Путь Хайдеггера. Том 9. Путеводитель по GA 47–50

§7. Западная метафизика как «логика»

a) Сущее и восприятие (Парменид). У самых истоков западного мышления стоит изречение Парменида: τὸ γὰρ αὐτὸ νοεῖν ἐστίν τε καὶ εἶναι — «Ибо одно и то же — восприятие и бытие». Это не психологическая констатация и не субъективный идеализм до времени. Это — указание на изначальную сопринадлежность. Восприятие (νοεῖν) не есть безразличная способность, которая иногда направляется на сущее, а иногда нет. Восприятие всегда уже есть восприятие сущего. И сущее, в свою очередь, есть лишь там, где есть восприятие, то есть там, где оно входит в несокрытость, в ἀλήθεια. В этой сопринадлежности коренится вся последующая метафизика. Ибо если восприятие и бытие сопринадлежны, то те способы, какими восприятие (разум, λόγος) схватывает сущее, суть одновременно и определения самого сущего. Категории разума суть категории бытия.

b) «Доверие к разуму» в западном мышлении и его толкование Ницше. На этом основании покоится то фундаментальное «доверие к разуму» (Vertrauen zur Vernunft), которое пронизывает всю историю западной метафизики. Разум — это та инстанция, которая решает, что есть сущее и как оно есть. Это доверие не поколеблено даже тогда, когда разум подвергается критике и ограничивается в своих притязаниях, как у Канта. Ибо сама эта критика ведется разумом же и предполагает его правомочность в качестве судьи. Логика, как учение о λόγος, о формах мышления, есть поэтому не одна из философских дисциплин среди прочих, а само средоточие метафизики. Гегель с полным правом назвал свою метафизику «Наукой логики».

И вот в этот оплот метафизики Ницше направляет свой главный удар. В той же записи №507 он говорит: «Доверие к разуму и его категориям, к диалектике, стало быть, оценка ценности логики, доказывает лишь доказанную опытом полезность таковых для жизни, а не их „истину“». Это — объявление войны всей предшествующей метафизике. «Полезность для жизни» (Nützlichkeit für das Leben) — вот то единственное, что, по Ницше, удостоверяется доверием к разуму. Но опять-таки, надо уберечься от вульгарного понимания. «Полезность» здесь не означает пригодность для тех или иных повседневных нужд. Она означает: принадлежность к условиям сохранения и роста жизни. Категории разума — «вещь», «свойство», «причина», «единство» — не отражают структуру «объективной действительности». Они суть полезные фикции, схемы, которые жизнь налагает на хаос, чтобы обеспечить себе стабильный горизонт.

Повторение к §7. Фундаментальное положение западной метафизики может быть выражено в двух словах: Sein und Denken, бытие и мышление. От Парменида до Гегеля метафизика определяется доверием к тому, что в λόγος, в разуме и его категориях, сущее высказывает себя как таковое. Логика есть не просто учение о формах мышления, а основная наука о бытии. Ницше, с его тезисом о «полезности для жизни», покушается не на ту или иную категорию, а на этот фундамент в целом. Он спрашивает: что удостоверяет это доверие? И отвечает: не истинность (правильность) категорий, а только их незаменимость в экономии жизни. Этим ответом он не выходит за пределы метафизики, но ставит ее перед ее последним, самым острым вопросом: что если λόγος есть не голос бытия, а орудие жизни, понятой как воля к власти?

§8. Истина и истинное

a) Истина в горизонте правильности. Ницше нигде не оспаривает, что истина должна пониматься как правильность представления. Было бы недоразумением полагать, будто он отбрасывает этот традиционный тезис. Напротив, он удерживает его, но лишь затем, чтобы радикализовать. Истина есть правильность. Но что значит эта правильность, если вглядеться в нее не как в готовый результат, а как в живой акт? Она означает, что представление направлено на сущее, что оно имеет сущее в виду. Однако это «иметь в виду» не есть пассивное отражение. Это — акт полагания, Fürwahrhalten. И вот здесь вступает в силу новое, ницшевское истолкование. Сама эта правильность, сама эта направленность на сущее есть способ оценки, способ, которым жизнь учреждает для себя мир как постоянный и доступный расчету.

b) Истина — необходимый, но не высший Wert. С этим связано глубочайшее потрясение сущности истины. В заключительных строках записи №507 Ницше формулирует тезис, который звучит как приговор: «Итак, необходимо, чтобы нечто полагалось за истинное, — но не то, чтобы нечто было истинным». Здесь проведено различие между истиной как функцией (Fürwahrhalten) и истинным как содержанием (то, что полагается). Жизнь требует, чтобы акт Fürwahrhalten совершался непрестанно; она не может жить без горизонта постоянного, равного самому себе сущего. Но удовлетворяет ли то, что полагается в этом акте, критерию «истинности» в старом смысле, то есть соответствует ли оно некоей «действительности самой по себе»? Ницше отвечает: нет, и в этом нет необходимости. Необходима только сама функция, а не «истинность» ее содержания.

Эта мысль не есть парадокс, придуманный для эпатажа. В ней выговаривается основная черта современной эпохи. Когда «истина» низводится до ранга «необходимой ценности», это значит, что она перестает быть верховной инстанцией. Над нею возвышается искусство. Ницше говорит: «Искусство имеет большую ценность, чем истина» (WzM n. 853). Почему? Потому что искусство не фиксирует, не останавливает поток становления, а, напротив, возбуждает жизнь, открывает новые возможности, творит новые перспективы. Истина сохраняет жизнь; искусство ее повышает. Но то и другое — модусы воли к власти. Так сущность истины оказывается потрясенной до самого основания. Это потрясение — не крах и не уничтожение, а Vollendung (завершение) метафизики в той точке, где она возвращается к своему началу, чтобы впервые высказать его как конец.

Повторение к §8. Удержим самое острое: Ницше не отрицает истину как правильность. Но эта правильность сама есть лишь функция — способ, которым жизнь полагает условия своего существования. Истина должна быть, ибо жизнь без полагания постоянного, тождественного сущего невозможна. Но «истинное» этой истины, то есть содержание этого полагания, не обязано быть «истинным» в старом смысле соответствия «миру самому по себе». Этим тезисом Ницше не отменяет вопрос об истине, а переводит его из плана теории познания в план метафизики воли к власти. Так завершается та глава западной мысли, которая началась с платоновского отождествления бытия с ἰδέα и проходила под знаком вопроса о правильности. В этой Vollendung вопрос о сущности истины становится вопросом о сущности жизни как воли к власти.

Третья глава. Переворачивание платонизма. Истина как ценность для сохранения постоянства «жизни».

С той решительностью, на какую только способно мышление, достигающее своего конца, Ницше ставит вопрос об истине на почву, которая до него была немыслимой. Истина есть Fürwahrhalten, полагание-за-истинное. Это положение было установлено в предыдущем осмыслении. Но теперь Хайдеггеру необходимо сделать следующий шаг и увидеть, что это Fürwahrhalten есть оценка ценности (Wertschätzung). Однако и это еще не последнее слово. Ибо если истина есть оценка ценности, то сам горизонт, внутри которого движется эта оценка, должен быть определен более изначально. Этот горизонт есть различие между «истинным миром» и «кажущимся миром» — то различие, которое со времен Платона несет на себе всю западную метафизику. И вот здесь Ницше наносит свой решающий удар.

Он не просто отвергает платоновское различие между ὄντως ὄν и μὴ ὄν. Он не просто меняет местами «истинное» и «кажущееся», провозглашая чувственное истинным, а сверхчувственное — кажущимся. Такая операция была бы лишь «перевернутым платонизмом» в самом внешнем смысле. Ницше идет дальше. Он спрашивает о происхождении самого этого различия. И его ответ гласит: это различие, сама структура метафизики, есть следствие определенной оценки ценности. Мы, люди западной истории, спроецировали наши собственные условия сохранения — потребность в постоянстве, в стабильности, в опоре (Halt) — как предикаты самого бытия. Мы превратили нашу психологическую нужду в метафизическую структуру. Хайдеггер видит в этом шаге Ницше не преодоление метафизики, а ее Vollendung: ибо здесь сама метафизика впервые ставится перед вопросом о своем собственном истоке, который лежит уже не в бытии, а в оценивающей жизни.

Но Хайдеггер не может остановиться на этой констатации. Он должен спросить дальше: что такое «жизнь», если она способна на такое? Ответ Ницше, раскрывающийся во второй части этой главы, гласит: жизнь есть становление, Werden. И если жизнь есть становление, то истина как постоянство, как фиксация, есть по необходимости «заблуждение», «иллюзия». Это не значит, что она не нужна. Совсем напротив: она есть та иллюзия, без которой жизнь не может быть. Но ее ранг понижается. Она более не есть верховная инстанция. Над нею возвышается искусство. В этом перевороте, в этом Umkehrung des Platonismus, завершается судьба западной метафизики. Теперь Хайдеггеру надлежит пройти этот путь шаг за шагом, следуя за мыслью Ницше.

§9. Противоположность «истинного и кажущегося мира». Сведение к ценностным отношениям.

a) Сущность сущего как ценность. То, что было достигнуто в предыдущем осмыслении, а именно понимание истины как оценки ценности, имеет далеко идущие последствия. Здесь недостаточно сказать, что Ницше вводит понятие ценности в теорию познания. Напротив, само понятие ценности, Wert, становится ведущим понятием метафизики. Хайдеггер обращает внимание на то, что до того как совершается Umwertung aller Werte, переоценка всех ценностей, должна была произойти более изначальная Umwendung, поворот: сущее как таковое, в его целом, начинает пониматься как ценность. Что это значит? Это значит: бытие сущего полагается отныне не из него самого, не как οὐσία, не как essentia, а как Bedingung, условие для чего-то иного. А это иное есть «жизнь». Так, еще до провозглашения «новых скрижалей», вся метафизика переводится на язык ценностных отношений. Переоценка всех ценностей есть не частная акция внутри некоторой области морали. Она есть Vollzug, исполнение самой метафизики в той ее стадии, где сущее в целом раскрывается как воля к власти, то есть как полагание ценностей и исходя из них.

Хайдеггер показывает: этот перевод сущего в ценность есть не произвол Ницше, а последнее, крайнее следствие той метафизической позиции, которая впервые утвердилась у Платона. Ибо когда Платон определил сущее как ἰδέα, как образ, который видится умственным зрением, он уже сделал сущее соотносительным с νοεῖν, с восприятием. В новоевропейской метафизике эта соотносительность становится полной: сущее есть предмет для субъекта, Gegen-stand. И когда этот Gegen-stand окончательно утрачивает свое самостояние, он превращается в Bestand, в постоянство, обеспеченное представляющим субъектом. Последний шаг на этом пути — превратить само бытие в ценность, то есть в условие, полагаемое субъектом для своего собственного сохранения и повышения.

b) Учение о двух мирах у Платона. Чтобы осмыслить всю глубину этого поворота, Хайдеггер должен удерживать перед глазами ту Grundunterscheidung, то основное различие, которое несет на себе всю историю западной метафизики. Это — различие между истинным миром и кажущимся миром. У Платона оно получает свою классическую, образцовую форму. Есть ὄντως ὄν, истинно сущее. Это — ἰδέα, «идея», то есть чистое, неизменное, всегда равное самому себе присутствие, образ (Aussehen), в котором вещь показывает себя в том, что она есть. Это — бытие в его постоянстве и неизменности. И есть μὴ ὄν, не-сущее, но не в смысле полного ничто, а в смысле того, что не есть истинно и в полной мере. Это — область чувственно данного, область εἴδωλον, образов, отражений, которые лишь причастны идее, но не суть она сама.

Это различие, этот χωρισμός между мирами, не есть некая рядовая теория. Оно есть Grundgerüst, основное устройство самой метафизики как таковой. Ибо μετά в слове «метафизика» означает именно этот выход-за (Über-hinaus) непосредственно данное к иному, к тому, что лежит по ту сторону физического. Без этого основного различия, без этой расщелины, проходящей через все сущее, метафизика как таковая была бы невозможна. Хайдеггер подчеркивает: учение о двух мирах есть не одно из положений метафизики, а условие ее возможности.

c) «Истинный мир» и «кажущийся мир» у Ницше. На этом фоне становится ясным, что совершает Ницше. В решающем фрагменте записи №507 он говорит: «„Истинный мир“ и „кажущийся мир“ — это противопоставление сводится мною к ценностным отношениям». Хайдеггер видит здесь не просто историко-философское замечание, а ключ ко всей метафизической позиции Ницше. Что значит «свести к ценностным отношениям»? Это значит: само различие между постоянным, истинным миром и изменчивым, кажущимся не есть объективная структура сущего. Оно есть результат того, что жизнь, нуждающаяся в постоянстве, в опоре, в «вере» во что-то стабильное, спроецировала эту свою потребность вовне и превратила ее в утверждение о том, что есть «мир». Ницше говорит: «Мы спроецировали наши условия сохранения как предикаты бытия вообще. То, что мы в нашей „вере“ должны быть стабильны, чтобы преуспевать, из этого мы сделали то, что „истинный“ мир есть не изменчивый и становящийся, а сущий». Здесь происходит решающий переворот. То, что в платонизме считалось высшей реальностью — постоянство, неизменность, — разоблачается как продукт нашей потребности, как средство самосохранения. Истинный мир есть не открытие, а изобретение жизни. Хайдеггер показывает: этим Ницше не просто отвергает Платона; он доводит платонизм до его последней, самой крайней формы, ибо теперь сам основополагающий акт метафизики — полагание различия миров — осмысливается как акт оценивающей жизни.

Повторение к §9. Хайдеггер резюмирует: основное устройство западной метафизики — различие между истинным и кажущимся миром — само есть полагание ценности. Ницше называет свою философию «перевернутым платонизмом». Это двойственное определение, и Хайдеггер настаивает на удержании этой двойственности: 1) философия Ницше остается метафизикой, то есть платонизмом. Она движется в том же горизонте различия миров; 2) но она перевернута. В ней ценности меняются местами: то, что было высшим (постоянство, сверхчувственное), становится низшим, и наоборот. Но эта перестановка не есть выход из метафизики; она есть ее Vollendung, ибо в ней сама структура метафизики впервые полагается как функция жизни.

§10. Мир и жизнь как «становление».

a) Мир («в истине») как становящийся. Если то, что ранее почиталось за «истинный мир», разоблачено как проекция наших потребностей в постоянстве, то что же есть мир «в истине»? Хайдеггер ставит этот вопрос со всей остротой. Ответ Ницше гласит: мир «в истине» есть становление, Werden. Есть только становление, поток, хаос. И если это так, то прежняя истина, истина как правильность, как установка на постоянное и неизменное, оказывается не приравниванием к действительному, а искажением его. Она есть «не-правильность», Unrichtigkeit. Она есть то, чем Ницше ее назвал с самого начала: «иллюзия», «заблуждение». Истина есть не раскрытие становления, а его сокрытие, его остановка, его умерщвление.

Здесь Хайдеггер обращает внимание на один решающий фрагмент (WzM n. 577), где Ницше с неслыханной ясностью формулирует эту переоценку. Он говорит: «Против ценности вечно-равного… ценность самого короткого и мимолетного, соблазнительного золотого блеска на брюхе змеи vita». Здесь не просто предпочитается одно другому. Здесь сама жизнь, vita, мыслится как змея — как то, что извивается, ускользает от всякой фиксации, что в своем вечном движении лишь на мгновение показывает блеск своей чешуи. Противопоставление проведено с предельной резкостью: на одной стороне — Ewig-Gleichbleibende, вечно-равное, то есть бытие Парменида, идея Платона, субстанция Спинозы. На другой — das Kürzeste und Vergänglichste, самое короткое и преходящее, то, что длится лишь миг. И Ницше ставит ценность на сторону этого мимолетного. Это и есть переворот платонизма: становление становится высшей ценностью, а бытие низводится до ранга иллюзии, хотя и необходимой.

b) Перенос вопроса о сущности истины в определение сущности познания. Хайдеггер делает здесь еще один шаг, который связывает этот поворот с Grundstellung новоевропейской метафизики. Дело в том, что в Новое время происходит решающая трансформация в самом понимании истины. Verum становится certum. Истина становится достоверностью. Это значит: истина более не есть ὁμοίωσις, приравнивание представления к сущему в смысле созерцания. Она есть удостоверение (Versicherung), которое совершает представляющий субъект. Истина есть Fürwahrhalten в том строгом смысле, что она есть акт, в котором субъект удостоверяется в себе самом и в своем предмете. Декарт — начало этой метаморфозы. У него assensio, согласие воли, есть последний акт, в котором устанавливается истина.

Хайдеггер показывает: Ницше целиком стоит на этой почве. Для него вопрос о сущности истины есть вопрос о сущности познания, а вопрос о сущности познания есть вопрос о том, как возможно это Fürwahrhalten. Но Ницше радикализует этот новоевропейский подход. Он не спрашивает об условиях возможности познания в смысле Канта, то есть о категориях и формах созерцания. Он спрашивает об условиях возможности Fürwahrhalten как акта жизни. И ответ гласит: этот акт есть оценка ценности, то есть способ, которым жизнь обеспечивает свое постоянство среди потока становления. Этим вопрос о сущности истины окончательно перемещается в вопрос о сущности жизни. Но что есть жизнь? Она есть становление. И если жизнь есть становление, то познание, истина как Fürwahrhalten, становится понятным как та необходимая фиксация, без которой жизнь не может вынести себя самое.

Повторение к §10. Хайдеггер стягивает пройденный путь в четыре ступени, которые надо удержать как несущую конструкцию всего дальнейшего осмысления:

1. Истина есть Fürwahrhalten. Это — основополагающее определение, которое ставит Ницше в ряд с новоевропейской метафизикой субъективности. Истина не есть свойство сущего самого по себе; она есть акт, в котором живое существо полагает нечто как сущее.

2. Истинное, то есть то, что полагается в этом акте, уравнивается с сущим. А сущее в горизонте западной метафизики всегда понималось как постоянное присутствие. Платоновская ἰδέα, аристотелевская οὐσία — все это способы мыслить сущее как то, что пребывает в присутствии.

3. Это полагание постоянного как истинно сущего само есть полагание ценности. Оно исходит из самооценки жизни, которая нацелена на самосохранение и которая поэтому нуждается в постоянстве как условии своего преуспеяния. Метафизика, следовательно, есть не что иное, как проекция этой потребности.

4. Отсюда — парадоксальный, но неизбежный вывод. Поскольку истина есть лишь Fürwahrhalten, а не соответствие действительности, для жизни достаточно, чтобы полагаемое в этом акте обеспечивало постоянство, давало опору (Halt). Ему не нужно быть «истинным» в старом смысле. И если действительность в себе есть становление, то истина как фиксация постоянного есть иллюзия. Ницше высказывает это с предельной заостренностью: «Истины нет» (WzM n. 616). Но Хайдеггер предостерегает от вульгарного понимания этого тезиса. Это не nihilismus в смысле отчаяния и отрицания. Это — констатация того, что истина не есть высшая ценность. Она есть условие жизни, но не ее вершина. Над нею возвышается искусство, которое не фиксирует жизнь, а возбуждает ее, открывает ей новые возможности, дает ей «золотой блеск на брюхе змеи vita». В этом перевороте, заключает Хайдеггер, завершается судьба западной метафизики. Платонизм не отброшен; он доведен до своего конца, до той точки, где его собственное основание — различие миров — становится зримым как функция жизни, понятой как воля к власти.

Вторая часть. От понятия истины Ницше к сущности воли к власти. Истина как необходимое условие жизни

Первая глава. Напор становящегося мира как хаоса и практическая потребность в познании и истине. Схематизация, образование горизонта и перспективы

Хайдеггер ставит теперь вопрос со всей остротой, на какую только способно мышление, достигшее этой точки. Предыдущее осмысление установило: истина есть Fürwahrhalten, полагание-за-истинное. Это Fürwahrhalten есть оценка ценности, то есть способ, которым жизнь полагает условия своего сохранения и роста. Но что это за жизнь, которая способна на такое? И что это за «мир», в котором она существует и которому она налагает свои схемы? Эти вопросы выводят нас за пределы чистой «теории познания» и ставят перед необходимостью осмыслить само существо того сущего, которое познает, и того сущего, которое встречается познанию.

Ответ Ницше на эти вопросы звучит ошеломляюще для обыденного рассудка. Мир, встречающий нас, есть хаос. Познание, которым мы так гордимся, есть не «познание» в смысле отображения действительности, а схематизация, наложение регулярности и форм на этот хаос. А то, что движет этим наложением, есть не теоретическая созерцательность, а практическая потребность. Эти три тезиса — мир есть хаос, познание есть схематизация, мотив познания есть практическая потребность — образуют единое целое. Хайдеггер намерен теперь осмыслить их в их внутренней взаимосвязи.

Но здесь немедленно возникает сопротивление. Разве наш повседневный опыт не говорит нам прямо противоположное? Разве мир, в котором мы живем, не есть упорядоченный, расчлененный, надежный мир вещей, а не хаос? И разве познание не достигает своей высшей формы именно тогда, когда оно освобождается от практических нужд и становится чистым, теоретическим созерцанием? Хайдеггер не отмахивается от этих возражений. Напротив, он принимает их всерьез, ибо именно в этом разрыве (Zwiespalt) между повседневным опытом и метафизическим истолкованием открывается доступ к тому, что здесь действительно мыслится. Может быть, то, что мы называем «упорядоченным миром», есть уже результат той самой схематизации, о которой говорит Ницше? Может быть, наше «теоретическое созерцание» есть лишь особый, производный модус той практической потребности, которая правит жизнью в ее основании?

Хайдеггер показывает: вопрос о познании, поставленный таким образом, есть не частный вопрос философской дисциплины. Это — попытка определить «мировое место» (Weltort) человека, то есть решить, как человек стоит в сущем в целом и как он к этому сущему относится. Это — решение (Entscheidung), которое падает не в теории познания, а в средоточии самой метафизики. Ибо, определяя, что есть познание, мы всегда уже определяем, что есть познающее сущее и что есть сущее познаваемое. Мы всегда уже решаем, что есть бытие. Теперь надлежит пройти этот путь шаг за шагом.

§11. Познание как схематизация хаоса согласно практической потребности

a) Познание и осмысление (Besinnung). Познавать познание — не есть ли это абсурд, предприятие, сравнимое с попыткой барона Мюнхгаузена вытащить себя за волосы из болота? Так полагает расхожий рассудок, гордящийся своей трезвостью. Но Хайдеггер показывает, что это возражение само покоится на недоразумении. Ибо познание не есть процесс, который протекает где-то в человеке как в наличной вещи и который затем, задним числом, можно сделать предметом рефлексии. Познание всегда уже знает о себе самом. В самом акте, в котором живое существо представляет сущее, оно всегда уже отнесено и к себе самому. Эта Besinnlichkeit, эта осмысленность, не есть добавка к познанию; она есть его фундаментальная черта. И потому познание познания, recht verstanden, правильно понятое, не есть противоестественная рефлексия, а есть шаг назад, в ту изначальную ясность, которая всегда уже светит в самом познании. Для западного человека, чья история определена тем, что он есть ζῷον λόγον ἔχον, живое существо, обладающее речью и разумом, эта Besinnung, это осмысление, не есть роскошь, а судьба.

b) Познавание и схематизирование. Итак, что есть познание? Хайдеггер берет в качестве путеводной нити запись №515, относящуюся к последнему, самому зрелому периоду мысли Ницше (март—июнь 1888 года). Тезис ее резок и не допускает двусмысленности: «Не „познавать“, а схематизировать, — налагать на хаос столько регулярности и форм, сколько удовлетворяет нашей практической потребности». Что здесь сказано? Во-первых, «познавать» взято в кавычки. Это — традиционное, мнимо-само-собой-разумеющееся понятие познания как отображения, как пассивного принятия «данных». Это понятие отвергается. Познание есть Schematisieren, схематизирование. Слово σχῆμα отсылает не к историческому Аристотелю, заимствованному через учебники, а к глубинному, сущностному контексту: σχῆμα — это облик, Gestalt, то, что придает чему-то устойчивость, поставленность в присутствие. Схематизировать значит: налагать на нечто такие Gestalten, такие формы и регулярности, которые делают его постоянным, доступным для схватывания и расчета.