Путь Хайдеггера. Том 9. Путеводитель по GA 47–50

Повторение к §§14 и 15. Хайдеггер стягивает пройденное в несколько узловых положений:

1. Понятие — работа жизни. Праксис жизни, понятый как обеспечение постоянства, есть изначально Begreifen, схватывание, и Begriffsbildung, образование понятий. Понятие не есть враждебный жизни продукт дряхлеющего духа; оно есть та «внутреннейшая работа», в которой жизнь утверждает себя в мире.

2. Поэтический характер разума. Этот характер, раскрытый Кантом в учении о трансцендентальной силе воображения, у Ницше получает свое последнее, обнаженное выражение. Разум е

3. Понятие как орудие жизни. Разум сочиняет, вы-думывает равное и самотождественное. Это Dichten есть не произвол, а Vollzug самой жизни, способ, которым она обеспечивает себе постоянный горизонт.

4. Лейбниц, Кант, Шеллинг, Ницше — единая линия. Все они мыслят разум как поэтическую, творческую силу. То, что у Платона было мифическим «предсуществованием идей», в Новое время становится учением об «априори» — о том, что всегда уже заранее образовано и пред-послано опыту. У Ницше это априори впервые осознается в своем истоке — как продукт практической потребности жизни.

5. Финалистичность как основная категория. Цель, «для-того-чтобы», есть не отражение объективной телеологии, а творение самого разума. И в то же время она есть та схема, которая в корне определяет его сущность. Ибо разум как воля к власти всегда смотрит вперед, всегда полагает перспективы. Так осмысление разума подводит к порогу понимания самой воли к власти.

Третья глава. Закон противоречия как «биологическое понуждение»: необходимость бытия, императив (приказ)

§16. «Биологическое» истолкование познания Ницше (WzM n. 515 и 516) a) Обеспечение постоянства как истина категорий. Категории суть «истины» лишь в том смысле, что они являются условиями жизни, как и эвклидово пространство. В самом конце записи №515 Ницше заявляет, что «разум есть лишь идиосинкразия определенных видов животных, одна из многих других». Это кажется апофеозом биологизма. b) Основной закон разума, закон противоречия: «биологическое» понуждение? Ницше говорит о «субъективной необходимости не мочь здесь противоречить» как о «биологической необходимости». Мы не можем одновременно утверждать и отрицать одно и то же в одном и том же отношении. Это некая необходимость. Но Ницше объявляет ее биологической. c) Закон противоречия и его онто-логические толкования. Аристотель впервые сформулировал этот закон как высший принцип бытия: «Невозможно, чтобы одно и то же одновременно и в одном и том же отношении и присутствовало, и не присутствовало» (Met. IV 3). Это — высказывание о бытии как таковом. В Vollendung метафизики, у Ницше, истолкование этого закона возвращается как центральная тема. Ницше понимает его «невозможно» не как отвержение со стороны бытия, а как наше «субъективное не-мочь», не-способность (Unvermögen), то есть биологическую обусловленность. d) Закон противоречия как метафизический принцип. Аристотель обсуждает его не в «Логике», а в «Метафизике», как то, что принадлежит к рассмотрению сущего как сущего. Это — набросок сущности сущего. Ницше же принимает его за чистое «логическое аксиому», как это стало принято в традиции.

§17. Закон противоречия как закон бытия (Аристотель) a), b) Предпосылки закона противоречия: присутствие и постоянство. Для Аристотеля закон говорит: бытие (присутствие) исключает не-присутствие. Бытие мыслится как постоянное присутствие. Поэтому аспекты, в которых мы мыслим сущее, должны учитывать это: «одновременно» (ἅμα) и «в том же самом отношении» (κατὰ τὸ αὐτό). Противоречие есть отпадение в без-сущностное. c) Схватка Ницше с началом западного мышления: простое переворачивание. Ницше видит, что закон противоречия — это закон о бытии. Но он не видит, что это уже было сделано Аристотелем. Это не просто историческая ошибка, а знак того, что Ницше не может по-настоящему вступить в Auseinandersetzung (размежевание/объяснение) с началом. Его борьба с Платоном и Аристотелем остается лишь «переворачиванием» (Umkehrung), которое, как и всякое переворачивание, остается в плену у переворачиваемого, не выходя к новому началу. Повторение к §§16 и 17. Ницше трактует логическое как «праксис жизни» — обеспечение постоянства. Аристотель же обсуждает закон противоречия в рамках вопроса о сущем как сущем (ὂν ᾗ ὄν). Согласно его фундаментальному тезису, закон противоречия говорит о невозможности для бытия быть одновременно не-бытием в том же смысле и отношении. Бытие есть постоянство присутствия, и закон противоречия лишь фиксирует это.

§18. Закон противоречия как приказ a) Характер полагания закона противоречия: императив. Ницше делает решающий шаг в записи №516: «Итак, вопрос остается открытым: адекватны ли логические аксиомы действительному, или они суть масштабы и средства, чтобы впервые создать для нас действительность, понятие „действительности“? … Закон содержит, следовательно, не критерий истины, а императив о том, что должно считаться истинным». b) Приказ как руководящая мера для полагания-за-истинное. Если истина не есть отображение, а полагание-за-истинное (Fürwahrhalten), то это полагание нуждается в руководящей мере, чтобы не скатиться в произвол. Эта мера не может прийти извне, а устанавливается самим полаганием. Эта установка и есть «приказ» (Befehl). c) Приказ как сущность познания. α) «Полезность» познания для жизни: ее необходимость и приказной характер. Необходимость познания — не во внешней пользе, а в том, что оно само из себя есть приказывание. β) Приказывать — значит творить (dichten). Свобода как исток. Приказ в изначальном смысле — это не передача готового поручения, а учреждение требования, созидание его правоты. Это сущностно роднит его с поэтическим творчеством. И то, и другое исходят из свободы, которая есть без-основное обоснование основы. Свобода сама дает себе закон. γ) «Неспособность» (WzM n. 515, заключительный раздел) происходит из необходимой способности приказывать. «Не-мочь-иначе» (Nicht-anders-können) в случае с законом противоречия, которое Ницше назвал «неспособностью», на самом деле есть высшая форма «мочь», проистекающая из свободного приказания. Это не слабость, а выражение силы. δ) Необходимость возникает из свободы. «Субъективная необходимость» — это необходимость, соответствующая сущности субъективности, то есть сущности свободы. d) «Биологическое» как приказное и поэтическое, как свобода. Хайдеггер делает вывод: то, что Ницше называет «биологической необходимостью», на самом деле есть характеристика, относящаяся к сфере свободы, приказа и поэтического творчества. Следовательно, «биологическое» у Ницше само должно пониматься не из животного мира, а из сущности воли к власти как Befehlen и Dichten. Ницше мыслит жизнь, то есть «биологическое», из перспективы и горизонта, из свободы. Его биологизм — это не объяснение высшего из низшего (животного), а, возможно, наоборот. Повторение к §18. 1), 2), 3) Познание как приказ = воля к власти. Признание приказного характера познания есть центральный пункт всех рассуждений. Befehlen и Dichten мыслятся здесь как Gründen (основание). Необходимость истины — это необходимость, проистекающая из свободы. Жизнь как приказывание включает в себя обеспечение постоянства (Bestandsicherung). Познание необходимо «для» жизни не ради утилитарной пользы, а потому что сама жизнь как приказ изначально развертывает горизонт постоянного.

Четвертая глава. Ницше на его пути в наикрайнейшее. Справедливость как мера-дающий Grund человеческого разума и как функция воли к власти.

Хайдеггер достиг теперь той точки, где все предшествующее осмысление должно быть собрано воедино и приведено к своему крайнему пределу. Познание было раскрыто как схематизация хаоса, движимая практической потребностью. Разум был осмыслен как поэтическая сила, вы-думывающая равное и тождественное. Закон противоречия был явлен как приказ, как императив, в котором жизнь сама предписывает себе, что должно считаться сущим. Но теперь необходимо спросить: что есть та инстанция, которая отдает этот приказ? Откуда сам этот приказ берет свою меру, свое направление, свое право? Без ответа на этот вопрос все здание мысли Ницше грозит рухнуть в бездну чистого произвола.

Ответ Ницше, добытый им в последние, самые одинокие годы его мышления, звучит непривычно и, на первый взгляд, даже чуждо всему предшествующему: эта инстанция есть Gerechtigkeit — справедливость. Но здесь нужно с самого начала отвести в сторону все обыденные, моральные и юридические, ассоциации. Справедливость, о которой говорит Ницше, не имеет ничего общего с распределением благ, с воздаянием по заслугам, с равенством перед законом. Это — метафизическое, а не моральное понятие. Gerechtigkeit есть имя для того способа, которым сама воля к власти, достигнув своей Vollendung, полагает себе меру и закон. Это — не внешняя инстанция, перед которой воля к власти должна оправдываться. Это — ее собственный высший способ быть.

Чтобы добраться до этого понятия, Хайдеггер должен пройти вместе с Ницше его «путь в наикрайнейшее». Этот путь начинается с констатации той двусмысленности, которая присуща ницшевскому понятию истины. Истина, с одной стороны, есть заблуждение, иллюзия, фиксация становления. Но, с другой стороны, именно в этом качестве она измеряется меркой ὁμοίωσις, согласованности с действительным. Действительное же, «хаос», не познается, а скорее испытывается в искусстве. Так истина и искусство вступают в сложную игру взаимопринадлежности и взаимоотталкивания. Но если довести эту игру до ее логического конца, то рушится само различие между «истинным» и «кажущимся» мирами — то различие, которое, начиная с Платона, служило несущей конструкцией всей метафизики. И тогда, в этой точке крайнего крушения, в точке, где «истинный мир» окончательно стал сказкой, впервые открывается пространство для того, что Ницше называет Gerechtigkeit.

Здесь, в этом Äußerste, истина перестает быть adaequatio, перестает быть правильностью, меряющей себя по наличному. Она становится актом самого Leben, той Grundakt, в котором жизнь, как воля к власти, учреждает для себя перспективу, горизонт, Richtung. Это учреждение, одновременно строящее и разрушающее, повинующееся лишь изначальному закону самопревозмогания, и есть справедливость. В этой мысли, говорит Хайдеггер, завершается вся история западной метафизики. Ибо здесь метафизика возвращается к своему началу — к вопросу о бытии как присутствии, — но возвращается так, что само это бытие теперь понято как продукт высшей воли к власти: «закрепить за становлением характер бытия». Теперь надлежит пройти этот последний путь шаг за шагом.

§19. Истина и различие «истинного» и «кажущегося» мира

a) Истина и искусство в их ценности для жизни. Перевернутый платонизм. Хайдеггер начинает с того, что фиксирует достигнутое ранее. Было установлено: истина как Fürwahrhalten, как фиксация постоянного, есть необходимая ценность, но не высшая. Высшая ценность — искусство, которое не фиксирует становление, а, напротив, открывает его возможности, дает ему засиять в образе. В этой расстановке уже заключено определенное отношение к платонизму. В платонизме истинный мир — это мир вечных, неизменных идей (ὄντως ὄν); кажущийся мир — это мир изменчивого, чувственно данного (μὴ ὄν). У Ницше, на первый взгляд, все перевернуто: искусство, как согласованность со становлением, занимает место «истинного мира», а познание, как установление постоянного, низводится до роли «кажущегося мира». Это — Umkehrung des Platonismus, перевернутый платонизм. Но это лишь первый шаг. Ибо это переворачивание, при всей своей радикальности, все еще сохраняет само различие между «истинным» и «кажущимся» мирами, меняя лишь их ранги и содержание.

b) Последнее «развитие» Ницше. Хайдеггер обращает внимание на то, что расхожая молва о Ницше, будто он после «Заратустры» «не развивался», а лишь «разрабатывал» уже найденное, есть глубокое заблуждение. Именно в последние два года своего мышления (1887—1888) Ницше совершает тот решающий Gang ins Äußerste, который все меняет. Этот путь, говорит Хайдеггер, не был понят и, возможно, до сих пор не понят, потому что он ведет в сферы, где привычные рубрики «теории познания» и «моральной философии» теряют всякий смысл.

c) Двусмысленность в понятии истины и в понятии видимости (Schein). Хайдеггер эксплицирует ту внутреннюю двойственность, которая с самого начала была заложена в мысли Ницше и теперь, на этом последнем этапе, выходит на свет. Понятие истины у Ницше двусмысленно. С одной стороны (1), истина — это фиксация, закрепление становления, то есть, по мерке самого становления, — заблуждение, иллюзия. Это тот смысл, в котором истина объявляется «родом заблуждения». Но, с другой стороны (2), сам этот приговор истине как заблуждению выносится на основании другой, более глубокой истины — истины как согласованности с действительным, ὁμοίωσις. Ибо сказать, что фиксация есть заблуждение, можно лишь в том случае, если знать, что действительное есть становление, и если мерить фиксацию этой действительностью. Эта вторая истина, ὁμοίωσις, осуществляется, по Ницше, не в познании, а в искусстве. Но и искусство создает «видимость» (Schein), и эта видимость тоже двусмысленна. Она есть Schein в смысле кажимости, в отличие от «истинного» бытия. И она же есть Schein в смысле Aufscheinen, просвечивания, сияния более высоких возможностей. Истина и Schein, познание и искусство оказываются сплетены в сложную, внутренне напряженную игру.

d) Путь в наикрайнейшее: редукция противоположности истинного и кажущегося миров к противоположности «мир» и «ничто». Ницше не останавливается на констатации этой двусмысленности. Он делает последний, решающий шаг. Если истина (как фиксация) есть Schein, и искусство (как Aufscheinen) есть Schein, то все сущее так или иначе есть Schein. Но если все есть Schein, то рушится само основание для различения «истинного» и «кажущегося» миров. Ибо «кажущееся» может быть названо кажущимся лишь в отличие от «истинного». Если «истинный мир» упразднен, то что же остается? «Кажущийся мир»? Но как можно назвать мир «кажущимся», если нет никакого «истинного», по отношению к которому он был бы кажимостью? «С упразднением истинного мира, — говорит Ницше в решающей записи №567, — мы упразднили также и кажущийся». Не остается никакого права говорить о «видимости». Противоположность между мирами редуцируется к последней, неустранимой противоположности: «мир» или «ничто».

В «Сумерках идолов» Ницше скажет об этом: «INCIPIT ZARATHUSTRA». Здесь начинается Заратустра — тот, кто несет учение о вечном возвращении и воле к власти. Здесь кончается «самое долгое заблуждение» — история метафизики, которая держалась на различении миров. Это — Mittag, полдень, момент кратчайшей тени, когда свет падает отвесно и вещи теряют свои привычные очертания.

Повторение к §19. Хайдеггер резюмирует:

1. Ὁμοίωσις есть то, что объединяет истину и искусство в их взаимопринадлежности. Искусство дает ту согласованность с хаосом-становлением, которая есть высшая форма ὁμοίωσις.

2. Но с падением метафизического различия между мирами падает и возможность говорить о «кажущемся». Остается только один мир. Он не «истинен» и не «кажущ»; он есть. Это и есть начало мышления Заратустры.

§20. Наикрайнейшее превращение метафизически понятой истины

a) Сущность истины после устранения истинного и кажущегося миров. С упразднением того различия, которое несло на себе всю предшествующую метафизику, истина и видимость не исчезают, не аннигилируются. Но их сущность должна претерпеть радикальнейшее превращение. Вопрос в том, какое именно превращение предуказано самим ведущим наброском жизни как воли к власти.

b) Истина как соблазн (Verführung), возведенная в наикрайнейшее ὁμοίωσις. Хайдеггер обращается к одной из самых загадочных записей Ницше — №749 из последнего года творчества. Там говорится: «Мы, имморалисты, — мы сегодня единственная власть, которая не нуждается в союзниках, чтобы прийти к победе… За нас борется сильный соблазн, сильнейший, быть может, какой только есть, — соблазн истины… „Истины“? Кто вложил мне это слово в уста? Но я снова вынимаю его… нет, мы также и в ней не нуждаемся, мы и без истины пришли бы к власти и победе. Чары, которые за нас борются, око Венеры, которое пленяет и ослепляет самих наших противников, — это магия экстрема (Magie des Extrems), соблазн, который совершает все крайнее: мы, имморалисты, — мы самые крайние…»

Хайдеггер показывает: здесь истина перестает быть «истиной» в каком-либо традиционном смысле. Она не есть ни правильность, ни критерий, ни идея. Она становится Verführung, соблазном, чарами. Она есть Magie des Extrems, магия самого крайнего. Это значит: истина как ὁμοίωσις, как в-равнивание в хаос, достигает здесь своей наивысшей, наикрайнейшей формы — формы соблазна, который уже не нуждается ни в каком имени, ни в каком обосновании. Истина становится способом, которым сама воля к власти утверждает себя как наикрайнейшее.

c) Значение «морали» и «имморалиста» у Ницше. Чтобы понять это Äußerste, необходимо уяснить, что Ницше подразумевает под «моралью» и «имморализмом». Мораль для него — это не совокупность нравственных предписаний, а сама метафизическая позиция, которая утверждает различие между «истинным» и «кажущимся» мирами, полагая сверхчувственное как меру и идеал для чувственного. Всякая метафизика «моральна» в этом смысле, даже если она говорит не о добре и зле, а о «ценностях». Имморалист же — это тот, кто отрицает само это различие. Он — der Äußerste, самый крайний. Его призыв к «европейским князьям» задуматься, нуждаются ли они еще в поддержке имморалистов, означает: имеют ли они еще настоящие цели, или живут обломками рухнувшей метафизики?

d) С упразднением миров начинается истина Заратустры. С падением метафизического различия, говорит Хайдеггер, начинается не просто новое учение, а новая форма самой истины. «INCIPIT ZARATHUSTRA» означает также «INCIPIT TRAGOEDIA» — начало трагедии. Трагедия, как ее понимали греки, начинается с гибели (Untergang) героя. Здесь Untergang — это гибель самой метафизики. Но эта гибель не есть простое исчезновение; она есть Vollendung, завершение, доведение до конца. И в этом Untergang впервые выговаривается то, что есть истина в ее последней, уже не-метафизической сути. Что говорит этот гибнущий, этот Заратустра, об истине? Его ответ, скрытый в заметках времен «Заратустры», гласит: Gerechtigkeit — справедливость.

§21. Истина как справедливость. Мысль о справедливости у Ницше

a) Один путь к «справедливости» Ницше: необходимость меры для приказного Fürwahrhalten. Хайдеггер показывает, что мысль о справедливости с внутренней необходимостью вырастает из всего предыдущего. Первый путь к ней — это путь от понятия истины как приказа. Если Fürwahrhalten есть Befehl, приказ, то неизбежен вопрос: откуда этот приказ берет свою меру, Richtung, направление? Если нет «истинного мира» как меры, то приказу грозит выродиться в чистый произвол. Мера должна исходить из самого Fürwahrhalten. Но это значит, что в самом Fürwahrhalten должно быть нечто, что дает ему Richtung, направление, и Recht, право. Это и есть Gerechtigkeit.

b) Другой путь: Ὁμοίωσις как единство искусства и познания. «Справедливость» как указующее направление. Второй путь исходит из понятия ὁμοίωσις. Искусство и познание, как было установлено, вместе осуществляют полное обеспечение постоянства жизни. Познание фиксирует, искусство открывает. Но их единство — это не просто сумма. Это Einheit, в которой оба суть одно: Eingleichung, в-равнивание человеческой жизни в хаос, в целое сущего. Это в-равнивание, понятое как приказное и поэтическое, и есть ὁμοίωσις. Эта ὁμοίωσις, взятая в ее предельной глубине, и есть то, что Ницше называет Gerechtigkeit. Справедливость — не моральная, а метафизическая категория. «Правое» (recht) означает здесь не «соответствующее закону», а «указующее направление». Richten — это указывать Richtung, направление, вводить в него. Gerechtigkeit есть та изначальная Richten, которая учреждает горизонт и перспективу для всего человеческого бытия в сущем.

c) «Справедливость» как метафизическое имя для сущности истины. Так, заключает Хайдеггер, Gerechtigkeit становится метафизическим именем для сущности истины на исходе метафизики. Истина как ὁμοίωσις была ведущей нитью всей западной мысли. Теперь, когда различие миров пало, ὁμοίωσις не исчезает, а возводится в свою крайнюю степень. Она становится Gerechtigkeit. Истолкование истины как справедливости делает метафизику Ницше ее Vollendung, ибо здесь сама сущность истины осмысливается из Grundakt воли к власти.

d) Две записи Ницше о сущности справедливости. Хайдеггер обращается к двум коротким, неопубликованным при жизни записям Ницше, в которых эта мысль выражена с максимальной четкостью.

α) «Пути свободы» (XIII, n. 98). Первая запись гласит: «Справедливость как строящий (bauende), выделяющий (ausscheidende), уничтожающий (vernichtende) способ мыслить, исходя из оценок ценностей: высший представитель самой жизни».

αα) Справедливость — это «строящий» способ мысли. Bauen, строительство, означает здесь: созидание высоты, установление направления (Richte), приказное основоположение. Это — не возведение зданий из наличного материала, а акт, который впервые открывает пространство и задает меру.

ββ) Строительство всегда есть также «выделение» (Ausscheidung), так как оно должно принимать решения о мерах и высотах, отбрасывая то, что не соответствует, что тянет вниз.

γγ) Строительство есть «уничтожение» (Vernichtung), так как оно должно устранять прежние, окаменевшие, ставшие непригодными способы обеспечения жизни. Это — необходимая деструктивная сторона всякого созидания.

αβ) Справедливость есть «высший представитель самой жизни». Жизнь репрезентирует себя в справедливости. Это не значит, что человек всегда справедлив в моральном смысле. Это значит, что сама Lebendigkeit жизни, сама ее сущность, состоит в этом строящем, выделяющем, уничтожающем мышлении, которое полагает ценности.

αγ) Этот способ мысли Хайдеггер осмысляет как Übermächtigung, самопревозмогание в сущность. Это и есть сущность власти (Macht). В отличие от Gewalt (насилия) и Kraft (силы), Macht есть не слепой напор, а возвышение, господство, и прежде всего — господство над собой, способность превосходить себя.

β) Вторая запись (XIV, 80) гласит: «„Справедливость“ как функция некой далеко-вокруг-озирающейся власти, которая видит поверх малых перспектив добра и зла, имея, следовательно, более широкий горизонт преимущества (Vorteil) — намерение сохранить Нечто, что больше, чем та или иная персона».

Хайдеггер истолковывает каждое слово. «Преимущество» (Vor-teil) — не вульгарная выгода, а то, что заранее (vor) при разделе (Teil) было выделено как самое важное. Это «Нечто», которое больше, чем отдельные личности, — это сам тип «сверхчеловека», то есть новое, высшее определение человека и мира, которое воля к власти полагает как свою цель.

e) Резюме: справедливость как основная черта самой жизни. Справедливость, таким образом, есть Grundzug, основная черта самой жизни. Она — Grund необходимости и возможности любой формы согласованности человека с хаосом. Она — основа того, что есть истина.

Повторение к §21. После упразднения старого различия миров истина возвращается к своей сути — ὁμοίωσις, но на новом, высшем уровне. Gerechtigkeit и есть Grund, основание этой ὁμοίωσις. Это — свободное, приказное, поэтическое в-равнивание жизни в целое сущего.

§22. Сущность воли к власти. Приведение становления к постоянству присутствия

a) Воля к власти как сущность справедливости. Теперь Хайдеггер делает последний, связующий шаг. Та weitumherschauende Macht, та далеко-озирающаяся власть, чьей функцией является Gerechtigkeit, как она была описана во второй записи, — это и есть воля к власти. Справедливость есть не что иное, как высший способ, которым воля к власти machtet, то есть властвует. Справедливость — это «репрезентация» воли к власти в ее предельной форме.