Железная звезда

– Потому что их призвали на новое, более трудное поприще.

– Призвали? Хотите сказать, вышвырнули. Послушай, Лила. Мне вся эта затея совершенно не нравится. Будь ты красноносой дурнушкой с мышиными волосами и прыщами, я бы сказал: "Ступай в леса Конго, обращай чернокожих, и бог с тобой". Я бы даже посоветовал тебе подхватить сонную болезнь, прежде чем просить отпуск для посещения твоей дыры на Среднем Западе после пяти лет верной службы на болотах. Но давай на чистоту, Лила.

– Да? – мягко подбодрила она.

– Вот что. Ты слишком славная девушка и слишком хороша собой, чтобы расточать свое благоухание в пустыне.

– Но я еду не в пустыню, Большой Том, – с простотой возразила она.

– Черт подери! Ты прекрасно понимаешь, о чем я, – выпалил он. – Какая разница, если я путаю метафоры, пытаясь это высказать? Тебе нужно замуж.

– Правда? Зачем?

– Да к черту все, откуда мне знать, если ты сама не знаешь!

– Мистер Блейк!

– Прошу прощения, Лила. Староват я, наверное. Но тем не менее, мои слова остаются в силе. Тебе нужно замуж.

– Вам никогда не приходило в голову, что девушка может чувствовать свой долг перед миром?

– Долг? Учить дикарей, которые знать не знают никакого алфавита и знать не хотят, а если бы и знали, он бы им и даром не дался? Ба! Твоя "миссия", если таковая вообще есть, – радоваться жизни самой и помогать кому–то разделять твое веселье.

– Я не гедонистка, мистер Блейк, – сухо отрезала она.

– Господи помилуй, это еще что такое? Звучит жутковато. Это как–то связано с футуризмом?

Она не выдержала и рассмеялась. Лила поняла, что Большой Том просто пытается развить в ней чувство юмора и меры.

– Но если честно, – сказала она, – я действительно чувствую, что способна помочь этим людям. И почему бы мне этого не сделать?

– Ты правда хочешь, чтобы я тебе ответил, как есть? Ну хорошо, я отвечу. Мой друг Колтон кое–чему обучил меня из современной психологии. Это чертовски интересно и здорово помогает мне понимать людей, которых я встречаю. Есть одна очень распространенная человеческая черта – не стану называть ее пороком, – которую психологи окрестили "замещением". Процесс очень простой. Когда мы хотим сделать что–то, чего немного стыдимся, считая это низким, эгоистичным или недостойным, мы начинаем судорожно искать благопристойную маскировку для своих истинных мотивов. Настоящий мотив – низкий, эгоистичный стимул наших поступков – выводится на свет в строгих черных одеждах, которые обманывают даже нас самих относительно того, что скрывается под ними. Как говорится, мы подменяем истинный мотив фальшивым, чтобы сохранить иллюзию самоуважения.

Приведу пример из собственной жизни. Когда я был молодым парнем и только начинал путь в науке, как сейчас Маленький Том, я уверял себя, будто углубляюсь в научные исследования потому, что это единственный верный способ облагодетельствовать человечество теми крохами ума, что у меня есть. Но наука быстро приучает смотреть на вещи хладнокровно, и вскоре я осознал, что истинной причиной моих изысканий было личное удовольствие, которое я получал от работы. И я признался – разумеется, только самому себе, ведь не стоит крушить общественные идолы на рыночной площади, – что буду продолжать корпеть над исследованиями ровно до тех пор, пока получаю от этого кайф, независимо от того, продвинется ли человечество хоть на грош.

Поначалу это была шокирующая мысль. Мое тщеславие пострадало. Куда приятнее было думать – и надуваться от гордости, точно голубь–дутыш, – что я приношу свою жизнь в жертву на благо рода человеческого, пока другие, более эгоистичные люди наживают состояния и веселятся. Но когда я привык к правде, она понравилась мне куда больше прежней фальши. Я думал: какими же дураками были те парни, лишавшие себя всего того веселья, которое доставалось мне!

Это что касается меня. Теперь о тебе. Ты жаждешь приключений и до боли хочешь повидать мир. Но ты не можешь признаться в столь низменной тяге к острым ощущениям и при этом сохранить самоуважение. Вот ты и подменяешь истинный двигатель своей жизни фальшивым желанием помочь язычникам. На самом деле ты была бы вдвое счастливее, найдись у тебя смелость взглянуть в лицо нелестной правде и увидеть себя настоящую. Поначалу будет больно. Но в конечном счете абсолютная честность с самой собой удвоит твое удовольствие от жизни. Со временем ты, глядишь, станешь отличной гедонисткой.

– Но я не хочу! – возразила она, едва не плача.

– О нет, хочешь, моя дорогая. Мы все этого хотим, как бы мы это ни называли. Мученик, проводящий жизнь привязанным к рабочей стороне железной бороны, ничуть не меньший гедонист, чем повеса, спускающий десяток миллионов на роскошную жизнь. Мученик черпает удовольствие из мыслей о том, как он несчастен и каким несчастным считает его глазеющая толпа, в то время как франт кайфует от того, что делает счастливыми всех девчонок. Просто подумай об этом.

– Я подумаю, – пристыженно пообещала она. – Но даже если все сказанное вами – правда, как мне прикажете повидать мир? У меня нет ни гроша, кроме того, что я зарабатываю.

Большой Том разразился громовым хохотом.

– Тебе не нужно думать. Ты только что во всем призналась. Ну разве тебе не стало легче?

– По–моему, вы невыносимы, – надулась она.

– Жаль, что я не могу сказать то же самое о тебе, – вздохнул он.

– Не лучше ли вам пойти проверить, чем заняты Маленький Том и доктор? Я видела, как пару минут назад они заходили в вашу каюту, пока вы, – ехидно добавила она, – читали мне лекцию. А мистера Свейна весь день не было видно.

Блейк поспешно поднялся и поспешил к своей каюте. Внутри он обнаружил Маленького Тома и Колтона, которые допрашивали Свейна.

– Что именно вы пытались сделать? – допытывался Колтон.

Свейн упорно молчал. Взгляд его был отупевшим и затуманенным, словно он был мертвецки пьян.

– Бесполезно его расспрашивать, – заметил Маленький Том. – Он пьян в стельку. Выставьте его на воздух, пусть проветрится.

Колтон объяснил, что произошло. Услышав шипящий треск рентгеновской трубки, они зашли в каюту Блейка и обнаружили Свейна. Аппарат работал на полную мощность, а сам больной сидел согнувшись, подставив голову прямо под трубку так, чтобы сфокусированный пучок лучей бил ему в затылок, в самое основание черепа.

– Он сумасшедший, – презрительно бросил Большой Том. – Из него выйдет чертовски ненадежный проводник. Почему бы тебе не бросить его в Матади?

– Потому что, – медленно ответил Колтон, – его случай интересует меня ничуть не меньше, чем тебя – сонная болезнь, Большой Том. Я тут почти решил, – продолжил он, – предоставить сбор статистики тебе, а самому заняться самым лакомым кусочком. Загадка Свейна уникальна.

– Это очевидно, – сухо вставил Большой Том. – Ему место в цирке, рядом с Джо–Джо и другими мальчиками с песьими мордами. Чем ближе мы к Конго, тем сильнее он смахивает на обезьяну. Уму непостижимо, что этот человек когда–то был образованным врачом.

– Я не удивлюсь, если однажды выяснится, что по образованию он был физиком, – огрызнулся Колтон. Он относился к своей профессии со всей серьезностью и не терпел никаких выпадов в ее адрес.

На следующее утро они проснулись, когда почтовый пароход пришвартовался в Матади. Они не задерживались долго в этом маленьком порту с белыми складами и зелеными холмами, прятавшими реку в своих складках. К полудню они уже ехали на поезде мимо бесконечных порогов в Леопольдвиль, где и должна была начаться работа Колтона. Лила сопровождала их, ведь именно в Леопольдвиле ей предстояло встретиться с Симпкинсами. Оттуда ее должны были увезти в самую чащу леса, за мили отсюда, на заброшенные прогалины, где белый человек вызывал едва ли меньшее любопытство, чем его ситец.

ГЛАВА 3. ЕГО НАРОД

В Леопольдвиле путешественники столкнулись с непредвиденной задержкой. Трое мужчин, разумеется, вызвались лично передать Лилу в руки ее новых друзей и отправились вместе с ней в контору начальника станции, рассчитывая застать там Симпкинсов. Начальника заранее уведомили о целях визита Колтона в Конго и приказали оказывать доктору всяческое содействие с припасами, "боями" – туземными слугами – и транспортом. Но вот о прибытии мисс Мередит его никто не предупреждал. Поэтому, когда Колтон представил девушку, чиновник выглядел несколько растерянным.

– Ваша секретарша? – осведомился он.

Колтон объяснил ситуацию. Выражение вежливого интереса на лице начальника сменилось болезненной озабоченностью, едва зашла речь о Симпкинсах.

– Прошу прощения, я на минуту, – сказал он, бросив многозначительный взгляд на Колтона, – мне нужно свериться с записями, чтобы найти точный адрес ваших друзей, мисс Мередит.

Колтон обо всем догадался, как и Большой Том. Пока начальник отсутствовал, они изо всех сил старались подготовить девушку к тому, что, как они знали, должно было произойти. Начальник именно этого и ожидал от Колтона.

– Лила, ты ведь сама не в восторге от этой затеи, верно? – спросил Колтон. – Почему бы не передумать, пока не поздно, и не вернуться в Штаты? Найдешь приличную работу в цивилизованной стране. Здесь и смотреть–то не на что. Ты же видела, какая монотонная была дорога на поезде. Просто грязная река и дымящийся лес – вот и все Конго.

– Да и туземцы, – поддержал Большой Том, – не самые приятные собеседники.

– В чем дело? – встревожилась она. – Зачем вы пытаетесь меня запугать?

Объяснить они не успели. Как раз в этот момент вернулся начальник станции с очень серьезным видом.

– Вы не получили телеграмму, которую вам отправило руководство миссии? – начал он.

– Нет. А когда ее отправили?

– Четыре недели назад, как раз вчера исполнился месяц.

– Я уехала из дома пять недель назад.

– Миссия, без сомнения, оплатит вам обратный билет, мисс Мередит, – поспешно продолжил он. – Мне очень жаль говорить вам это, но в ваших услугах больше не нуждаются.

– Но почему?

– В телеграмме все объяснялось, – туманно ответил он. – Симпкинсы были вашими родственниками или, может, друзьями?

– Я в жизни о них не слыхала, пока не получила предложение занять это место.

– Тогда я могу рассказать вам все, – произнес он. – Мистер и миссис Симпкинс четыре недели назад чувствовали себя так скверно, что посчитали, будто вам лучше не приезжать. Десять дней назад они скончались.

– Сонная болезнь? – спросил Большой Том.

Начальник кивнул.

– Они находились в одном из самых неблагополучных округов. Мисс Мередит, не хотите ли вы сесть на ближайший поезд обратно до Матади? Я могу послать телеграмму, чтобы для вас забронировали каюту на пароходе. Насчет денег не беспокойтесь, я улажу это с миссией.

– Все это так неожиданно, – тихо проговорила она. – Дайте мне несколько минут подумать.

Она отошла в угол комнаты и молча села, а мужчины старались вести себя как ни в чем не бывало. Вскоре начальник отозвал Колтона в сторону.

– Ваш друг Свейн, – прошептал он, – старожил в этих краях. Вы что–нибудь знаете о нем?

– Немного, – осторожно признался доктор. – А вы?

– Многое, – ответил начальник со странным смешком. – Он из вашей компании?

– Неофициально. Я нанял его проводником. Говорит, что знает эту местность от А до Я.

– Так и есть. Знаете что, ускользните от него сегодня вечером и приходите ко мне на обед. Остальные, разумеется, тоже приглашены, но для Свейна я делаю исключение.

– Это выглядит довольно таки по–свински, – заартачился доктор. – Свейн – мой пациент.

– Он также и ваш проводник, – многозначительно добавил начальник. – Лучше примите приглашение.

– Спасибо, приду. Что ж, мисс Мередит, похоже, приняла решение. И каково оно, Лила?

– Я не вернусь.

– Нет? И что же вы собираетесь делать? Пейзажами сыт не будешь.

– Я могла бы открыть школу для белых детей, – медленно начала она, – но не стану. С меня довольно учительства. Эти пять минут размышлений дали мне больше, чем любые пять лет, прожитые на земле.

– Значит, ты поняла, что не любишь учить? – одобрительно заметил Большой Том. – Я понял это, едва тебя увидел. И все же, как и Колтону, мне любопытно, на что ты собираешься жить. Почему бы не выйти замуж?

– Ну, для начала, потому что меня никто не звал, – ответила она. – Нет, я буду секретаршей.

– У кого? – поинтересовался Маленький Том.

– У доктора Колтона. Я смогу привести в порядок его отчеты и статистику. Я быстро считаю и неплохо стенографирую.

– Ну и наглость… – начал было Колтон, но она быстро его прервала.

– Пожалуйста, подумайте, – взмолилась она. – Я просто не могу вернуться в этот ужасный городок. Меня же все засмеют. Я согласна работать за десять долларов в месяц и стол.

– Но мы отправляемся в самые глухие места – в леса, болота и джунгли, куда ни одна белая женщина, да и мало кто из белых мужчин вообще ступал. Меня даже совесть мучает, что я тащу за собой Блейков, а они мои старые друзья, к тому же, сильные, выносливые мужчины.

– Сдаюсь. Мне и впрямь кто–то нужен, – сказал Колтон после некоторого размышления, – поскольку я полнейший профан в пишущих машинках.

Лила поблагодарила его взглядом. Маленький Том пожалел о том, что ему не требуется секретарша. Его отец, умудренный жизненным опытом, тут же ухватился за возможность.

– Я накину еще десятку в месяц, если ты будешь содержать мои научные приборы в чистоте и порядке. Они легко покроются грязью в этих сырых лесах, не говоря уже о здешней мутной реке.

Лила не успела поблагодарить его, так как Колтон разразился возмущенной репликой:

– Ты хочешь сказать, что действительно собираешься тащить все это барахло через джунгли? Мне казалось, мы еще неделю назад отговорили тебя от этой затеи!

– Я оставлю его здесь, если ты предложишь более увлекательный способ убить время в деревнях, пока ты будешь подсчитывать трупы. Не можешь? Ну тогда мое снаряжение едет со мной. Вот и все.

***

В тот же вечер Колтон обедал с начальником станции наедине. Свейн исчез еще в полдень, отправившись "повидать друзей". Оба Тома, рассудив, что их пригласили исключительно из вежливости, сослались на желание поближе познакомиться с городом за время их недолгого пребывания. Они взяли Лилу с собой в единственный приличный отель в этих местах, которым заправлял француз, и провели весьма уютный вечер.

Начальник поначалу был не слишком словоохотлив. Он ждал, пока Колтон подаст ему повод для разговора. Доктор, со своей стороны, проявлял некоторую скрытность, не желая выдавать ничего, что могло бы скомпрометировать пациента. Так что беседа продвигалась со скрипом. Наконец, за кофе, начальник решил взять быка за рога.

– Вы говорите, Свейн – ваш пациент?

– Более или менее. Сам он себя таковым не считает, но я отношусь к нему как к больному. Впрочем, однажды он все–таки консультировался со мной.

– По поводу себя?

– Да. А почему вы спрашиваете?

– Я подумал, не шло ли речи о его жене. Когда она покидала Конго, она была совершенно здорова, но никогда нельзя предугадать, какие микробы лихорадки проснутся, едва выберешься из этой чертовой дыры.

– Вы интересуетесь медициной? – парировал доктор.

– А кто в этом болоте ею не интересуется? Нам приходится держать ухо востро. Но я лишь любитель, причем весьма поверхностный. И все же я подозревал, что миссис Свейн долго не протянет после отъезда. Вы случайно не знаете, от чего она умерла?

– Она со мной не консультировалась, так что не могу сказать. Но тело я видел.

– И у вас не сложилось никакого мнения?

– Не тогда. Позже я обдумал увиденное и сделал весьма приблизительное предположение.

– Не поделитесь соображениями?

– Не прямо. Не нарушая врачебной тайны, могу сказать лишь вот что: Свейн в течение некоторого времени – как до, так и после смерти жены – находился под тяжелейшим психическим давлением. Я до сих пор не знаю, что вызвало это состояние. Скажите, а туземцы здесь часто балуются наркотиками?

– Жуют разные листья и кору – по крайней мере, самые опустившиеся из чернокожих этим балуются. А еще они порядочно пьют: пальмовое вино, туземное пиво и тому подобное. Так вы думаете, Свейн пристрастился к дурным привычкам?

– Я не уверен. Какая у него здесь была репутация?

– Скверная. На самом деле хуже некуда. Против него никогда не замечалось ничего явного, за что можно было бы зацепиться, но это черное пятно признавали в общем–то все. – Начальник станции запнулся. – Не хотите ли сигару? Они бьют как раненый слон. Ничто так не помогает пищеварению.

Когда сигары были раскурены, начальник поднялся и принялся медленно прохаживаться взад–вперед.

– Я расскажу вам все, что знаю о Свейне, ради вашей же безопасности, – возобновил он разговор. – Как начальник станции, я считаю это своим долгом, даже рискуя очернить чужое имя. В каком–то смысле я отвечаю за вашу безопасность, пока вы находитесь в Конго, так что имею полное право вас предостеречь. Свейн – законченный мерзавец.

– Преступник?

– Хуже. Он понятия не имеет о разнице между добром и злом. Я часами беседовал с ним. Его абсолютное равнодушие или отсутствие брезгливости при виде самых отвратительных туземных зверств выдавали в нем человека, лишенного элементарных представлений о цивилизованном приличии. Мне кажется, он вообще не способен на эмоции. Как медицинский миссионер он справлялся неплохо, но для него это всегда было лишь средством заработка на хлеб с маслом, и ни малейшей искры человеческого сострадания. Естественно, мне стало интересно, зачем он вообще пошел в эту профессию, и я начал его расспрашивать. Его ответ был весьма показательным. Я вытянул это из него не сразу. Собственно, мне потребовалось без малого три года, чтобы докопаться до дна его сущности. Но я должен вернуться назад и рассказать вам немного о его жизни.

Свейн родился в Небраске в семье евангелиста старой закалки. Единственными книгами, разрешенными в доме, были трактаты и тому подобная литература, которую отец использовал в своей проповеднической работе. Примерно в пятнадцать лет, учась в средней школе, юный Свейн впервые услышал о науке. Там преподавали курсы ботаники и элементарной биологии, которые Свейн буквально проглатывал. Впервые в жизни он услышал о Чарльзе Дарвине и эволюции. Эта теория произвела глубокое впечатление на его неокрепший подростковый ум, и он постоянно разглагольствовал о ней дома.

Отец был в ужасе. Он спорил с мальчиком и неизменно терпел поражение, поскольку его собственное образование было, мягко говоря, ограниченным. В науке он, судя по всему, не смыслил ровным счетом ничего. Не сумев одолеть сына в споре, он обрушился на школу и преуспел в том, что преподавание естественных наук отменили. А затем, по словам Свейна–младшего, произошло чудо. Ему едва исполнилось шестнадцать, когда он обратился в веру на молитвенном собрании, которое проводил его отец. Радость отца можно себе представить. Его рвение было вознаграждено сверх всяких ожиданий.

Но дело было сделано. Юный Свейн прочитал всего Дарвина и более или менее переварил прочитанное. Извергнуть это из своего мировозрения он уже не мог. Он оказался в скверном положении. В его шестнадцатилетней голове должны были уживаться теория эволюции и отцовские догмы, да так, чтобы мозг не взорвался. Но, как я уже сказал, произошло чудо.

К радости прослезившегося отца сын объявил о своем намерении опровергнуть теорию эволюции и посрамить Дарвина вместе со всеми его последователями. Поначалу ему пришла в голову мысль уничтожить науку с помощью ораторского искусства. Юный проповедник имел успех ровно три месяца. Затем публика – дело было в Нью–Йорке – начала открыто над ним потешаться, а пресса окончательно добила его серией жестоких карикатур. Небраска приветствовала его возвращение домой и утешила его уязвленное тщеславие грандиозным митингом в его честь.

Его не ввела в заблуждение эта местечковая слава. Нью–Йоркский урок был усвоен твердо. Чтобы сокрушить науку, ему нужно было сначала освоить несколько трюков из самой научной игры. Здесь на помощь пришел отец. Почему бы сыну не выучиться на врача и своими глазами не увидеть факты, опровергающие дарвиновские бредни о людях, произошедших от обезьян? Эта идея разожгла воображение мальчика. Он станет медицинским миссионером и сразит целую академию обезьян одним силлогизмом. Будучи студентом–медиком, он изучит сравнительную анатомию; как врач–миссионер в Африке он увидит людей и обезьян в действии вместе и, умело применив свои медицинские знания, раз и навсегда продемонстрирует нелепый абсурд эволюции.

Согласитесь, для шестнадцатилетнего мальчишки это были неслабые амбиции. Его родной город в Небраске с радостью собрал необходимые средства, чтобы оплатить медицинское образование. В каком–то смысле это были хорошо потраченные деньги. Если вы не поленитесь заглянуть в архивы медицинского колледжа, то обнаружите, что Свейн окончил его лучшим на своем курсе.

– Вот это и есть самая непостижимая часть, – заметил Колтон. – Перед отъездом из Чикаго я дал себе труд разузнать о Свейне все, что мог. Его год в медицинском колледже – один из лучших в истории заведения. Робертсон, Бэнкрофт, Х. С. Смит, Тайсон и еще дюжина менее известных, но все же первоклассных специалистов – все они были из того выпуска. И все же Свейн обошел их всех. Сейчас кажется невозможным, чтобы у Свейна когда–то был интеллект, позволивший ему выделиться в таком списке. Должно быть, болезнь или что–то еще сыграло злую шутку с его разумом.

– Подозреваю, это было именно "что–то еще", – сухо продолжил начальник станции. – Итак, Свейн получил диплом врача, и весьма хороший. С получением назначения в Африку проблем не возникло. Он мог получить лучшее место на континенте. Вместо этого он выбрал глухую станцию здесь, в Конго. Перед отъездом из Штатов он женился. Его невеста поехала с ним и без единой жалобы следовала за ним в самые омерзительные уголки этой богом забытой страны. Их дочь родилась в грязной туземной хижине в трехстах милях от ближайшего поселения белых.

Свейн никогда не оставался на одном месте дольше нескольких месяцев. Каждое новое перемещение заводило его все глубже и глубже в лес. Подозреваю, что многие из его экспедиций имели мало общего с лечением больных. Он и сам это признавал. Его сердце принадлежало обезьянам, а не людям. Неделями и месяцами он практически жил с приматами, павианами, мартышками и шимпанзе в их родных лесах.

Шесть лет назад он утверждал – и я верю, что справедливо, – что знает о жизни и повадках обезьян в целом больше, чем любой другой человек, живой или мертвый. Семья не всегда сопровождала его в этих странных экспедициях, особенно когда дочь была совсем маленькой. Но когда она подросла – примерно с пятнадцатилетнего возраста – вся семья неделями исчезала в лесу. Свейн принес в жертву свою жену и дочь, да и самого себя, своей фантастической мании опровергнуть эволюцию.

Теперь я перехожу к той части, которая заслужила Свейну презрение каждого белого человека в Конго. Не довольствуясь освоением доброго десятка туземных диалектов, Свейн фактически вступил в четыре самых низкоразвитых племени. Он сделал это, по его словам, чтобы стать ближе к душе черного человека.

Если слухи не врут, Свейн приблизился к душам своих черных братьев настолько близко, насколько это вообще возможно для человеческого существа, черного или белого. Говорят, что в течение значительного времени он был колдуном. Вы понимаете, о чем я: низкопробный туземный факир, который скачет вокруг, измазанный собачьей кровью и куриными мозгами, делая вид, что вынюхивает ведьм и других злоумышленников.

– У вас есть идеи насчет его мотивов?

– Не могу сказать, что понимаю их. Хоть Свейн и мономаньяк в вопросах эволюции, он не настолько безумен, чтобы верить в африканскую магию. Начальники станций выше по реке говорили, что все это был чистый коммерческий расчет. Возможно, они правы. Достоверно известно, что Свейн сколотил приличное состояние на слоновой кости и шкурах, которые он собирал в качестве платы за свое колдовство.

– Он забросил свою обычную медицинскую практику?

– Да, он порвал с миссией примерно за шесть лет до того, как отошел от дел, живя на доходы от своей новой профессии. Новое ремесло превзошло старое по прибыльности в разы.

– А что насчет его характера?

– Разве я не намекнул? Здесь мы не слишком высокого мнения о человеке, который опускается до уровня самых диких туземцев. Но если этого недостаточно, я могу сказать вам, что его вышвырнули из всех четырех племен, которые его приняли. Он оказался слишком лживым даже для доверчивого туземного ума.

– А его жена?

– Она поддерживала его во всем. Почему? Потому что считала его странствующим рыцарем, посланным небесами, чтобы опрокинуть теорию эволюции.

– Что стало с дочерью? – тихо спросил Колтон. Он помнил мучительное признание Свейна о том, что его дочь умерла в Конго, и намек на то, что она страдала от той же болезни, что и ее мать.