Путь Хайдеггера. Том 9. Путеводитель по GA 47–50

b) Изначально единая сущность воли к власти. Волю к власти нельзя понимать, говорит Хайдеггер, расчленяя ее на отдельные «волю» и «власть» и затем связывая их союзом «к». Это — самый скверный способ опошлить мысль Ницше. «Воля» и «власть» берут свое начало в изначально единой сущности «воли к власти». Ницше сам отвергает изолированное понятие «воли» как фикцию, как пустое слово. Воля — это всегда приказ (Befehl). А власть — это не обладание, а Übermächtigung, превозмогание. Воля к власти — это Übermächtigung в возвышение самого себя, то есть уполномочивание на превышение себя. Это — не количественный рост, а качественное движение: восхождение в свою собственную сущность. И мыслить волю к власти надо в ее высшем облике — как Gerechtigkeit.

c) Ницше как завершитель западной метафизики. Хайдеггер теперь может собрать все нити в один финальный тезис.

α) Воля к власти есть Grundcharakter, основной характер сущего в целом. Сущее в целом, «мир как хаос», есть воля к власти, и ничто кроме этого.

β) Расширение справедливости до основной власти сущего есть антропоморфия — и именно в этом состоит Vollendung субъективизма. Если человеческая жизнь в основе своей — справедливость как воля к власти, то все истолкование мира есть антропоморфия, очеловечивание. Ницше не только признает это, но и сознательно, вольно желает этого: «Очеловечивать мир, т. е. все больше чувствовать себя в нем господами» (WzM n. 614). Это — доведенный до крайнего предела субъективизм Нового времени, но такой субъективизм, который делает мерой вещей не повседневного, случайного человека, а высшее определение человека как воли к власти, как сверхчеловека.

γ) В этом — Vollendung западной метафизики. Воля к власти есть приведение становления к присутствию, как φύσις. Решающий тезис Ницше гласит: «Закрепить за становлением характер бытия — вот высшая воля к власти» (WzM n. 617). Хотя может показаться, что Ницше заменяет «бытие» «становлением», на самом деле он приводит само становление к бытию — к постоянству присутствия. И в этом — его глубочайшая связь с началом западной метафизики, с греческой φύσις. Φύσις есть восхождение, расцветание в присутствие. Именно это мыслит теперь Ницше как высшую волю к власти. Так в его мысли Vollendung достигает и нововременное, и античное мышление. Только теперь это бытие-присутствие прочно и окончательно введено в сферу «несомненного» (Fraglosigkeit).

δ) Но именно в этой полной достройке здания метафизики вопрос об истине самого бытия оказывается окончательно засыпан. Истина превратилась в Gerechtigkeit — в справедливость воли к власти, в способ ее Selbstbehauptung, ее самоутверждения. Завершенная метафизика более не способна спросить: а какова истина самого этого полагания? Именно эта предельная беспроблемность, эта Fraglosigkeit, делает Vollendung метафизики ее концом. Но этот конец, говорит Хайдеггер, не есть просто остановка. Он есть Not, нужда другого начала. Ибо теперь, когда сущее полностью заслонило собой бытие, впервые можно ощутить эту заслоненность как тень — и тем самым уже стоять в ином свете, свете вопроса о бытии как таковом. Этот переход от Vollendung к другому началу и есть то, что Хайдеггер в заключительных словах лекции называет «судьбой западного мышления».

Третья часть. Вечное возвращение равного и воля к власти.

(Этот текст не был прочитан в лекции, но задумывался как ее завершение).

Хайдеггер достиг теперь той точки, где все предшествующее осмысление должно быть не просто подытожено, но собрано в простоту одной-единственной мысли. Истина была осмыслена как Fürwahrhalten, как оценка ценности, как схематизация хаоса. Разум был раскрыт как поэтическая, приказная сила. Закон противоречия был явлен как императив. Истина в ее предельной, уже не-метафизической сути была названа именем Gerechtigkeit — справедливость, понятая как функция воли к власти. Этим была достигнута Vollendung, завершение метафизики.

Но именно здесь, в этой Vollendung, открывается нечто такое, что сама метафизика, замкнутая в своем горизонте, не могла и не может увидеть. Vollendung не есть просто конец в смысле прекращения. Она есть такое завершение, в котором все возможности, заложенные в начале, оказываются исчерпанными. И когда они исчерпаны, впервые становится зримым само это начало — не как исторический факт, а как Grund, как основа, которая с самого начала несла и направляла всю историю метафизики. Эта основа есть вопрос о бытии. В Vollendung этот вопрос не получает ответа; он окончательно засыпается. Но именно эта засыпанность, эта Fraglosigkeit, впервые дает ощутить тяжесть того, что здесь упущено. В этой нужде (Not) Vollendung открывается как Übergang — как переход к другому началу.

Но этот переход, говорит Хайдеггер, не может быть совершен одним скачком. Он требует осмысления того, как именно Vollendung метафизики сказывается в мысли Ницше. А это значит: надо осмыслить ту внутреннюю связь, которая соединяет его Grundgedanke, волю к власти, с его же глубочайшей, труднейшей и самой одинокой мыслью — мыслью о вечном возвращении равного. Ибо именно в единстве этих двух мыслей Vollendung достигает своего полного, безвыходного господства. Только продумав это единство, можно узнать Vollendung как конец. И только узнав ее как конец, можно ощутить идущую от него нужду другого начала.

Мысль о вечном возвращении была высказана Ницше хронологически раньше, чем воля к власти. Но Хайдеггер показывает: по существу она — более ранняя, более пред-восхищающая. Она мыслит то же самое, что и воля к власти, но мыслит это в другом метафизическом измерении. Воля к власти говорит о том, что есть сущее: оно есть воля к власти. Вечное возвращение говорит о том, как это сущее есть: оно есть так, что оно вечно возвращается как то же самое. Это различие отсылает к древнейшему метафизическому различию между essentia и existentia, между Was-sein и Daß-sein. В Vollendung метафизики это различие не упраздняется, а доводится до крайней остроты и одновременно — до безразличия. Обе мысли начинают говорить одно и то же.

Так говорит Vollendung метафизики свое последнее слово. Это слово — «закрепить за становлением характер бытия». В нем повторяется и одновременно искажается начало. Φύσις, изначальное единство восхождения и присутствия, которое греки еще не расчленяли, теперь, в конце, собирается вновь — но собирается как продукт высшей воли к власти. Это — слово эпохи завершенной бессмысленности. И это — слово, в котором Vollendung становится явной как конец и тем самым как Übergang.

§23. Мысль о вечном возвращении равного пред-мыслит основную мысль о воле к власти метафизико-исторически, т.е. в ее завершении

Хайдеггер начинает с констатации хронологического факта: мысль о вечном возвращении была высказана Ницше раньше, чем мысль о воле к власти. Уже в «Веселой науке» и в «Заратустре» она выступает как основная, «бездонно глубокая» мысль. Воля к власти как отчетливое понятие появляется позже. Но этот хронологический порядок не должен вводить в заблуждение. По существу, по своей метафизической весомости, мысль о вечном возвращении — более ранняя и более пред-восхищающая. Она мыслит тот же самый Grundcharakter сущего в целом, но мыслит его в ином метафизическом разрезе.

Что же мыслит эта мысль? «Вечность» — это не бесконечная длительность во времени, а Beständigung, приведение к постоянству самой этой длительности; это — увековечение постоянства. «Возвращение» мыслит не простое повторение, а Beständigung des Werdens, постоянствование самого становления, то, что становление не уходит в ничто, а всегда уже вернулось к себе. «Равного» — это не абстрактное тождество безразличного, а Anwesung, присутствие того же самого (das Selbe) в ином. В этой единой мысли, говорит Хайдеггер, достигает Vollendung изначальная мысль о бытии как постоянном присутствии. Но достигает она этой Vollendung в безвыходной замкнутости на самое себя, в отпадении от того, что в начале было ἀλήθεια, несокрытостью. В вечном возвращении сущее целиком и полностью вобрало в себя бытие, так что вопрос о бытии как таковом уже не может быть поставлен. Здесь, в этой мысли, история истины бытия приходит к своему концу: от изначальной ἀλήθεια остается лишь голая согласованность (ὁμοίωσις) с сущим в целом, которая уже неспособна расслышать голос самого бытия.

§24. Обе мысли мыслят метафизически по-нововременному и конечно-исторически то же самое

Теперь Хайдеггер ставит вопрос о внутреннем единстве обеих мыслей. Воля к власти и вечное возвращение — не две разные «теории», которые можно по желанию сочетать или разделять. Они мыслят одно и то же, но в разных метафизических Hinsichten.

Чтобы это понять, нужно вспомнить о том фундаментальном различии, которое проходит через всю историю метафизики начиная с Платона и Аристотеля. Это — различие между тем, что есть сущее (essentia, Was-sein), и тем, что оно есть именно в таком-то образе (existentia, Daß-sein). В начале, у Платона, это различие было заложено в самом противопоставлении ὄντως ὄν и μὴ ὄν: истинно сущее, идея, есть в полном смысле и «что» и «что-оно-есть» в одном; не-сущее же, чувственное, лишено этой полноты. У Аристотеля это различие развертывается в учение о τί ἐστιν и ὅτι ἐστιν, о чтойности и о том, что нечто есть. В средние века это превращается в различие essentia и existentia. В Новое время, у Канта, оно принимает форму различения возможности и действительности. И вот теперь, в Vollendung метафизики, у Ницше, это различие снова выходит на свет в своей последней, предельной остроте.

Воля к власти, говорит Хайдеггер, есть последнее определение essentia, «что» -бытия сущего. Сущее есть воля к власти. Но вечное возвращение равного есть последнее определение existentia, «что» -бытия этого сущего. Оно говорит о том, как сущее, определенное как воля к власти, существует в целом. Оно существует так, что оно вечно возвращается как то же самое. Но Vollendung метафизики в том и состоит, что это различие, будучи доведено до крайности, одновременно и снимается. Was-sein (воля к власти) не есть некое «в-себе», к которому Daß-sein добавлялось бы как внешнее обстоятельство. Напротив, Was-sein как Wesen, как сущность, есть условие Lebendigkeit жизни, ценность. И в этой Bedingnis оно одновременно и есть единственное Daß живого, то есть сущего в целом. Поэтому обе мысли начинают говорить одно и то же. Ибо воля к власти как повышение, как Überhöhung, и есть тот способ, которым сущее есть, а его способность быть состоит в вечном возвращении. Так в Vollendung метафизики essentia и existentia, воля к власти и вечное возвращение сливаются в простое одно.

§25. В сущностном единстве обеих мыслей завершающаяся метафизика говорит свое последнее слово

Теперь Хайдеггер делает последний шаг в этом осмыслении Vollendung. Что говорит метафизика в этом единстве? Каково ее последнее слово?

Это последнее слово, говорит Хайдеггер, есть Vollendung первого. В начале, у греков, бытие было явлено как φύσις. Φύσις — это не «природа» в современном смысле, а восхождение, расцветание в присутствие, единство становления и бытия. Но это единство, едва явившись, сразу же распалось. Уже у Парменида и Платона мы видим противопоставление бытия (как вечного, неизменного) и становления (как изменчивого, неистинного). Это противопоставление — Sein и Werden — стало ведущей нитью всей истории метафизики.

Гегель, говорит Хайдеггер, сделал первый шаг к стиранию этой противоположности в пользу становления. Его абсолютный дух есть становление, которое приходит к самому себе. Но это становление — все еще самопредставление сверхчувственной идеи, оно понято из ὄντως ὄν. Ницше завершает этот процесс, но делает это переворачивающим образом. Он переносит становление в «живущее» (das Lebendige), в «телесный» хаос, то есть в то, что для Платона было μὴ ὄν. Но делая это, он не отбрасывает бытие, а впервые придает ему Vollendung. Ибо его высший тезис гласит: «Закрепить за становлением характер бытия — вот высшая воля к власти». Становление само приводится к бытию, к постоянству присутствия. Так Vollendung метафизики возвращается к φύσις, но возвращается в искаженном, затвердевшем виде, как продукт воли к власти.

В этом последнем слове истина окончательно превращается в Gerechtigkeit — в приказное вплавление приказывающего себя в напор самопревозмогания. Истина и бытие снова становятся одним и тем же, но это единство уже лишено какой-либо отсылки к изначальной ἀλήθεια, к сокрытости и несокрытости. Это — конец истории истины бытия.

§26. Такое слово основывает эпоху завершенной бессмысленности

Хайдеггер теперь выводит то, что из этого последнего слова следует для эпохи, в которую мы сами вброшены. Такое слово, говорит он, основывает эпоху vollendete Sinnlosigkeit, завершенной бессмысленности.

«Смысл» (Sinn) понимается здесь не в обыденном значении, а в том строгом смысле, который был установлен в «Бытии и времени». Смысл — это область наброска (Entwurfsbereich), просвет бытия (Lichtung des Seins), в котором сущее только и может явиться как таковое. «Бессмысленность» (Sinnlosigkeit) есть отсутствие этого просвета, истины бытия. В Vollendung метафизики вопрос об истине бытия становится полностью невозможен; он засыпан. И тогда на месте просвета воцаряется то, что Хайдеггер называет Machenschaft — махинация, господство такой сущности сущего (Seiendheit), которая вся без остатка превратилась в делаемость (Machbarkeit) и рассчитываемость. Сущее есть лишь постольку, поскольку оно может быть изготовлено, поставлено, обсчитано.

Власть этой бессмысленности, говорит Хайдеггер, требует для своего поддержания постоянного утверждения «целей» и «ценностей». Но эти цели — уже не идеалы в старом смысле; они служат лишь голому расширению власти. «Ценность» есть перевод Wesenheit, сущности сущего, в исчисляемое и измеримое. Великое теперь имеет свой собственный облик — облик гигантского (das Riesige), которое не есть количественный рост, а есть качественная основа самого этого роста. «Переоценка всех ценностей», провозглашенная Ницше, и есть последняя, самая крайняя форма платонизма. Ибо здесь платоновская ἰδέα, прошедшая через нововременное превращение в предметность, окончательно становится ценностью, расчетной маркой. Так Vollendung метафизики являет себя как эпоха, в которую вопрос о бытии окончательно забыт.

§27. Эта эпоха исполняет сущность так лишь теперь находящего себя Нового времени

Хайдеггер делает следующий шаг: в этой Vollendung исполняется сущность самого Нового времени. Что такое Новое время в его метафизическом существе? Его определяют две черты, неразрывно связанные между собой. Во-первых, человек учреждает себя как subjectum, как Bezugsmitte, как центр отнесения всего сущего. Во-вторых, Seiendheit, сущность сущего, понимается как Vorgestelltheit, как представленность изготавливаемого и объяснимого.

В Vollendung, у Ницше, эти две черты достигают своего крайнего выражения. Истина, которая в начале Нового времени стала достоверностью (Gewißheit), теперь превращается в учреждаемую согласованность с заранее пред-уготовленным для обеспечения постоянства сущего. Это — уже не adaequatio, не подражание «истинному» миру. Это — расчетливая Übermächtigung, сверх-власть над сущим, отпускание Seiendheit в Machenschaft. А субъективность достигает своей Vollendung в исчислимости и учреждаемости всего живого, в rationalitas животного начала (animalitas). Здесь, в этом отождествлении rationalitas и animalitas, обретает свою сущность «сверхчеловек». Он не есть отказ от человека; он есть Vollendung его нововременной сущности.

§28. Такое свершение есть исторически — в сокрытости и против публичной видимости — нужда решения, принимающего все бывшее и подготавливающего будущее (переход)

Теперь Хайдеггер выходит к тому, что, собственно, является его собственной задачей как мыслителя Übergang, перехода. Он говорит: в Vollendung метафизики Seinsverlassenheit, оставленность сущего бытием, становится полной. Бытие оставляет сущее самому себе, отказывая ему в себе. Но это — не ничто, не простое отсутствие. Этот отказ (Verweigerung) есть, быть может, первое откровение самого бытия. Ибо для того, кто способен ощутить, что сущее оставлено бытием, в этом ощущении уже произошла Lichtung des Seins, просвет бытия. Verweigerung есть не пустота, а Wesung des Seyns selbst, событие самого бытия как Ereignis.

Задача, говорит Хайдеггер, состоит в том, чтобы устоять в этом просвете отказа, не ища спасения в бегстве к «ценностям» и «мировоззрениям», которые суть лишь последние отпрыски махинации. Те, кто бросаются от этого просвета в расчетливое, остаются в бегстве от мысли. Vollendung метафизики как конец есть Übergang, переход к другому началу. Этот переход не есть Fortschritt, не есть прогресс. Он не отбрасывает первое начало, не «преодолевает» его в смысле оставления позади. Он возвращается в основу первого начала, чтобы придать ему совершенно иную устойчивость — Beständigkeit, которая питается не сохранением настоящего, а хранением грядущего. Это — решение (Entscheidung), в котором спрашивающие вверяют себя тому, что может ответить, и становятся способными к слышанию голоса бытия. «Только когда мы узнаем Vollendung как конец, — заключает Хайдеггер, — мы уже стоим в ином свете, не зная еще, какое пламя дает ему его свечение».

Приложение

I. Переработанная версия последней лекции

Хайдеггер возвращается здесь к центральной теме всей лекции — к Gerechtigkeit как сущности истины в Vollendung метафизики — и разворачивает ее с новой, еще большей глубиной. Предыдущее изложение было неизбежно сжатым из-за внезапного окончания семестра. Теперь, при переработке, открывается возможность продумать собранные там мысли в их полном размахе.

Центральный вопрос остается прежним: что есть та инстанция, которая отдает приказ, лежащий в основе Fürwahrhalten? Что дает этому приказу Richtung, направление, и Recht, право? Ответ — Gerechtigkeit, справедливость. Но чтобы это слово не было понято в его обыденном, морально-юридическом смысле, надо от него полностью освободиться. Gerechtigkeit для Ницше, говорит Хайдеггер, не есть ни добродетель, ни социальная норма. Это — метафизический термин, именующий Grundzug самой жизни.

Хайдеггер вновь обращается к двум решающим записям Ницше, но теперь он разворачивает их истолкование более детально. Первая запись (XIII, n. 98) определяет Gerechtigkeit как «строящий, выделяющий, уничтожающий способ мыслить, исходя из оценок ценностей: высший представитель самой жизни». Хайдеггер показывает, что каждое из этих трех слов — Bauen, Ausscheiden, Vernichten — имеет строгое метафизическое значение. Bauen — это не возведение построек из подручного материала. Это — Errichten, воздвижение, которое впервые открывает Höhe, высоту, и тем самым задает Richtung, направление. Это — Grundakt, основной акт горизонта и перспективы. Ausscheiden — это выделение, которое всегда сопровождает Bauen, ибо строить значит выбирать, принимать решения о мерах и отбрасывать негодное. Vernichten — это уничтожение, разрушение окаменевших форм, которые мешают новому воздвижению. Все три вместе составляют способ, которым жизнь, как воля к власти, machtet, властвует.

Эта Gerechtigkeit, продолжает Хайдеггер, есть «высший представитель самой жизни». Жизнь репрезентирует себя в ней. Это — не внешнее представительство, а пра-зентация, приведение к присутствию самой сущности жизни. Сущность эта — не «биологический» процесс, а Übermächtigung, самопревозмогание. Macht, власть, не есть Gewalt, насилие. Насилие есть лишь вырожденная форма власти. Власть в своем существе есть возвышение, господство над собой, способность превосходить себя. Именно эту способность и осуществляет Gerechtigkeit.

Вторая запись (XIV, 80) определяет Gerechtigkeit как «функцию некой далеко-вокруг-озирающейся власти». Здесь Хайдеггер делает решающее связующее звено. Эта «далеко-озирающаяся власть» есть никто иной, как воля к власти в ее высшем облике. Справедливость есть не что-то прибавленное к воле к власти извне, не моральное ограничение, а ее собственная высшая функция, способ ее махтения.

И здесь же, в этой связи, впервые становится видна фигура Übermensch, сверхчеловека. Что есть «Нечто большее, чем та или иная персона», о котором говорит вторая запись? Это — не община, не государство, не человечество. Это — тип, образ человека, который сам стал волей к власти в ее чистом виде, который учреждает ценности не из слабости, а из избытка силы. Сверхчеловек — это тот, кто способен вынести Gerechtigkeit как основную черту жизни, кто не бежит от нее в утешительные иллюзии «истинного мира», а принимает ее как свою судьбу. В этой фигуре, говорит Хайдеггер, Vollendung метафизики становится антропоморфией — но такой антропоморфией, которая не проецирует на мир случайные человеческие черты, а исходит из высшего, предельного определения человека как воли к власти.

II. Ницше: Ход (Gang)

В этом коротком, конспективном наброске Хайдеггер фиксирует Grundriß, основной абрис Gedankengang’а лекции. Это не план в школьном смысле, а попытка удержать внутреннюю последовательность шагов, их логику, чтобы не потеряться в деталях.

Ход этот таков:

1. Исходный пункт: Grundgedanke Ницше — воля к власти. Вопрос: как этот Grundgedanke может быть увиден в конкретном облике, а именно в облике познания и истины?

2. Первый шаг: Истина традиционно определяется как правильность. Ницше удерживает это определение, но перетолковывает его из Grundstellung жизни. Правильность оказывается Fürwahrhalten, полаганием-за-истинное. Это Fürwahrhalten есть оценка ценности, то есть функция жизни, условие ее сохранения и роста.

3. Второй шаг: Если истина — оценка ценности, то все сущее начинает пониматься как ценность. Отсюда — необходимость Umwertung aller Werte, переоценки всех ценностей. Фон для этого — платоновское различие между истинным и кажущимся мирами. Это различие, Grundgerüst всей метафизики, само разоблачается как оценка ценности.

4. Третий шаг: Сущность познания. Познание есть не «познание» в смысле отображения, а схематизация хаоса по практической потребности. Хаос — это имя для мира в целом, истолкованного из тела (Leib). Практическая потребность — это потребность в постоянстве, в Bestandsicherung.

5. Четвертый шаг: Образование разума. Разум оказывается поэтической, творящей силой (dichtende Vernunft). Его категории — это вы-думанные, при-сочиненные схемы, которые делают возможным опыт. Высшая из этих схем — Finalität, целесообразность.

6. Пятый шаг: Закон противоречия. Этот высший закон разума, который Аристотель мыслил как закон бытия, Ницше перетолковывает как Imperativ, как приказ. Истина как правильность превращается в истину как Befehl.

7. Шестой шаг: Истина как Gerechtigkeit. Приказ, чтобы не быть произволом, нуждается в мере. Эта мера — Gerechtigkeit, справедливость, которая есть функция самой воли к власти. Здесь Vollendung метафизики достигает своей вершины.

8. Заключительный шаг: Мысль о вечном возвращении. Эта мысль, пред-мыслящая волю к власти, доводит Vollendung до конца. В ней становление приводится к бытию, круг замыкается.

III. Биологизм Ницше

В этом тексте Хайдеггер с новой остротой возвращается к вопросу, который красной нитью проходил через всю лекцию. Расхожий упрек Ницше в «биологизме» не просто ложен; он есть свидетельство глубочайшего непонимания. Но он не случаен. Он находит себе пищу в самом языке Ницше, в его постоянных отсылах к «жизни», «повышению», «выращиванию», «хищному зверю». Однако задача не в том, чтобы отрицать этот язык или объявлять его «метафорой». Задача в том, чтобы понять, почему Vollendung метафизики должна говорить на этом языке.

Хайдеггер показывает: биологизм Ницше есть не основание его мысли, а следствие. Следствие того, что его Grundgedanke — воля к власти — еще не достиг полной ясности в своем собственном метафизическом существе. Ницше, будучи зажат между концом одной эпохи и неведомым ему самому началом другой, вынужден искать опору в языке своего времени. Этим языком был язык биологии. Но это не значит, что его мысль биологична по своему содержанию. Напротив: то, что Ницше мыслит под именем «жизнь», есть нечто совершенно иное, нежели предмет биологии.

Биология, как всякая наука, всегда уже предполагает некое метафизическое пред-решение о том, что есть жизнь. Она не может обосновать это решение своими средствами. Ницше делает это решение явным, но делает его с радикальностью, которая взрывает рамки всякой биологии. «Жизнь» для него — это имя для бытия сущего в целом, понятого как воля к власти. Это не биологический факт, а метафизический Grundcharakter. Поэтому его «биологизм» есть на самом деле анти-биологизм: он не объясняет дух из жизни, а жизнь из духа, из воли к власти.