Путь Хайдеггера. Том 9. Путеводитель по GA 47–50

c) Наше повседневное представление в противоречии с воззрением Ницше. Но здесь немедленно поднимается возражение. Разве наш повседневный опыт подтверждает, что мы имеем дело с «хаосом»? Когда Хайдеггер предлагает оглядеться — здесь, в этой аудитории, на улице, в лесу, — разве мы встречаем нечто хаотическое? Нет, мы встречаем упорядоченный, расчлененный мир: эта кафедра, эти скамьи, эти стены, деревья за окном. Мир предстает нам как Kosmos, а не как Chaos. И разве то поведение, в котором мы познаем этот мир, не есть именно тогда познание в собственном смысле, когда оно освобождается от практических нужд и становится чистым, теоретическим созерцанием, θεωρία? Разве Ницше, со своим тезисом о «практической потребности» как ведущем мотиве, не переворачивает все с ног на голову?

Хайдеггер не уклоняется от этого противоречия. Он заостряет его. Ибо, говорит он, не свидетельствует ли само это возражение против того, кто его выдвигает? Когда мы говорим, что мир предстает нам как упорядоченный и расчлененный, не говорим ли мы тем самым, что этот мир уже есть результат упорядочения, результат формообразования? Не принимаем ли мы за исходную данность то, что само есть продукт — продукт именно схематизации? И не есть ли наше «теоретическое созерцание» лишь особый, производный модус, который сам становится возможным лишь благодаря тому, что жизнь уже обеспечила себе постоянный горизонт, уже произвела первичную схематизацию хаоса? Так Хайдеггер расшатывает мнимую самоочевидность повседневного опыта и открывает доступ к более изначальному вопрошанию.

d) Отступление Ницше «назад», за познание и метафизику. То, что совершает Ницше, есть, по сути, попытка шагнуть «назад», за то познание, которое нам всегда уже знакомо, — за представление упорядоченного, расчлененного мира. Речь идет о том, чтобы помыслить то, что делает возможным это знакомое представление и что само в нем уже не схватывается. Это — Rückgang, который совершала вся великая метафизика. Кант совершал его, когда спрашивал об условиях возможности опыта. Ницше совершает его на свой лад, когда спрашивает о «практической потребности» и «хаосе» как условиях возможности познания.

Хайдеггер подчеркивает: такой Rückgang не есть психологическое или биологическое объяснение. Это — метафизический акт. Ибо, спрашивая о том, что делает возможным познание, мы всегда уже определяем Wesen и Weltort человека, его сущность и его место в мире. Мы решаем, как человек стоит в сущем в целом и как он к этому сущему относится. Вопрос о познании есть всегда уже набросок (Entwurf) сущности человека и сущности самого сущего. Здесь падают великие, решающие Entscheidungen, которые не могут быть обоснованы ссылкой на «факты», ибо они впервые учреждают ту сферу, внутри которой только и могут встретиться факты.

Повторение к §11. Хайдеггер собирает основные линии:

1. Ἀλήθεια в начале и истина для нововременного человека. В изначальном греческом мышлении ἀλήθεια, несокрытость, была словом для самого бытия. Сущность познания определялась из сущности истины. В Новое время это отношение переворачивается: verum становится certum, истина становится достоверностью, обеспеченностью (Sicherung) представления для субъекта. Истина теперь определяется из сущности познания как расчета и обеспечения.

2. Познание познания и решение о мировом месте человека. Познание познания не есть бессмысленная рефлексия. Оно есть шаг в ту изначальную ясность, которая всегда уже есть в самом познании. Этот шаг, когда он совершается всерьез, есть Entscheidung, решение о том, как человек относится к сущему и как он истолковывает его в целом.

3. Разрыв между обыденным опытом и метафизическим толкованием. Хайдеггер намеренно заостряет Zwiespalt. Для обыденного опыта познаваемое — это упорядоченная «мирность». Для метафизики Ницше познаваемое — это «хаос», а ведущая установка — не теория, а «практическая потребность». Теперь надо вникнуть в этот разрыв, не сглаживая его. Вопросы поставлены: почему хаос? почему практическая потребность? почему схематизация? Они и будут направлять дальнейшее осмысление.

§12. Понятие «хаоса»

a) Начальное и расхожее значение «хаоса». «Хаос» в роли познаваемого. Чтобы понять, что Ницше мыслит под «хаосом», Хайдеггер начинает с этимологии. У греков Χάος не означает в первую очередь беспорядок. Оно означает зияние, разверзание, необъятное открытое пространство. У Гесиода Хаос — это то, что прежде всего возникло, зияющая бездна, из которой все выходит. Это — изначальный смысл. Расхожее нововременное значение, напротив, понимает хаос как путаницу, мешанину, беспорядок. Ницше, по видимости, пользуется этим расхожим значением. Но Хайдеггер предостерегает от поспешности. Нужно спросить: как вообще нечто вроде «хаоса» может войти в роль познаваемого? Как мир может предстать как хаос?

Хайдеггер поясняет это на примере. Когда мы входим в аудиторию и говорим: «Эта доска исписана», — мы уже совершили акт познания. Мы уже опознали предмет как доску. Но что лежит до этого опознания? Что встречает нас до всякого оформления в «вещь»? Ответ гласит: нерасчлененный напор, многообразие ощущений. Цвета, твердость, пространственная протяженность — все это обрушивается на нас единым потоком, прежде чем мы выделим из него «эту доску». Это первичное, до-предметное многообразие Кант называл «нагромождением ощущений», Gewühle der Empfindungen. Именно оно и есть «хаос» в первом, ближайшем смысле.

b) Встречное как многообразие ощущений. Тело и телесность (Leib und Leiben). Этот «хаос» ощущений не витает где-то в абстрактном пространстве. Он дан нам через тело. Не через Körper, не через ту физическую вещь, которую можно измерить и взвесить, а через Leib, через живущее, ощущающее, волящее тело. Хайдеггер вводит здесь решающее различение. Тело как Körper есть протяженная, занимающая место вещь. Но живое существо «имеет» тело не так, как оно имеет сумку или книгу. Живое существо есть телесно. Жизнь живет, телесничая: das Leben lebt, indem es leibt. Leiben — это глагол, схватывающий существо дела: это способ, которым жизнь развертывает себя как бытие-в-мире, как открытость напору сущего. Тело (Leib) есть Durchlaß, проход, через который струится поток самой жизни, через который мы вброшены в хаос ощущений и сами суть этот поток.

c) «Хаос» у Ницше как имя для пред-наброска мира в целом. Теперь Хайдеггер делает решающий шаг. Хаос у Ницше — это не просто и не в первую очередь neuro-physiological concept. Это — метафизическое понятие. Хаос есть имя для самой жизни в ее изначальном, нередуцируемом измерении, для das leibende Leben im Großen, для телесничающей жизни в большом масштабе. Это — не мешанина, а напирающее, струящееся, движущееся, чей порядок сокрыт, чье Gesetz мы не знаем непосредственно. Это — Vorentwurf der Welt im Ganzen, пред-набросок мира в целом, ведомый путеводной нитью тела.

Здесь Хайдеггер резко размежевывается с вульгарным биологизмом. Ницше не имеет ничего общего с дарвинизмом. Он не выводит человека из обезьяны. В одной записи времен «Заратустры» сказано с уничтожающей иронией: «Обезьяны слишком добродушны, чтобы человек мог произойти от них». Это значит: звериность человека имеет более глубокий, метафизический Grund, чем любой biologischer Abstammungszusammenhang. Тело становится Leitfaden, путеводной нитью мира, не как объект биологии, а как способ, которым воля к власти в нас непосредственно испытывает себя самое.

d) Искусство как высшая ценность: «избыток и излияние цветущей телесности». Если истина, как было установлено, не есть высшая ценность, то что же есть высшая ценность? Ницше отвечает: искусство. Но что такое искусство в этом метафизическом горизонте? Хайдеггер приводит решающую запись: искусство есть «избыток и излияние цветущей телесности в мир образов и желаний» (WzM n. 802). Искусство не копирует действительность, не утешает иллюзиями. Оно вырывается из полноты телесной жизни как ее избыток, как ее сияние. Искусство есть та форма воли к власти, которая не фиксирует и не останавливает хаос, а, напротив, отваживается войти в него, вынести его и дать ему засиять в образе. Искусство «ценнее истины» потому, что оно есть непосредственное творящее испытание становления, а не его остановка.

e) Собственное и поверхностное значение «хаоса». Итак, понятие «хаоса» у Ницше, как показывает Хайдеггер, имеет два слоя. Поверхностное значение: хаос есть путаница ощущений, Gewühl, с которым сталкивается отдельное живое существо. Но это — лишь передний план. Собственное, метафизическое значение: хаос есть имя для мира в целом, как неисчерпаемой, себя-переполняющей полноты само-творения и само-уничтожения. Это — то, из чего выходят и закон, и беззаконие, что есть основа всего и что само есть воля к власти в ее самом изначальном, еще не оформленном виде.

Повторение к §12. Хайдеггер собирает эти мысли воедино:

1. Тело между нами и вещами. Для метафизического (и научного) рассмотрения наше тело как бы вклинивается между нами и вещью. С этой точки зрения, встречающее дано как хаос ощущений. Но для обыденного опыта мы не воспринимаем «ощущения»; мы воспринимаем вещи. Это противоборство подходов не должно быть сглажено; оно указывает на различие установок.

2. Живое не «имеет» тело, оно «есть» телесно. Различие между Körper и Leib фундаментально. Жизнь живет, телесничая. Leiben есть способ бытия. И именно это Leiben становится путеводной нитью для определения человека и мира. Хаос есть то, что испытывает тело в своей открытости миру.

3. Искусство как стимулянс жизни. Как высшая ценность, искусство есть величайшее Stimulans des Lebens, возбудитель жизни. Оно не отвращается от хаоса, а черпает из него.

§13. Практическая потребность как потребность в схеме. Образование горизонта и перспектива

a) «Практическая потребность» как потребность противостоять хаосу. Хайдеггер ставит теперь вопрос о втором члене ницшевского определения познания — о «практической потребности». Если мир есть хаос, если жизнь телесно ввергнута в этот всеподавляющий, захлестывающий напор, то как возможно, что жизнь вообще есть? Как она может быть, а не просто растечься и исчезнуть в этом потоке? Ответ гласит: жизнь есть постольку, поскольку она способна устоять (bestehen) в этом напоре. Жизнь должна не просто отдаться потоку, но и вынести его, противостать ему. Но для того чтобы противостать, нужно иметь опору, нечто постоянное, Bestand. Leben ist Bestandsicherung, жизнь есть обеспечение постоянства. Это — не внешняя цель жизни, а способ, которым она есть.

b) Понятие «праксис»: свершение жизни как обеспечение постоянства (Bestandsicherung). Хайдеггер эксплицирует понятие «практики». Обычно мы понимаем πρᾶξις как деятельность, направленную на достижение цели, как нечто противоположное теории. Но это — производное, суженное значение. Изначально πρᾶξις означает само свершение жизни, Lebensvollzug, способ, которым живое существо есть живое. Праксис не есть одно из занятий человека; она есть то, как он ведет свою жизнь, как он держится в ней. В этом сущностном смысле праксис и есть Bestandsicherung. Жизнь, свершаясь, обеспечивает свое постоянство. И это обеспечение возможно только одним способом: через приведение хаотичного напора к чему-то устойчивому, через наложение на него «схем», через Schematisierung. Таким образом, праксис в самом себе есть Schemabedürfnis, потребность в схемах. «Практическая потребность» — это не нужда в том или ином предмете, а нужда в самой форме, в Gestalt, в том, что дает жизни опору.

c) Взаимопринадлежность горизонта и перспективы. Потребность в схемах, говорит Хайдеггер, всегда уже означает и взгляд вовне, на то, что может послужить ограничению и закреплению. Это отграничивающее, это очерчивающее греки называли ὁρίζον, горизонт. Горизонт не есть внешняя стена, на которую натыкается жизнь. Горизонт есть способ бытия самого живого. Образование горизонта есть Grundart der Bestandsicherung, основной способ обеспечения постоянства. Но горизонт не есть нечто неподвижное. Он всегда стоит в «перспективе», в Durchblick, в просмотре на возможное. Die Perspektive ist eine Durchblicksbahn, перспектива есть колея просмотра, по которой жизнь заглядывает в то, что еще не есть, но может быть. Горизонт делает видимым хаос как хаос, дает ему выступить как то, что подлежит оформлению. Хаос, в свою очередь, делает необходимым горизонт. Одно не существует без другого. И эта взаимопринадлежность горизонта и перспективы, Beständigung и Werden, и есть то, что Ницше называет «практической потребностью». Это и есть разум, Vernunft, не как рассудок, а как изначальная способность схватывать мир в перспективе условий жизни.

d) Познание у Ницше: пред-ставление, подведение-под и схематизирование. Хайдеггер подводит итог. Познание для Ницше не есть Abbildung, не есть отображение. Оно есть Vor-stellen в буквальном смысле: пред-ставление, поставление-перед-собой как овладение и закрепление. Оно есть Subsumieren, подведение под схему, и Schematisieren, произведение самой схемы. В этом акте хаос останавливается, фиксируется, превращается в «вещь», в Gegen-stand. Познание есть Fest-stellen, установление в смысле закрепления. Но это закрепление не есть произвол. Оно продиктовано практической потребностью, то есть изначальной нуждой жизни обеспечить свое постоянство в потоке становления.

Повторение к §13. Хайдеггер резюмирует:

1. Телесность как «практическая потребность». Жизнь телесничает, то есть живет, обеспечивая свое постоянство. Телесность как Bestandsicherung есть отграничение живого существа через постоянное. Это и есть горизонтообразование.

2. Перспективно-горизонтный характер обеспечения постоянства. Познание теперь раскрыто в трех аспектах: познаваемое — это хаос; познающее — это практическая потребность; само познание — это схематизация. Bestandsicherung, то есть праксис жизни, имеет перспективно-горизонтный характер. Горизонт формируется в колее перспективы, а перспектива открывается лишь в горизонте. Это — единая структура, в которой жизнь, понятая как воля к власти, утверждает себя в сущем.

Вторая глава. Соглашение о едином и том же и полагание равного. Сила воображения и творящая (поэтическая) сущность разума.

Хайдеггер продвинулся теперь настолько, что может поставить вопрос, который до сих пор оставался в тени. Познание было определено как схематизация хаоса, движимая практической потребностью. Этим был установлен его перспективно-горизонтный характер. Но теперь необходимо спросить: как конкретно совершается это образование горизонта? Как жизнь, обеспечивая свое постоянство, приходит к тому «равному», «тому же самому», которое только и дает опору? И какова та инстанция, которая производит это отождествление? Это вопросы, уводящие в средоточие того, что традиционно именуется «разумом», Vernunft.

Ницше дает на них ответ, который звучит как приговор всей предшествующей метафизике и вместе с тем как ее завершение. В формировании разума, говорит он, ведущей была не потребность в «познании», а потребность в подведении-под, в схематизации, и притом для целей взаимопонимания (Verständigung) и расчета (Berechnung). Эта мысль имеет два лика. С одной стороны, она как будто снижает разум до уровня орудия, инструмента в борьбе за существование. С другой — она впервые раскрывает его поэтическую, творческую сущность: разум не отображает, а сочиняет (dichten), он не копирует, а измышляет равное, тождественное, постоянное, и тем самым впервые делает возможным мир как упорядоченный космос.

Хайдеггер видит здесь глубочайшую связь с историей западной метафизики. То, что Ницше называет «сочинением», «вы-думыванием» (Ausdichten) равного, есть не что иное, как та самая способность, которую Кант помыслил как трансцендентальную силу воображения (Einbildungskraft), а Платон — как припоминание идей. Но у Ницше эта поэтическая сила разума впервые осознается в ее полной обнаженности. Она более не укоренена ни в вечных идеях, ни в трансцендентальном единстве апперцепции. Ее единственный исток — «практическая потребность», то есть само свершение жизни как воли к власти. Так разум раскрывается как основная форма воли к власти в человеке — как способность при-сочинять, при-думывать миру те постоянные черты, которые нужны жизни, чтобы утвердить себя в становлении.

Теперь надлежит пройти этот путь в деталях.

§14. Взаимопонимание и расчет

a) Обеспечение постоянства в двух направлениях. Хайдеггер начинает с указания на фундаментальную черту человеческого бытия, которая обычно упускается из виду из-за своей мнимой самоочевидности. Обеспечение постоянства, в котором свершается жизнь человека, идет не в одном, а в двух направлениях. Человек всегда уже стоит в отношении к «другим людям» и в отношении к «вещам». Это не два случайных дополнения к некоему изначально изолированному субъекту, а равноизначальные способы, которыми человек есть в мире. Задача теперь — осмыслить, как в этих двух направлениях совершается та схематизация, которая была определена как сущность познания.

b) Взаимопонимание (Verständigung) как соглашение о едином и том же. В отношении к другим людям обеспечение постоянства принимает форму взаимопонимания. Но что такое Verständigung в сущностном смысле? Хайдеггер показывает: это не обмен информацией и не компромисс. Взаимопонимание есть соглашение о едином и том же, Übereinkommen über Eines und Dasselbe. Чтобы люди могли взаимодействовать, даже чтобы они могли спорить и враждовать, они всегда уже должны подразумевать нечто одно и то же. Спор о границе возможен лишь там, где обе стороны признают одну и ту же землю в качестве спорной. Вражда возможна лишь там, где враги согласны в том, из-за чего они враждуют. В этом смысле Verständigung есть основа как Einigkeit (согласия), так и Zwietracht (раздора).

Это сущностное взаимопонимание, подчеркивает Хайдеггер, не имеет ничего общего с Patienten, с пацифизмом, с уклонением от борьбы. Напротив: Verständigung im wesentlichen Sinne ist der höchste und schwerste Kampf, взаимопонимание в сущностном смысле есть высочайшая и тяжелейшая борьба. Это — борьба за те цели, которые учреждают историческое бытие народа. Без этого соглашения о едином и том же люди не могли бы даже встретиться друг с другом как те же самые с теми же самыми. Они были бы лишь сменой впечатлений в потоке ощущений.

c) Расчет (Berechnung) как обеспечение постоянства в отношении к вещам. Параллельно с Verständigung, а по сути и в неразрывной связи с ней, идет Berechnung, расчет. Хайдеггер берет это слово не в узком арифметическом смысле, а в том широком значении, которое оно имеет в обороте «на что-то можно рассчитывать». Расчет делает вещи постоянными, теми же самыми, доступными для повторного узнавания и использования. Камень, на который я могу рассчитывать как на опору для ноги, должен быть тем же самым камнем, что и вчера. Дерево, плодами которого я собираюсь утолить голод, должно быть тем же самым деревом. Berechnung есть способ, которым жизнь обеспечивает себе постоянный, надежный мир вещей.

Хайдеггер делает здесь решающее замечание. По сути, и Verständigung есть своего рода Berechnung, «расчет на другого», и наоборот. Обеспечение постоянства повсюду имеет характер In-Rechnung-stellen, постановки-в-расчет. Это значит: схемы не накладываются на хаос задним числом как готовые штампы. Они всегда уже заранее вы-думаны, ausgedichtet, и посланы навстречу встречному. Встречное всегда уже увидено в горизонте этих схем.

d) «Формирование разума» как формирование понятий. Теперь Хайдеггер может дать истолкование центральному тезису Ницше из записи №515: «В формировании разума, логики, категорий руководящей была потребность: не „познавать“, а подводить под, схематизировать для целей взаимопонимания, расчета…» Здесь совершается переворот. То, что традиция почитала как высшую, самодовлеющую способность духа — разум, — раскрывается как орудие жизни, как способ обеспечения постоянства. Формирование понятий, Begriffsbildung, не есть чуждое жизни, абстрактное занятие «отшельников духа». Оно есть «внутреннейшая работа» самой жизни, ее основное свершение. Понятие не враждебно жизни; оно есть способ, которым жизнь утверждает себя в мире.

Хайдеггер счел необходимым здесь резко размежеваться с расхожим пониманием Ницше как «философа жизни», который, дескать, отвергал дух и знание во имя иррационального «потока переживаний». Это — карикатура. Ницше боролся не против знания, а против позитивизма, против того выхолощенного, бессильного «знания», которое утратило связь с жизненной потребностью и стало простым накоплением сведений. Его борьба была борьбой за подлинное Wissen, за то знание, которое укоренено в праксисе жизни и служит ее восхождению.

§15. Поэтическая сущность разума

a) «Развитие» разума. Категории как то, что заранее при-сочинено встречному. В той же записи №515 Ницше делает в скобках замечание, которое Хайдеггер выделяет как ключевое: « (Приспособление, вы-думывание до подобного, равного, — тот же самый процесс, который проходит каждое чувственное впечатление, есть развитие разума!)». Здесь надо отбросить все биологические ассоциации. «Развитие» не есть дарвинистская эволюция. Это — Entfaltung ihres Wesens, развертывание сущности разума. И это развертывание состоит в Zurechtmachen, в вы-думывании, в при-сочинении равного и подобного.

Хайдеггер поясняет это на примере. Мы видим березу. В разное время года, при разном освещении, с разных сторон она дает совершенно разные чувственные впечатления. И тем не менее мы всегда говорим: это та же самая береза. Это «та же самая» не вычитывается из ощущений; в самих ощущениях нет никакого «тождества». Оно при-сочиняется, при-думывается разумом. Это полагание тождественного, Selben, есть акт Erdichten, акт поэтического творчества в самом широком и изначальном смысле слова. Прежде чем мыслить, говорит Хайдеггер, разум должен dichten. Поэтическое творение, Dichten, есть основание самого мышления.

b) Сущность разума в нововременной метафизике: субъективность и сила воображения. Этот поэтический характер разума, подчеркивает Хайдеггер, не есть изобретение Ницше. Это — основная мысль всей нововременной метафизики. Кант первым увидел ее с полной отчетливостью в своем учении о трансцендентальной силе воображения (Einbildungskraft). Разум, как субъективность, удостоверяющая самое себя, не получает свои определения от вещей; он сам в-образовывает их в себя. В этой способности selbsttätig, самодеятельно создавать образы (Bilder) и состоит его сущность. Фихте, Шеллинг, Гегель — все они мыслят в этом горизонте. Ницше, таким образом, не порывает с этой традицией, а доводит ее до конца. Он обнажает то, что у Канта еще было скрыто архитектоникой системы: поэтическая сила разума не укоренена ни в каком «трансцендентальном единстве апперцепции», а имеет свой единственный исток в «практической потребности» жизни.

c) «Более высокое» происхождение разума у Платона и Ницше. Хайдеггер делает еще один шаг в историко-метафизическом осмыслении. То, что Новое время мыслит как Einbildungskraft, греки мыслили иначе, но в том же сущностном горизонте. Платоновский миф о предсуществовании душ, о припоминании идей, которые душа созерцала до своего нисхождения в тело, — это мифическое выражение той же самой мысли: разум имеет «более высокое» происхождение. Он не извлекает свои определения из чувственного опыта; он приносит их с собой, он изначально обладает ἰδέα, чистым образом. Различие между Платоном и Ницше, говорит Хайдеггер, состоит не в том, что один признает этот поэтический характер разума, а другой его отрицает. Различие — в определении истока этой поэтической силы. Для Платона исток — в вечном бытии идей, в ὄντως ὄν. Для Ницше исток — в «полезности» для жизни, в практике воли к власти. Но оба мыслят разум как поэтическую, творящую способность, которая пред-посылает вещам их образы.

d) Финалистичность (Finalität) как основная категория разума. В конце разбираемого фрагмента Ницше делает, на первый взгляд, загадочное замечание: «Финалистичность в разуме есть действие (Wirkung), а не причина (Ursache)». Хайдеггер показывает, что здесь скрыта решающая полемика со всей метафизической традицией. Для Аристотеля цель, τέλος, есть причина, то, откуда идет побуждение к действию. Causa finalis есть именно causa. Ницше переворачивает это отношение. Цель, Zweck, целесообразность, Finalität, не есть нечто изначально сущее в вещах, что затем постигается разумом. Напротив, сама эта категория «цели» есть действие разума, его продукт, его творение. Разум, обеспечивая свое постоянство, всегда уже смотрит вперед, в перспективу «для-того-чтобы». Он творит цели. И именно поэтому Finalität есть не одна из категорий среди прочих, а основная категория, Grundkategorie, которая сущностно определяет разум как волю к власти. Ибо воля к власти есть в своем существе полагание целей, перспектив, выход за пределы наличного. Так через осмысление Finalität Хайдеггер подводит нас к порогу того решающего понимания: разум в своей поэтической сущности есть сама воля к власти в ее человеческом свершении.