозициях. Вместо этого он феноменологически очерчивает его как способность чистой самоаффектации.

Ключом здесь служит кантовское понимание времени как «чистой самоаффектации» (reine Selbstaffektion). Время — это не внешняя рамка, а способ, каким субъект сам себя «затрагивает» (affiziert) в акте чистого созерцания. Субъект, продуцируя чистую последовательность «теперь», сам же и подвергается ее воздействию, впервые обретая себя как «я». В этом акте спонтанность (продуцирование временного ряда) и рецептивность (принятие этого ряда как данности) суть одно. Способность к этому изначальному акту, в котором субъект одновременно и активен, и пассивен, и дает себе то, что сам же создает, — это и есть трансцендентальное воображение.

Оно «воображает» (bildet ein) не образы вещей, а сам чистый образ времени, горизонт, в котором только и может нечто явиться. Тройственный синтез аппрегензии, репродукции и прекогниции, проанализированный в дедукции, — это и есть расчлененная структура работы этого воображения, образующего временные экстазы настоящего, прошлого и будущего. Таким образом, делает вывод Хайдеггер, воображение и есть искомая «общая, но неизвестная Канту корневая система». Она не есть нечто «третье» наряду с чувственностью и рассудком, а есть их живое единство, из которого они оба «вырастают» как из своего основания.

GA 25 как фонарь в темноту. Хайдеггер в GA 25 не стремится «прояснить» темноту, о которой говорил Кант. Напротив, он вводит читателя в самую сердцевину этой темноты и показывает, что она не случайна, а сущностна. Темнота кантовского текста относительно схематизма и воображения — это не дефект изложения, а симптом столкновения мысли с тем, что ускользает от «логического», что является до-логическим истоком самой логики.

Поэтому GA 25 — это не энциклопедия с готовыми ответами. Это, по точному слову самого Хайдеггера, указание. Это фонарь, луч которого освещает не готовый предмет, а ведущий к нему путь. Читатель не получает здесь дефиниции воображения, но он получает нечто большее: он вовлекается в опыт мышления, в котором различие между чувственностью и рассудком перестает быть самоочевидным, а вопрос о конечности человеческого бытия вдруг обретает новое, временно́е измерение. Понять это — значит не усвоить информацию, а самому встать на тот путь, по которому Кант прошел до конца, а затем в страхе отступил. GA 25 — это попытка продолжить этот путь.

Трудный момент третий: GA 25 как «насильственное» чтение Канта — оправдано ли оно?

Поняв, что «Критика» для Хайдеггера — не теория познания, а закладка фундамента онтологии, и что в сердцевине этого фундамента он обнаруживает «бездну» трансцендентального воображения, мы подходим к самому острому, самому «скандальному» моменту всей интерпретации. Он касается не содержания кантовской философии, а самого метода хайдеггеровского чтения. GA 25 балансирует на грани между гениальной реконструкцией и откровенным философским «захватом» чужого текста. Хайдеггер сам дал этому методу честное и провокационное имя: «насильственное» чтение.

Самосознание метода: «исторически неверно, но исторично» В предисловии к книге «Кант и проблема метафизики» (GA 3), которая является прямым итогом лекций GA 25, Хайдеггер сделал ошеломляющее признание, которое нельзя обойти. Он написал, что его интерпретация, «конечно, исторически неверна» (historisch falsch), но она «исторична» (geschichtlich). Эта формула — ключ ко всему. Что она означает?

· «Исторически неверна» означает: если подойти к тексту с меркой строгой филологии и истории философии, цель которых — максимально точно реконструировать то, что автор («Кант в Кёнигсберге в 1781 году») имел в виду осознанно, то интерпретация Хайдеггера окажется некорректной. Хайдеггер без колебаний признает, что его Кант — это не тот Кант, которого можно восстановить по документам. Он читает Канта не ретроспективно, а проективно.

· «Исторична» (geschichtlich) означает: подлинное событие мысли не сводится к фиксации «мнений» автора. Мысль Канта — это не музейный экспонат. Ее подлинная мощь раскрывается не в том, что Кант «додумал до конца», а в том, что́ в его мысли осталось непродуманным, что́ подспудно двигало ею, к чему она, сама того не сознавая, стремилась. Именно это непродуманное и составляет, по Хайдеггеру, «не-мысль» (das Ungedachte) всякого великого мыслителя, и именно к ней должна пробиться подлинная, «историчная» (в смысле — событийная) интерпретация. Она должна не воспроизвести Канта, а вступить с ним в спор (Auseinandersetzung) о самом существе дела.

Интерпретация как «захват»: GA 25 как диалог-поединок Следовательно, интерпретация Канта в GA 25 — это не пассивное отображение, не ученический пересказ. Это активный, волевой акт. Хайдеггер сам говорит об этом в «Пред-рассмотрении» к лекциям: «Понять Канта правильно — значит понять его лучше, чем он сам себя понимал. Предпосылкой для этого является то, что мы… должны зайти в основание дела дальше, чем это сделала первая дескрипция». «Заставить Канта говорить» — вот задача. Это неизбежно требует того, что со стороны выглядит как насилие. Нужно «добавить» к Канту то, чего у него эксплицитно нет, чтобы выявить то, что у него есть имплицитно. Нужно, как говорит Хайдеггер, «не останавливаться на его описаниях, а возвращаться к фундаменту того, что он мыслит».

Поэтому GA 25 — это не лекция о Канте, а философский эксперимент, где текст Канта используется как «трамплин», как поле битвы, на котором разыгрывается собственный поиск Хайдеггера. Это диалог, но диалог особого рода — не беседа двух современников, а «поединок» (Kampf) мыслителя прошлого с мыслителем настоящим. Хайдеггер задает Канту вопросы о том, что такое время, конечность и бытие, — вопросы, которые сам Кант в такой форме не ставил. И он получает ответы, которые буквально в тексте не прописаны, но которые, как настаивает Хайдеггер, являются подлинным, «историчным» смыслом кантовского дела.

Спектр критики: три позиции Этот метод, разумеется, вызвал и продолжает вызывать ожесточенные споры. Можно выделить три основные позиции:

1. Апологетическая (например, Гадамер): Всякая значительная интерпретация есть «насилие» над текстом, «продуктивное искажение». Текст живет, только будучи вовлечен в новый контекст вопрошания. Интерпретация Хайдеггера — это не филология, а продолжение самого дела мышления (des Denkens), в котором Кант оказывается нашим современником. Без такого «насилия» Кант остался бы мертвым классиком.

2. Критическая (например, Дитер Хенрих): Хайдеггер не проясняет Канта, а подменяет его собой. Его «Кант» — это персонаж хайдеггеровской драмы, имеющий мало общего с реальным историческим лицом. GA 25 следует читать не как путеводитель по Канту, а как документ к биографии самого Хайдеггера, как важнейшее свидетельство генезиса «Бытия и времени». Как интерпретация Канта эта книга не просто «исторически неверна» — она вводит в фундаментальное заблуждение.

3. Посредническая (например, Тугендхат): GA 25 — работа огромной философской силы и глубины, которая ставит подлинные и важные проблемы. Однако именно в силу своей силы она опасна. Читатель, не знакомый глубоко с текстом самого Канта, рискует принять хайдеггеровскую конструкцию за аутентичного Канта. Читать GA 25 нужно, но с критической дистанцией, постоянно сверяя Хайдеггера с Кантом и отдавая себе отчет в том, где кончается реконструкция и начинается проекция.

Путеводитель для читателя Итог таков: GA 25 — это приглашение к самому захватывающему и рискованному из философских предприятий: к диалогу через века. Хайдеггер не «объясняет» Канта. Он схватывается с ним в попытке помыслить немыслимое. Читатель, берущий в руки этот том, должен быть готов к тому, что он входит не в музей, а на ринг. Он должен постоянно держать в уме две вещи: «Это — Хайдеггер, а не Кант», но также и «Это — Хайдеггер, который мыслит вместе с Кантом и против него ради самого дела философии». Именно в этой напряженной двойственности и заключается уникальная ценность и ни с чем не сравнимая провокативность GA 25. Игнорировать этот вызов — значит лишить себя одного из самых мощных стимулов к самостоятельному мышлению, которые только можно найти в философии XX века.

Трудный момент четвертый: GA 25 и GA 3 — что изменилось между 1928 и 1929 годами?

GA 25 («Феноменологическая интерпретация „Критики чистого разума“ Канта») и GA 3 («Кант и проблема метафизики») — это не просто две редакции одного текста, а два свидетельства стремительной и драматичной эволюции мысли Хайдеггера в решающий для него период. GA 25 — зимний семестр 1927/28 года в Марбурге. GA 3 — книга, опубликованная в 1929 году в Бонне. Между ними пролегает водораздел: знаменитый Давосский диспут с Эрнстом Кассирером (март 1929 года). GA 25 написана до этой встречи, GA 3 — в значительной степени после и вследствие нее. Понимание различий между этими двумя трудами — ключ к пониманию не только хайдеггеровского Канта, но и траектории его собственной мысли в момент ее поворота.

GA 25 как лаборатория мысли: лекционный черновик GA 25 несет на себе все родовые черты лекционного курса. Это — работа на глазах у аудитории, которая, как подчеркивает Хайдеггер в самом начале, уже прошла с ним «Бытие и время» (GA 2) и «Основные проблемы феноменологии» (GA 24). Студенты в Марбурге — это посвященные, знакомые с фундаментальной онтологией и ее языком. Поэтому GA 25 — это не введение для посторонних, а продвинутый семинар, в котором Кант используется как полигон для отработки и радикализации уже открытых проблем. Текст GA 25 более сырой, более «кухонный»: в нем видны следы борьбы с материалом, внезапные инсайты, резкие формулировки, хайдеггеровские неологизмы (как знаменитый «синдозис»). Здесь больше «насилия» над текстом, потому что Хайдеггер работает как старатель, который взламывает кантовскую архитектонику в поисках золотоносной жилы — изначальной временности. Основной пафос GA 25 — в обнаружении трансцендентального воображения как общего корня, и делается это с максимальной решительностью, почти не оглядываясь на филологическую осторожность.