Железная звезда

– Пока нет. Но прежде чем мы закончим, я надеюсь стать ему ближе, чем родной брат. Этот малый знает слишком много такого, о чем пока помалкивает.

В полицейском участке Большой Том сразу наладил дипломатические отношения, щедро раздавая сигары.

– Эти господа, если потребуется, внесут залог, – объявил Колтон.

– Чёрта с два мы его внесем, – пробормотал себе под нос Большой Том. – С чего ты это взял?

Колтон ответил лишь деликатным пинком по голени.

– Какое обвинение ему предъявлено, сержант?

– Взлом с проникновением.

– Серьезное дело, а? Ну, я не удивлен. Человек в состоянии Свейна способен на что угодно, если за ним не приглядывать. Ему бы дома лежать, в постели. Готов поспорить, у него сейчас температура под сорок. Как все произошло?

– Дело странное. Он даже не пытался скрываться. Патрульный на Пятьдесят пятой улице совершал обход вчера около десяти вечера и заметил, что железные решетки фруктовой лавки выломаны. Прутья были погнуты так, будто кто–то пытался орудовать фомкой, а стальной навесной замок валялся на тротуаре. Его сорвали исключительно физической силой.

Патрульный знал, что ценностей в лавке кот наплакал – кассу опустошают каждый день перед закрытием. Так что идти внутрь проверять ему было немного боязно. Но стоило ему переступить порог, как он услышал чавканье – быстрое, мерное, точно животное дорвалось до корма. Он врубил фонарь и увидел вашего Свейна, и как тот набивал рот бананами с такой скоростью, что любая обезьяна обзавидуется. Ну и аппетит у парня. Единственное, чем он объяснил взлом, – проголодался, мол, а время ужина давно прошло.

– Вполне естественная картина, – парировал Колтон, – для человека, перенесшего такой срыв, как Свейн. Это все?

– Не совсем. Одежда на нем была хоть выжимай.

– Вероятно, он искупался пораньше вечером, – вставил Маленький Том с видом заправского Шерлока Холмса.

– А ты башковитый малый, – с кислой, саркастической усмешкой заметил сержант. – Ты сам–то по какой части будешь?

Маленький Том так и сел.

– Да так, чепухой страдаю, – смиренно ответил он, и сержант сменил гнев на милость.

– Я так и думал, – хмыкнул тот. – Ну так что, доктор, как вы объясните мокрую одежду?

Колтон судорожно искал объяснение, которое не выдало бы Свейна с головой. На выручку пришел Большой Том.

– Ты, верно, позабыл, – обратился он к доктору, – о том, что случилось на днях? Не ты ли рассказывал мне, как застал Свейна, который средь бела дня часами не вылезал из ванны?

– Ну конечно! Человек в таком жару, как Свейн, вполне мог сигануть в озеро прямо в одежде.

– Именно так он и сделал, – согласился сержант, явно впечатленный проницательностью Колтона. Он даже сделал мысленную зарубку – обратиться к этому доктору, когда в следующий раз переберет с виски и содовой. С доверчивой откровенностью сержант пересказал историю о чудике, который выбросил за борт сундук, прежде чем попытался дойти до берега пешком.

– Что до взлома, – подытожил он, – то он вызвался оплатить и бананы, и сломанные решетки. Но хоть убейте, не пойму, как можно выломать железные прутья и разворотить стальной замок голыми руками.

– Обычный прилив сил при высокой лихорадке, – небрежно пояснил Колтон. – Думаю, мы можем забрать его домой?

– Конечно. Парень явно болен. Мне просто нужно было связаться с кем–то из близких.

– У моих друзей для него уже готова комната, – объявил Колтон, махнув рукой в сторону Блейков. – Они проследят, чтобы он не выходил до полного выздоровления.

– Кто наплел тебе эту чушь? – замогильным шепотом спросил Большой Том, но сержант, к счастью, не услышал. В этот момент он как раз ушел за Свейном.

– Ну вот и ваши друзья, – сказал он, возвращаясь с арестантом. – Это ваш доктор?

Свейн, дрожа как загнанная лошадь, открыл было рот, чтобы ответить. И тут произошло нечто из ряда вон выходящее. Он словно потерял власть над собственным телом. Ноги и туловище отказали ему; он обмяк и внезапно рухнул на пол на четвереньки. Затем, скуля по–собачьи, он сделал три–четыре неуклюжих шага вразвалочку по направлению к Колтону, нелепо переставляя руки и опираясь костяшками пальцев о каменные плиты.

Четверо свидетелей замерли в жалости и ужасе. Для сержанта и Блейков это было лишь проявлением того, до какого непотребства может дойти человек, временно лишившийся рассудка от болезни. Но для Колтона, видевшего жену Свейна до того, как остыло ее тело, трагедия имела куда более глубокий, зловещий смысл.

– Да уж, парень и впрямь плох, – заметил сержант.

– Он в еще худшем состоянии, чем я думал, – признал доктор. Он резко окликнул Свейна: – Встань прямо! Идем домой. Я позабочусь о тебе.

С выражением изумления Свейн кое–как принял человеческий облик и безропотно, словно пьяный, побрел за доктором вон из участка.

***

Бельгийский почтовый пароход "Виль–де–Льеж" из Антверпена резво шел вдоль унылого Западного побережья Африки по направлению к Матади – воротам в бескрайний бассейн Конго с его реками и непроходимыми лесами, сонной болезнью и оспой, заброшенными туземными деревнями, опустевшими торговыми факториями и непреодолимым зовом, который эта земля обращает к каждому, кто хоть раз побывал в ее пленительных, зачумленных дебрях. Говорят – и, пожалуй, не без оснований, – что изгнание в Конго порождает своего рода возвратную лихорадку: всякий, кто однажды заразился его порочным очарованием, начинает непрестанно жаждать новых мучений.

Из всей компании, стоявшей на баке и разглядывавшей однообразную линию берега, лишь один человек по–настоящему отвечал на этот Зов. Свейн умолял Колтона взять его с собой в исследовательскую поездку, твердя, что после смерти жены жизнь где бы то ни было, кроме сырых лесов Конго, стала для него невыносимой пыткой. Он убеждал, что будет незаменимым проводником и помощником, ведь в бытность свою врачом–миссионером он посвятил немало времени изучению сонной болезни. Колтон не принял эти благовидные доводы за чистую монету. Прекрасно понимая, что пациент скрывает истинные мотивы, доктор придержал подозрения при себе и принял предложение. Бывший миссионер брался сам оплачивать свои расходы, за исключением тех дней, когда будет служить проводником. Во время перехода из Антверпена Колтон следил за неуравновешенным инвалидом так пристально, как только осмеливался, ибо душевное состояние Свейна все еще внушало серьезные опасения.

Наблюдая за эксцентричным поведением этого человека, Колтон все больше укреплялся в мысли, что главной целью экспедиции станет вовсе не сонная болезнь, а недуг самого Свейна. Работа, за которую ему платили, была чистой рутиной и она требовала не так много времени. Зато загадка расстройства Свейна могла стать настоящим испытанием для его изобретательности. Перед ним был вызов для науки, живой ребус для исследователя. Доктор поклялся либо решить эту задачу, либо оставить свои кости в этих лесах. В итоге он едва не исполнил оба обещания.

Большого Тома в конце концов удалось уломать, сыграв на том, что его сыну необходима перемена обстановки. На самом деле Маленький Том ни в каких переменах не нуждался – разве что ему стоило поменьше кутить и побольше работать, – но свалить траты на дорогостоящий отпуск на сына было куда проще, чем признаться в собственной прихоти. Поэтому Большой Том с радостью пошел по пути наименьшего сопротивления, спасая реноме за спиной отпрыска. В качестве подачки от своей деградировавшей совести он притащил с собой полтонны дорогущей аппаратуры. С этими игрушками он возился по вечерам, делая вид, будто совершает важные открытия в области рентгеноструктурного анализа кристаллов. Он никого не обманывал, даже себя. Колтон смотрел на эти полтонны лишнего багажа с крайним неудовольствием.

– И кто, по–твоему, будет таскать это барахло через болота и джунгли? – раздраженно вопрошал он по двадцать раз на дню.

– Бог весть, – благочестиво отвечал Большой Том, – я–то уж точно не стану.

– Зачем тогда взял?

– А чем нам заниматься по вечерам?

– Спать, – со зловещим намеком подсказал Маленький Том.

Это усыпляющее слово неизменно обращало Большого Тома в бегство. При малейшем намеке на что–то, связанное с сонной болезнью, он становился мрачным и неразговорчивым. В его окованном латунью дорожном сундуке таился личный неприкосновенный запас "Байера–205", достаточный для исцеления целого округа. Касторовое масло было бы куда более практичным багажом. Уныло вздохнув, он покидал веселую компанию и проскальзывал в каюту. Оказавшись там, он отпирал сундук и проверял, цело ли его сокровище. Знай он о точно такой же одержимости Свейна, он отнесся бы к нему с полным сочувствием.

Пока же Большой Том питал искреннюю неприязнь к несчастному бывшему миссионеру. Поначалу он пытался вести себя прилично, но назойливые, скучные вопросы Свейна на всевозможные научные темы в конце концов довели многострадального Большого Тома до откровенной грубости.

– Какое, к черту, тебе до этого дело? – не раз огрызался он, когда Свейн, являвший собой живое воплощение нервного расстройства, крутился возле сложной аппаратуры, задавая вопросы, кусая ногти или расчесывая себе лицо. – Что у тебя на уме? Не видишь, я занят? Иди докучай Колтону – или Маленькому Тому. Это они меня сюда втянули.

– Но как же… – упорствовал измученный бедолага, но раздраженный экспериментатор тут же обрывал его на полуслове.

Естественно, любви между ними не прибавилось. Большой Том смотрел на "опиушника" – как он ошибочно окрестил Свейна – как на несусветную обузу с мозгами комара. Не будь Свейн ученым с некогда нормально работающей головой, Большой Том с радостью вышвырнул бы это странное, похожее на обезьяну ничтожество за борт на съедение акулам или рыбе–луне – да и любой другой твари, что зачищает эти мутные воды.

Свейн, со своей стороны, хуже разбирался в собственных чувствах. Пожалуй, если бы он попытался облечь свои ощущения в слова, он бы выразил яростное желание глубоко вонзить клыки в плоть мускулистой правой руки Большого Тома. Но он зашел уже так далеко по тропе, ведущей в прошлое, и так стремительно катился в серый мир первобытных теней, что больше не пытался искать логику в своих эмоциях. Для него, как для некоторых художников и большинства животных, сам предмет и отношение к нему сливались воедино. Он уже утратил одну из главных способностей, отличающих человека от зверя: он больше не мог мыслить абстрактно.

Очень жаль, что Свейн так и не научился рисовать или писать красками; для писательства же он был слишком слаб. Из–за этого пробела в образовании Свейна мир сегодня стал беднее на тот абсолютный шедевр искусства, к которому человечество стремилось со времен последнего ледникового периода и к которому будет тщетно стремиться еще долгие века.

Свейн целиком состоял из чувств, эмоций, восприимчивости – называйте это как угодно, – но был совершенно лишен интеллекта и даже здравого смысла. Картина, которую он мог бы написать, была бы чистой эмоцией – чистой как алмаз, мутной как сточная канава, непорочной как лед, беззаконной как огонь, мистической, понятной в высшем смысле своего абсолютного безумия, саморазоблачительной и противоречивой. Она была бы всем этим сразу, ибо в ней не нашлось бы ни единой споры той плесени, которая губит любое искусство, даже самое высокое, – рассудочности. Картина, которую мог бы написать Свейн, вечно будет висеть на лазурных стенах четвертого измерения. Другого Свейна уже не будет; Большой Том и его бесчувственные спутники заперли дверь в эту мистическую галерею высшей вселенной и забросили ключ туда, где никто и никогда не догадается его искать.

Но если Большой Том получал от поездки меньше удовольствия, чем мог бы, то непрекращающийся пикник Маленького Тома с лихвой это компенсировал. Спустя две минуты после того, как почтовый пароход отошел от причала в Антверпене, младший Блейк открыл для себя золотую жилу удовольствия. Золотыми, впрочем, были только ее волосы, а все остальное – от аккуратных туфелек до волевого подбородка, слегка спорящего с пикантным носиком, – бросало вызов всему человечеству. Маленький Том вызов принял. Вскоре он обнаружил, что Лила Мередит вовсе не была обычной фотогеничной красоткой, но оказалась смешной, серьезной девицей, которая воспринимала жизнь и саму себя крайне серьезно – за исключением тех моментов, когда чувство юмора брало верх над вселенной и, заодно, над ней самой.

Когда Большой Том впервые наткнулся на них где–то через пятнадцать минут после отплытия из Антверпена, его многообещающий сынок сидел с красавицей за вентиляционной трубой и разглагольствовал о благородстве профессии учителя. Познакомившись с дамой, старший Блейк ловко перехватил инициативу в свои более опытные руки. Это была поистине очаровательная спутница для прогулок по палубе. Мнение Тома–старшего о вкусе сына заметно выросло. Однако для Маленького Тома эта девушка не подходила: очевидно, что молодая особа с такими выдающимися талантами предпочтет общество более зрелого и искушенного мужчины – его самого, например. За полчаса он выведал всю историю ее жизни, пока Маленький Том с загадочной ухмылкой сидел молча, впитывал информацию и ждал своего часа.

Лила Мередит гордилась своими достижениями и не собиралась этого скрывать. Она окончила факультет английской филологии в каком–то жутком колледже на Среднем Западе в феноменальном возрасте восемнадцати лет и тут же взвалила на себя "бремя белого человека" в Кантоне – том, что в Китае, а не в Огайо. Там она четыре года преподавала в местном колледже, тщетно сражаясь за то, чтобы триста китайских юношей произносили rice (рис), когда имели в виду рис, а не lice (вши). На этом моменте ее рассказа Маленький Том проделал в уме молниеносный расчет и отметил, что восемнадцать и четыре дают двадцать два. При этом выглядела она не старше семнадцати. Будучи девушкой необычайно умной, после четырех лет борьбы она поняла, что разбита. Все буквы "л" в китайском языке были намертво испорчены дьяволом вскоре после Всемирного потопа. Сделав это выдающееся открытие, она оставила триста китайцев и дальше взывать к паразитам и вернулась на свой любимый Средний Запад.

Уезжая, она обожала родину. Даже в Китае она продолжала боготворить свой родной город. Но когда она увидела его вблизи, а не сквозь сентиментальную дымку толщиной в несколько тысяч миль, ей захотелось зажмуриться. Не успела пройти первая неделя, как она поняла, что рождена для бродяжничества.

После Китая следующим шагом, разумеется, была Индия. Столько американских девушек работают в индийских миссиях, пытаясь расшевелить тамошних сестер, которые больше всего на свете любят спать, что Лила сочла пустяком заполучить одно из этих заманчивых, романтических мест. Это и впрямь оказалось пустяком. Место досталось другой девушке. Конкурентка Лилы имела преимущество в виде двухлетнего опыта пребывания в Японии – вполне приличного – в дополнение к стандартным четырем годам в Кантоне.

Но Лила Мередит, вкусив крови, жаждала настоящей бойни. Она повидала один уголок планеты, теперь ей хотелось увидеть ее целиком. И удача улыбнулась ей. В тот самый жуткий колледж на Среднем Западе пришел отчаянный призыв из Конго. "Пришлите нам молодую женщину, – взывали объединенные голоса преподобного Джонаса Симпкинса и его благоверной, – пришлите нам молодую женщину для помощи в нашей миссии среди язычников. Пусть она смыслит в правильном употреблении ситца, ибо эти выродившиеся сыны и дочери Хама носят брюки вместо шляп, а нижние юбки используют как кашне". Разумеется, Симпкинсы писали не совсем так, но это точный, хоть и свободный перевод на обиходный язык.

Так и случилось, что Лила, свежая как маргаритка и зеленая как трава, отправлялась в какую–то богом забытую глушь в лесах Конго, чтобы обучить пару деревень чернокожих традиционному использованию хлопчатобумажных тканей. Правда, она ехала не совсем без защиты. Но что может сделать один белый мужчина, которому профессия запрещает носить огнестрельное оружие, против целого полка нераскаявшихся дикарей, умеющих варить весьма крепкое пиво?

Маленький Том был потрясен, но прикусил язык. Большой Том, пользуясь привилегиями зрелого возраста, высказал то, что было на уме:

– Но, дитя мое, – увещевал он, – ты имеешь хоть каплю представления, куда ввязываешься? Того, кто отправил тебя в этот идиотский путь, надо линчевать. Но оставим это. Ты подумала о сонной болезни? Ты…

– Лучше бы тебе присмотреть за своим драгоценным хламом, – прервал его Маленький Том с торжествующей ухмылкой. – Я только что видел, как Свейн прокрался в твою каюту.

Большой Том удалился без лишних слов.

– У Большого Тома пунктик на сонной болезни, – пояснил Маленький Том. – Не обращай внимания на его слова.

– И не подумаю, – пообещала она с выражением полного доверия. "А девчонка умеет флиртовать", – подумал Том–младший, и это открытие наполнило его душу блаженным покоем. Успех путешествия был обеспечен.

Незваный визит Свейна в каюту Большого Тома довел вражду между ними до точки кипения. Подойдя к двери и заглянув внутрь, Большой Том увидел, как больной неуклюже пытается запустить рентгеновскую трубку. Несколько секунд хозяин молча наблюдал, как Свейн, не подозревая, что за ним следят, нелепо возится и копается в аппаратуре. Большой Том быстро исчерпал запас терпения.

– Обезьяна видит – обезьяна делает, – заметил он с мрачным юмором.

Свейн оглянулся через плечо и оскалился. На мгновение его лицо приняло выражение сбежавшей обезьяны, пойманной за разграблением хозяйского буфета. Большой Том настиг его в два шага. С визгом, похожим на проклятие, Свейн бросился к противоположной двери. Его неловкая рука едва успела повернуть ручку, как пинок Большого Тома помог ему вылететь на палубу, где он и растянулся. Свейн вскочил, обезумев от ярости. Губы обнажили крепкие белые зубы, мощное тело легко балансировало на мускулистых ногах, пружиня для прыжка в сторону глотки Блейка. Большой Том смотрел как завороженный. Он был слишком ошарашен, чтобы защищаться. Человек перед ним был на девять десятых животным.

Окрик Колтона спас положение. Доктор заметил финал потасовки из своего убежища за вентилятором. Словно пес, кидающийся к ноге при звуке хозяйского голоса, Свейн мгновенно превратился обратно в человека. На его лице промелькнуло то же выражение изумленного удивления, что и тогда, когда он в последний миг удержался от нападения на торговца фруктами. С отчаянным стоном несчастный повернулся и быстро пошагал к корме, в свою каюту. Он не появлялся три дня. Еду – непомерные порции свежих фруктов – раз в день ему приносил недоумевающий палубный стюард.

Когда на четвертый день он вышел подышать свежим воздухом, друзья проигнорировали инцидент и обошлись с ним как с обычным человеком. Если не считать навязчивых, раздражающих Большого Тома расспросов на всевозможные научные темы и редких приступов сильной дрожи, вел он себя вполне сносно. Колтон наблюдал за ним непрестанно. Он начинал понимать суть болезни. Чуть больше откровенности со стороны Свейна – и доктор получил бы ключ к разгадке, которую ему еще предстояло искать долгими месяцами отчаянных приключений.

Завтра они прибудут в Матади, и начнется путешествие в глубь страны.

***

– Ваш друг болен? – спросила Лила у доктора. Это был первый раз, когда она задала кому–либо из них личный вопрос об их эксцентричном спутнике.

– Да, – ответил Колтон, – он довольно медленно восстанавливается после тяжелого нервного срыва.

Лила промолчала, но задумчиво посмотрела на дверь каюты Свейна. Тот как раз оставил компанию, расположившуюся у леера, чтобы заняться своими делами.

– Как вы думаете, он поправится? – спросила она.

– Нет, – решительно отрезал Колтон. – Вы скоро покинете нас, так что я могу быть откровенен. Бедный Свейн ведет безнадежную борьбу. Все карты против него. Здесь, в Конго, он потерял дочь, а в Чикаго – жену. Он никогда не станет прежним. Потрясение от смерти жены окончательно его подкосило.

– Ты никогда не говорил нам об этом, – заметил Большой Том. – Почему держал нас в неведении? Бедный дьявол, теперь я смотрю на происходящее с ним совсем иначе.

– Я не говорил вам, – объяснил Колтон, – потому что обстоятельства были слишком ужасающими. Они могли помутить любой рассудок, не говоря уже о Свейне, чей ум и без того пошатнулся после трагической гибели дочери в Конго. Когда–нибудь я расскажу вам то, что знаю, но не сейчас. От этого не будет проку.

– Он начал донимать нас вопросами, – продолжил Большой Том, – еще до того, как мы покинули Чикаго. Шипение рентгеновского аппарата неизменно служило для него сигналом явиться – он вваливался, покачиваясь, словно пьяный. Мы позволяли ему стоять рядом и смотреть, пока он вел себя тихо, но стоило ему начать расспросы, как нам приходилось выставлять его вон. Невозможно измерить дифракционную картину кристалла, когда под руку лезет зануда с вопросами, не разрушают ли рентгеновские лучи клетки мозга.

– Да, – согласился Колтон, – ко мне он тоже приставал. Эта лекция Пейджета об искусственном выращивании тканей, похоже, завела его мысли в какие–то странные дебри. Его голова забита обрывками научных теорий, нахватанных из университетских учебников и распространенных ужастиков. Он почему–то вбил себе в голову, что "лучи" – рентгеновские, альфа–лучи или какой–то еще мистический их вид, пока не открытый наукой, – способны изменить скорость роста человеческого тела.

В его бреднях есть своя сумасшедшая логика. К примеру, он заставляет меня признать, что железы внутренней секреции управляют ростом, интеллектом и, возможно, полом. Затем он указывает на то, что повреждение или болезнь некоторых других желез могут полностью изменить облик человека, превратив его из мужчины в волосатое цирковое чудище. Следующим шагом он приплетает вашу сенсационную физику. Разве это не правда, спрашивает он, что бомбардировка альфа–частицами разрушила так называемые атомы тринадцати самых распространенных химических элементов – кислорода и так далее? Разумеется, я не могу отрицать общепризнанный факт. Оказавшись в ловушке, я бессилен защитить себя от этой тщательно подготовленной дубины Свейна.

Сложи два и два, говорит он, и ты увидишь: если облучить человеческий мозг и другие нервные центры правильными "лучами", станет возможно разложить – или трансмутировать, если угодно – химические элементы, из которых состоят мозг и нервы, в новые элементы. Возьми, к примеру, железо, говорит он, или фосфор. И то и другое – обычное дело в человеческом теле. Но представь, что эти элементы распадутся внутри организма на натрий, фтор, йод или гелий. Распад не обязательно должен быть полным. Достаточно лишь малой доле железа или чего–то еще превратиться, скажем, в гелий, чтобы радикально и бесповоротно изменить всю химию тела.

И, продолжает он, как полный логики безумец, раз химия тела нарушена, то и секреция желез внутренней секреции – а это сложнейшие химические вещества, находящиеся в прекраснейшем, тончайшем балансе – пойдет вразнос, порождая дюжину новых, невиданных аномалий. Тут наш лунатик готов к своему главному выводу. Поскольку жидкости, выделяемые железами, во многом определяют человека, его тело и разум, и поскольку мы глубоко изменили химическую природу этих жидкостей, из этого неизбежно следует, что сам человек превратится во что–то нечеловеческое. И все это "перерождение в нечто новое и дивное", как выразился бы Шекспир, станет прямым результатом облучения мозга и нервов правильным типом лучей.

Это столь же безумная теория, сколь и логичное переплетение чепухи, какую только мог соткать сумасшедший в дурдоме для опустившихся философов.

– Знаете, что мне это напоминает? – спросил Маленький Том с лукавой невинностью.

– Что? – спросил простодушный Колтон.

– Лекцию сэра Эмброуза Пейджета. И вообще, – продолжил он с покровительственным взмахом руки, – медицина все еще находится в младенческом возрасте. Она стала наукой только благодаря трудам Пастера. А из этого следует, как вечно твердит Свейн, что едва кто–то из вас, медиков, пытается выдать теорию, он запутывается, точно кошка в корзине с вязанием. Будучи в младенчестве, медицина обречена плодить младенческие теории. Она не может…

Но договорить он не успел. Колтон погнал его вокруг палубы и в конце концов загнал на нижние ярусы. Оставшись наедине с оспариваемой "персиком", Большой Том стал весьма нежен.

– Значит, вы ничего не знаете об этих Симпкинсах, к которым направляетесь?

Лила подтвердила его подозрения.

– Это просто миссионеры, которые последние пятнадцать лет провели в Африке. В районе Конго они, кажется, чуть больше полугода. Так что, естественно, поначалу им там все кажется непривычным и трудным. Вот почему им нужна моя помощь. Там, где они служили прежде – в Уганде, – все прекрасно, там практически нормальная цивилизация.

– Тогда какого черта эти дураки оттуда уехали? – спросил Большой Том.

Лила одарила его укоризненным взглядом, в котором, однако, сквозило восхищение.