Путь Хайдеггера. Том 9. Путеводитель по GA 47–50

Итак, воля к власти как принцип нового полагания ценностей — вот та почва, на которую мы должны встать, чтобы спрашивать дальше. Теперь возникает вопрос: почему из всех возможных «обликов» воли к власти Хайдеггер выбирает именно познание, истину? Ответ двояк. Во-первых, потому что в западной истории знание и наука стали той силой, которая определяет само отношение человека к сущему. Erkenntnis ist eine Grundmacht, познание есть основная власть в том размежевании, в котором западный человек утверждает себя в сущем. Во-вторых, потому что вопрос о познании — это не частный вопрос; это — метафизический вопрос, который у самых истоков западного мышления, у Гераклита и Парменида, был путеводной нитью для наброска сущего в целом на бытие. Понять, что Ницше мыслит под познанием, — значит продвинуться к пониманию того, что он мыслит под бытием.

Когда мы так ставим вопрос, мы сразу же наталкиваемся на ошеломляющий тезис Ницше. Истина — это иллюзия. «Почитание истины есть уже следствие иллюзии» (WzM n. 602). Расхожий рассудок торопится с возражением: если истина — иллюзия, то и этот тезис — иллюзия, и нечего с ним возиться. Но это возражение, говорит Хайдеггер, само попадает в расставленную ловушку. Ибо если тезис Ницше истинен, то и контр-тезис возражающего — тоже иллюзия. Эта игра может продолжаться бесконечно, лишь подтверждая исходный тезис. Такие Widerlegungskunststücke пусты; они не касаются того, что здесь мыслится.

Что же мыслится? А мыслится то, что сущностно связано с самым началом западной метафизики. У Гераклита, одного из великих начинателей, есть фрагмент (28): δοκέοντα γὰρ ὁ δοκιμώτατος γινώσκει, φυλάσσει. «Мнения (виды, кажимости) — это то, что и самый прославленный познает и охраняет». Здесь познание понимается как удержание являющегося, как Festnehmen des Anblicks, «образа» в греческом смысле — не субъективного представления, а самого выхода в присутствие, φαντασία. Ницше говорит то же, что и Гераклит, и все же не то же самое. То же — потому что оба мыслят из горизонта φύσις, из изначального истолкования бытия как восходящего присутствия. Не то же — потому что за два тысячелетия это истолкование прошло через всю историю метафизики и у Ницше, в Vollendung Нового времени, возвращается в преображенном, перевернутом виде. Вникнуть в эту связь, расслышать в слове «иллюзия» отзвук δοκέοντα, а в δοκέοντα — предвосхищение «иллюзии» — значит войти в ту сферу, где решается судьба истины на Западе. Теперь надлежит войти в эту сферу шаг за шагом.

§3. Воля к власти как принцип нового полагания ценностей a) «Ценность» как условие жизни. Заголовок «Принцип нового полагания ценностей» сразу дает нам понять, что воля к власти и есть этот принцип. «Ценность» для Ницше означает «условие жизни», условие того, что жизнь есть «жизнь». Сущность жизни — не самосохранение (по Дарвину), а «повышение» (Steigerung). Повышение означает переход-через-себя, который в себе несет просматривание в круг более высокого, то есть «перспективу». Поскольку жизнь есть повышение, она имеет «перспективный характер». Соответственно, и ценность как условие жизни имеет этот характер. b) Новое и старое полагание ценностей. «Новое полагание ценностей» — это переворот старого, платоническо-христианского полагания, которое обесценивало «здесь и сейчас» сущее как μὴ ὄν, как то, чему не следовало бы быть, в пользу сверхчувственного «потустороннего». Новая же ценностная установка не просто меняет условия, но заново определяет саму сущность жизни как повышение, в результате чего все, нацеленное лишь на сохранение жизни, становится тем, что ее тормозит, то есть не-ценностью. Следовательно, необходима «переоценка всех ценностей». c) Принцип новой ценности и завершение метафизики. Принцип — это то, из чего что-то происходит и в чем укоренено (ἀρχή). Если принцип — воля к власти, то жизнь, то есть сущее в целом, в своей основе есть воля к власти, и ничто иное. Этим тезисом завершается западная метафизика, начавшаяся с тезиса, что сущее в целом есть φύσις. Вопрос о познании получает приоритет в этой лекции, потому что познание и знание стали основополагающей силой в истории Запада. По Ницше, познание — это один из обликов воли к власти. Задача лекции — дать руководство к вопрошающему продумыванию основной мысли Ницше, что является размышлением о том, что «сбывается» в западной истории. Повторение к §3. Ценность — строгое понятие у Ницше, означающее перспективное условие жизни как повышения. Полагание ценностей — это мыслительное называние тех условий, в силу которых сущее становится все более «сущим». Принцип этого полагания — воля к власти. Новая полагающая ценность переворачивает платоническо-христианское мировоззрение и объявляет посюстороннюю жизнь истинно сущим.

§4. Познание в основной мысли Ницше о сущности истины a) Метафизический вопрос о познании. Вопрос «что такое познание?» из метафизического превратился в XIX веке в предмет научной, психологической и биологической «теории познания». Но изначально, у Гераклита и Парменида, это было размышление о сущности познания как путеводной нити для наброска сущего в целом на бытие. Хотя Ницше и находился под влиянием вульгарной теории познания, его подлинное мышление о познании следует искать в том, где развертывается и завершается метафизика Нового времени. b) Познание как схватывание истинного. Познание считается тем поведением представления, в котором схватывается и сохраняется истинное. Поэтому вопрос о познании — это, в сущности, вопрос об истине. У Ницше есть тезис: «почитание истины есть уже следствие иллюзии» (WzM n. 602). Это значит, что сама истина — иллюзия. И если жизнь есть повышение, то истина как иллюзия, как обездействивание, становится не ценностью, а не-ценностью, ведущей к нигилизму. c) Истина как ценность и искусство как высшая ценность. Но Ницше хочет не нигилизма, а его преодоления. Поэтому истина, хоть и иллюзия, должна быть ценностью, но не высшей. Высшая ценность — искусство: «искусство ценится выше, чем истина» (WzM n. 853 IV). Искусство защищает жизнь от истины, давая ей перспективно-возвышающую силу. Так искусство и истина вступают в метафизическое состязание. d) Аргументы остроумия против тезиса Ницше об истине. Обывательский ум возражает: если истина — иллюзия, то и сам этот тезис Ницше — иллюзия, и с ним нечего считаться. Но такая «логика» бьет и по самому возражающему: если тезис Ницше истинен, то и контртезис — тоже иллюзия. Эта игра может длиться бесконечно, лишь подтверждая исходный тезис. Такие «опровержения» пусты и беспочвенны, так как не вникают в суть того, что здесь понимается под «иллюзией». Сущностные тезисы вообще не могут быть опровергнуты указанием на их «неправильность», они лишь требуют более глубокого обоснования. e) Определение сущности истины как иллюзии и западное понятие образа. Оказывается, это определение Ницше — не оригинальная выдумка, а связано с самым началом метафизики. У Гераклита (фрагмент 28) есть изречение: δοκέοντα γὰρ ὁ δοκιμώτατος γινώσκει, φυλάσσει — «Мнения (виды) — это то, что и самый прославленный познает и охраняет». Здесь познание понимается как удержание являющегося, «образа». Для греков «образ» — это не субъективное представление, а выход в присутствие, φαντασία. Ницше говорит то же, что и Гераклит, но и не то же самое. То же самое — потому что оба основываются на изначальном истолковании сущего как φύσις. Не то же — потому что за это время истолкование сущего существенно видоизменилось. Ницше — не «Гераклит XIX века», и обратное неверно. Но в истории Запада сбывается власть сущности истины, и в начале свершения Нового времени истина определяется как «иллюзия», в чем видоизменяются, но и утверждаются изначальные решения. Повторение к §4. Устанавливается метафизическое состязание между истиной (познанием) и искусством за господство над сущим. То, что греки использовали для обоих слово τέχνη, — факт, чья суть еще не осмыслена. Связь между изречением Гераклита и тезисом Ницше заключается в том, что оба мыслят сущее как входящее в присутствие и явление, а основное отношение к сущему — как имение-перед-собой и восприятие этого присутствующего.

Вторая глава. Удерживание Ницше переданной западной метафизики. Потрясение сущности истины

Вопрос об истине у Ницше с самого начала движется в таком горизонте, где ставкой является не та или иная теория познания, но само бытие сущего в целом. Ибо когда Ницше выдвигает положение: «Истина есть тот род заблуждения, без которого определенный род живых существ не мог бы жить» (WzM n. 493), — этим положением не просто дается некая шокирующая дефиниция. Здесь выговаривается основная метафизическая позиция, Grundstellung, которой завершается целая эпоха.

В самом деле, что происходит, когда истина определяется как «род заблуждения»? Для обыденного рассудка это звучит как отказ от истины, как капитуляция перед произволом и «релятивизмом». Но это — слишком поспешное заключение. Чтобы продвинуться к тому, что здесь действительно мыслится, необходимо освободиться от привычки принимать слова в их ходячем значении. Положение Ницше не упраздняет вопроса об истине, но впервые ставит его с той остротой, какая только возможна. Ибо оно заставляет спросить: если истина есть «условие жизни», то что же такое сама эта «жизнь»? И какова должна быть природа истины, чтобы она могла быть «условием» и притом — «заблуждением»?

Этими вопросами мы входим в средоточие метафизического мышления Ницше. Отсюда раскрывается тройственный путь.

Во-первых, надлежит показать, что Ницше нигде не порывает с переданным от традиции определением истины как правильности (Richtigkeit) представления, как adaequatio, как ὁμοίωσις. Напротив, он удерживает это определение с неслыханной строгостью. Истина есть представление сущего. Но что значит «представлять сущее»? Это значит: полагать нечто как постоянное, равное самому себе, как присутствующее. И вот здесь Ницше делает решающий шаг. Он спрашивает не о содержании представления и не о его соответствии «объекту», а о самом акте представления как акте жизни. Что делает жизнь, когда она представляет сущее? Она оценивает. Она полагает условия своего собственного сохранения и роста. Так само существо истины — правильность — раскрывается как способ полагания ценности (Wertschätzung), а «вера» (Glauben), о которой говорит Ницше, — не как религиозное исповедание, но как-то держание-за-истинное (Fürwahrhalten), которое лежит в основе всякого высказывания и восприятия.

Во-вторых, если истина есть оценка ценности, а ценность — условие жизни, то философия Ницше с неизбежностью предстает как «биологизм». Так ее и восприняли: как попытку истолковать все сущее из «жизни» в биологическом смысле, как сведение духа к функциям организма. Но что происходит на самом деле? Здесь необходимо различать передний план и то, что на нем просвечивает. Словарь Ницше — «жизнь», «повышение», «выращивание» — действительно заимствован из языка биологии. Но заимствован не для того, чтобы возвести биологию в ранг prima philosophia, а для того, чтобы сделать зримой ту метаморфозу, которая происходит с самой метафизикой в ее Vollendung. Ибо теперь сущее в целом определяется как воля к власти, а воля к власти раскрывается в горизонте «жизни». Это «биологическое» истолкование есть не основание, а следствие метафизической позиции. И потому надо спросить: что значит для сущего быть понятым как «жизнь» и как воля к власти? И не скрывается ли за видимостью биологизма та предельная метафизическая позиция, где бытие сущего открывается как постоянное, себя-самого-превосходящее утверждение?

В-третьих, и это глубочайшее, в определении истины как условия жизни обнаруживается внутренний разлад (Zwiespalt). Истина, с одной стороны, объявляется заблуждением, то есть чем-то таким, что не соответствует действительности. С другой стороны, она признается необходимым условием жизни, то есть чем-то таким, без чего жизнь не может состояться. Истина и заблуждение здесь уже не противостоят друг другу как свет и тьма; они сплетаются в некий чудовищный, но необходимый симбиоз. Этот разлад не есть слабость мысли Ницше; это — симптом того, что сама западная метафизика, двигаясь к своему завершению, приходит к той точке, где ее фундаментальное понятие — истина — более не может удерживать себя в качестве верховной инстанции. Истина низводится до ранга «необходимой ценности». Но именно поэтому она перестает быть высшей ценностью. Над нею возвышается искусство. Ибо искусство, по слову Ницше, «имеет большую ценность, чем истина» (WzM n. 853). Это — завершение того переворота, в котором сущность истины оказывается потрясенной до самого основания.

Таков горизонт, в котором только и могут быть по-настоящему продуманы нижеследующие параграфы.

§5. Сущность истины (правильность) как «полагание (оценка) ценности»

a) Истина как «иллюзия» и как «род заблуждения». Что значит, что Ницше называет истину «иллюзией» и даже «родом заблуждения»? Хайдеггер не позволяет себе пройти мимо этих определений, сочтя их за риторическое преувеличение или за признак надвигающегося безумия. Он берет их со всей серьезностью, как то, что требует осмысления. Ибо здесь говорит не частное мнение, а сама судьба метафизики на ее исходе. Когда Ницше записывает: «Истина есть тот род заблуждения, без которого определенный род живых существ не мог бы жить» (WzM n. 493), — он не просто ниспровергает традиционное понятие, но ставит его в новый горизонт. Горизонт этот — жизнь. Истина измеряется теперь не мерой соответствия «объекту», а мерой необходимости для жизни. Но что такое «жизнь», если она может делать заблуждение своим условием?

Ницше дает ответ в другом решающем фрагменте, в записи №507, которая и будет путеводной нитью: «Оценка ценности „я верю, что то-то и то-то обстоит так-то“ как сущность „истины“». Это — не дефиниция среди прочих. Это — указание на ту сферу, откуда только и можно понять, что здесь мыслится под «истиной». Истина берется в кавычках. Это значит: речь идет об истине в том смысле, в каком ее всегда понимала метафизика — как правильность, как adaequatio. Но сущность этой правильности усматривается теперь не в отношении между intellectus и res, а в акте оценки ценности. «Вера» (Glauben), о которой здесь говорится, не есть религиозное исповедание. Это — держание-за-истинное (Fürwahrhalten), полагание чего-то как сущего. В этом акте жизнь высказывает себя, свои условия сохранения и роста. «В оценках ценности выражаются условия сохранения и роста», — продолжает Ницше. Итак, не только содержание познания, но сам акт познания, сама «воля к истине», есть функция жизни, ее способ утверждать себя в сущем.

b) Истина как правильность представления. Но чтобы оценить всю радикальность этого шага, нужно ясно видеть, от чего Ницше отталкивается и что он, несмотря ни на что, удерживает. Традиционное понятие истины, которое господствует в западной метафизике от Платона и Аристотеля вплоть до Канта, определяет истину как правильность (Richtigkeit) представления. Истина есть ὁμοίωσις, adaequatio intellectus et rei, приравнивание представления к сущему. Когда Кант в «Критике чистого разума» говорит, что объяснение истины как «соответствия познания с предметом» он «дарит и предполагает», он лишь подтверждает незыблемость этого определения как масштаба, далее не опрашиваемого.

Хайдеггер показывает: Ницше не отбрасывает это определение. Он принимает его. Правильность есть представление сущего. Но он немедленно спрашивает дальше: что значит, что живое существо представляет сущее? Что это за акт в целом жизни? И вот здесь совершается решающий поворот. Правильность представления не есть простое отображение. Она есть определенный способ, которым жизнь относится к тому, что ей встречается. Она есть суждение. А суждение есть Fürwahrhalten, полагание-за-истинное. В этом Fürwahrhalten жизнь утверждает нечто как постоянное, как тождественное себе. Но делает она это не ради самого «предмета», а ради себя самой, ради своего сохранения и повышения. Так сущность истины из вопроса об отношении субъекта и объекта превращается в вопрос о сущности самой жизни.

c) Правильность как оценка ценности: вера, полагание-за-истинное, суждение. В Fürwahrhalten, в суждении, жизнь полагает условия собственного бытия. То, что полагается как «истинное», есть то, что обеспечивает жизни стабильность и возможность роста. Истина, таким образом, есть оценка ценности (Wertschätzung). И это — не субъективистский произвол, а основная структура самой жизни. Всякое познание, все органы чувств и категории рассудка «развиты лишь ввиду условий сохранения и роста». Они суть орудия жизни, но не в том смысле, в каком орудие есть внешнее средство для достижения цели, а в том смысле, что они суть способы, которыми жизнь есть. Познавать — значит для жизни: оценивать, устанавливать перспективы и тем самым обеспечивать свое восхождение.

d) Оценка ценности как выражение условий сохранения и роста. Итак, когда Ницше говорит, что истина есть «род заблуждения», он не имеет в виду, что истина — это ошибка, которой можно избежать. Заблуждение здесь — не гносеологическая категория, а метафизическая характеристика. Истина есть «заблуждение» не потому, что она ложна, а потому, что она фиксирует, останавливает, делает постоянным то, что в себе есть становление и хаос. Но именно эта фиксация и есть условие жизни. Жизнь может жить, лишь постоянно ошибаясь таким образом. В этом — та необходимая иллюзия, без которой невозможен никакой опыт и никакое существование. Вопрос о сущности истины, следовательно, переносится в вопрос о сущности жизни. И этот перенос есть не шаг к биологизму, а шаг к Vollendung метафизики, где жизнь раскрывается как воля к власти.

Повторение к §5. Итак, удержим основную мысль. Ницше мыслит сущность истины не из нее самой, не из соответствия представления и предмета, а из того, что делает такую правильность возможной. Он мыслит ее из «оценки ценности „я верю, что то-то и то-то обстоит так-то“». Истина есть Fürwahrhalten. Но это Fürwahrhalten раскрывается как функция жизни: оно выражает ее условия сохранения и роста. Этим Ницше не порывает с традицией, но доводит ее до предела. Истина как правильность удерживается, но ее исток обнаруживается не в бытии самом по себе, а в оценивающей, то есть полагающей перспективы, жизни. Так сущность истины впервые ставится на почву вопроса о ценности, то есть на почву вопроса о воле к власти.

§6. Так называемый биологизм Ницше

a) Биологистическая картина мира как главное препятствие. Соблазн истолковать философию Ницше как «биологизм» велик и, по видимости, имеет все основания. Тот, кто читает его тексты непредвзято, наталкивается на слова, которые словно взяты из словаря естествоиспытателя: «жизнь», «повышение», «выращивание», «высший тип», «хищный зверь». Заголовок четвертой книги «Воли к власти» гласит: «Воспитание и выращивание». Человек определяется как «еще не установленное животное». Разве это не биология, возведенная в ранг универсального мировоззрения? И, однако, именно в этом пункте решение о понимании или непонимании Ницше принимается самым решительным образом. Ибо эта расхожая характеристика, этот ярлык «биологизма», есть не ключ к его мысли, а главное препятствие, заслоняющее доступ к ней. Почему?

b) Биология как наука и ее предпосылки. Необходимо уяснить одно фундаментальное обстоятельство, которое обычно упускается из виду, потому что кажется слишком абстрактным. Биология — это наука. Как наука, она имеет свою область сущего: живое. Но что значит здесь «живое»? Что значит «жизнь» как область исследования? Это определение не может быть дано самой биологией. Биолог, когда он приступает к изучению клетки, организма или экосистемы, всегда уже предполагает, что он знает, что такое «жизнь». Он движется в некотором пред-понимании (Vorbegriff) жизни. Это пред-понимание не является результатом биологического эксперимента; оно есть метафизическое решение о том, что считается сущим в смысле живого и что отличает его от неживого.

Стало быть, каждая наука покоится на метафизических положениях (Gebietssätzen), которые очерчивают область ее предмета. Положения эти недоказуемы средствами самой науки, ибо они впервые предоставляют ту почву, на которой только и возможны научные доказательства. Когда биолог выносит суждение о сущности своего предмета, он делает это уже не как биолог, а как метафизик, даже если он этого не осознает или яростно отрицает.

c) Смешение областей науки и проистекающая путаница. Биологизм в расхожем смысле есть не что иное, как неправомерное расширение биологического способа мышления за пределы его области. Но его действительная ошибочность лежит глубже. Она состоит в незнании того, что сами базовые биологические понятия — «жизнь», «организм», «функция» — уже укоренены в метафизических решениях и не могут быть обоснованы эмпирически. Вершина духовной путаницы достигается тогда, когда это незнание оборачивается агрессивной программой: когда провозглашается, что метафизические воззрения на действительность можно «обосновать» научными познаниями. Идея «научного мировоззрения» есть родовой признак этой путаницы. Она не видит, что не метафизика основывается на науке, а наоборот, наука — на метафизике.

d) Обоснование кажущегося биологическим «мира» у Ницше в метафизике. Итак, является ли Ницше «биологистом»? Хайдеггер отвечает: Ницше мыслит не биологически; он метафизически обосновывает то, что выглядит как биологическое мировоззрение. Дело не в том, что он переносит биологические понятия на мировое целое. Дело в том, что он, исходя из метафизической задачи — осмыслить сущее в целом как волю к власти, — приходит к тому, что это сущее должно быть понято как «жизнь». Приоритет «жизни» у Ницше имеет свой исток не в особой склонности к биологии, а в том, что он доводит до Vollendung западную метафизику. Он выговаривает то, что оставалось невыговоренным в изначальной сущности бытия, явленной грекам как φύσις. Φύσις — это восхождение, расцветание, властвование. Это — «жизнь» в изначальном, не-биологическом смысле. И когда Ницше мыслит сущее как волю к власти, а волю к власти — как «жизнь», он не биологизирует метафизику, а возвращается к ее истоку, чтобы довести ее до ее крайней, последней возможности. То, что эта Vollendung принимает видимость биологизма, есть знак самой эпохи. Приоритет сущего в образе безусловной «деловитости» (Machenschaft) требует для своего метафизического обоснования именно такого языка.

Повторение к §6.

1. Власть расчета и страх перед понятием. Современная эпоха, в которую вброшена и мысль Ницше, характеризуется господством расчета и планирования. В таком мире все должно быть быстро схватываемым, обозримым, приводимым к «лозунгу» (Schlagwort). «Биологизм», «натурализм», «релятивизм» — все это лозунги, которые, будучи однажды произнесены, избавляют от необходимости мыслить. Они суть средства самообороны против притязания понятия. Ибо понятие в строгом смысле — не пустая всеобщность, а Inbegriff, хранящая сущностное знание и вовлекающая познающего в сущность познаваемого. Эпоха, одержимая расчетом, испытывает перед таким понятием глубочайший страх (Angst vor dem Begriff). Она предпочитает оперировать лозунгами, которые создают видимость понимания, не требуя усилия мысли.

2. Биологизм как господствующая перспектива истолкования. Биологистическое истолкование Ницше не есть случайная аберрация. Оно стало господствующей перспективой. Шпенглер, опираясь на понятие «жизни» и «воли к власти», создает свою морфологию всемирной истории, где культуры предстают как организмы, проходящие циклы расцвета и увядания. Клагес, со своей стороны, разворачивает дуализм «духа» и «души», понимая дух как «противника» жизни. Сам Ницше с горькой иронией цитирует в письме раннюю рецензию, где его философию назвали «переведенным на музыкальное дарвинизмом». Такие интерпретации остаются в плену того самого переднего плана, от которого надо освободиться, чтобы проникнуть в средоточие его мысли.

3), 4), 5) Преодоление биологизма. Внешняя, биологическая интерпретация есть не только искажение, но и необходимое следствие того, что мысль Ницше, будучи метафизикой Vollendung, должна говорить на языке своей эпохи. Но задача состоит в том, чтобы сквозь этот язык расслышать то, что им выговаривается. А выговаривается им не биология, а метафизика. Ницше не «расширяет» биологию на мир; наоборот, он, исходя из метафизического вопроса о сущем, приходит к ответу «воля к власти», и этот ответ позволяет ему истолковать все сущее как «жизнь». Его мышление, следовательно, не биологично, а метафизично. Более того: Хайдеггер показывает, что Ницше чужд основным установкам дарвинизма. Он отрицает развитие от низшего к высшему и считает высшие типы наиболее хрупкими, наименее долговечными — «гениальное есть самая сублимированная машина, какая только существует, — следовательно, самая хрупкая». Основной вопрос, который ставит это размежевание, таков: почему в Vollendung метафизики сущее в целом должно мыслиться как «жизнь»? Ответ может быть только один: потому что само бытие сущего, раскрытое грекам как φύσις, в конце своей истории должно вернуться к себе, но вернуться в образе воли к власти. А этот образ требует для себя языка «жизни».