Железная звезда

– Я никогда не видел Эдит Свейн, – ответил начальник. – Но по слухам, в юности она была красавицей. Примерно в возрасте восемнадцати лет она начала терять свою привлекательность. Все свидетельства сходятся на этом. Из живой, умной девушки она превратилась в угрюмый, замкнутый, почти бесполый кусок плоти. Отец, пытаясь пробудить в ней интерес к жизни, взял ее с собой в одну из самых диких экспедиций в лес. Она всегда любила бабочек и насекомых настоящей глуши.

Так что со стороны Свейна было вполне естественно подумать о долгом пребывании в лесу как о возможном лекарстве от болезни дочери. Они оставили миссис Свейн в одной из грязных туземных деревень и углубились в самую дикую часть леса с тремя туземными проводниками. Четыре недели спустя Свейн вернулся один. Проводников, по его словам, покусали и убили рогатые гадюки. Эдит погибла, пытаясь переплыть коварный речной порог. Я никогда не верил ни тому, ни другому утверждению.

Колтон вздрогнул.

– Вы думаете, он избавился от нее, а проводников застрелил, чтобы они помалкивали?

– Это заходит дальше, чем я готов утверждать. Обвинить человека в убийстве собственной дочери – дело серьезное.

– Полагаю, вы ошибаетесь, – медленно произнес Колтон. Он думал о жене Свейна. Конечно, человек, который заботился об этом бедном существе до самого конца, не поступил бы иначе с дочерью, какой бы отталкивающей ни была ее болезнь. – Нет, по этому пункту Свейн невиновен. Я не могу назвать вам причины, по которым я так считаю, но они довольно веские. Со временем мы все узнаем. Почему вы подумали, что миссис Свейн долго не протянет после того, как покинет Конго?

– Это была просто догадка. Возможно, я ошибся, если то, что вы говорите о Свейне, окажется правдой. Перед отъездом она начинала выглядеть, по описаниям, точь–в–точь как ее дочь. Весь ее дух казался мертвым. Когда я впервые ее увидел, она была прекрасна. Когда же она садилась на пароход, она была грубой, тупой, чувственной – фактически, на полпути к зверю. Конго в конце концов добралось до нее.

– Одно можно сказать наверняка, – произнес Колтон после долгого молчания. – Ваши подозрения насчет дочери не подтверждаются тем, что случилось с матерью. Свейн был за много миль оттуда, когда она умерла. Это был несчастный случай. Я видел это своими глазами.

– Что за несчастный случай?

– Ее переехали в парке.

Колтон, имея намерение обмануть, сказал чистую правду. Все зависело от того, как истолковать слова "переехали" (run down). Начальник станции представил себе автомобильную трагедию, как Колтон и рассчитывал. Доктор чувствовал, что собеседник вышел на слишком горячий след. Еще немного, и он велит арестовать Свейна за убийство. Это было бы совершенно некстати. Колтон хотел досконально изучить Свейна, прежде чем расстаться с ним навсегда.

– Я очень благодарен, – сказал он, поднимаясь, чтобы пожелать доброй ночи, – за все ваши сведения. Я буду пристально следить за другом Свейном.

Он дошел до отеля, где просидел до рассвета в глубоких раздумьях.

***

Шесть месяцев ежедневной работы вдоль охваченных лихорадкой берегов великой реки, с базами в Леопольдвиле и Киншасе, дали Колтону две трети информации, необходимой для отчета. Было овершено множество экспедиций в малонаселенные внутренние районы или вверх по реке к последним отдаленным факториям белых торговцев, но в целом шесть месяцев прошли в монотонной рутине составления таблиц и проверки отчетов, которые кипами скапливались в главном офисе. Во всей этой работе Лила была настоящей помощницей.

После третьей экскурсии в гниющие леса Большой Том решил, что чистая комната с циновками на полу предпочтительнее забитой муравьями подстилки из разлагающейся растительности трехфутовой глубины. Мрачное безмолвие, куда буквально никогда не проникало солнце, могло быть раем для насекомых, но на белого человека с расшатанными нервами оно действовало невыразимо угнетающе. Большой Том погрузился в бесконечный рентгеновский анализ завораживающих образцов минералов, которые начальник станции в Киншасе любезно предоставил в его распоряжение.

– Нашел что–нибудь интересное? – поинтересовался Колтон.

Большой Том поднял крошечный осколок металла, испещренный плоским кристаллическим узором.

– Ты, конечно, понимаешь, что это такое.

Доктор кивнул.

– Кусок метеоритного железа, верно?

– Да. Химически это почти чистое железо. Структура нормальная, и рентгенограмма одной из его солей, которую я сделал, показывает, что это не что иное, как железо.

– Этого и следовало ожидать, не так ли?

– Именно. Я также ожидал, что его удельный вес будет практически таким же, как у обычного чистого железа. Но это не так. Это железо при равном объеме в два с половиной раза тяжелее обычного чистого железа.

Колтон посмотрел на него с недоверием.

– Пожалуй, тебе лучше измерить температуру, – посоветовал он.

– Жара тут ни при чем. Вот, проверь сам.

Через полчаса Колтон проделал простые взвешивания и измерения, необходимые для проверки утверждения Блейка.

– Ну и ну, – заметил он, поднимаясь. – В этом нет никаких сомнений. Змея с собачьей головой была бы меньшим капризом природы. Где ты взял этот образец?

– Агент одолжил мне его вместе с остальными. Он говорит, что его принес несколько лет назад Маккей, один из правительственных геологов того времени. Этот человек, судя по всему, нашел фрагмент метеорита, наполовину зарытый в лесу примерно в пятистах милях к северо–востоку отсюда. Он отколол этот осколок. Я бы дорого дал, чтобы увидеть остальную часть глыбы. Маккей исчез около шести лет назад, так что от него ничего не дождешься. Предполагается, что он погиб в стране пигмеев. В дополнение к геологии он, похоже, был незаурядным исследователем. Жаль, что он мертв.

– Как ты объяснишь такой вес?

– Никак, – ответил Большой Том. – И все же есть одна разумная догадка. Это изотоп земного железа.

Колтон покачал головой.

– Здесь я пас.

– Идея довольно проста. Астон и другие обнаружили, что то, что мы еще несколько лет назад считали химическими элементами – свинец, кислород, золото и так далее, – вовсе не простые вещества, а тончайшие смеси нескольких различных веществ. Каждый элемент в смеси обладает химическими свойствами, идентичными свойствам всей смеси, но атомные веса нескольких составляющих различны. Например, ртуть состоит примерно из полудюжины отдельных элементов, обладающих абсолютно одинаковыми химическими свойствами. Но галлон одного компонента будет весить больше, чем галлон другого.

– И вот это железо, – продолжил он, – вероятно, находится в прямом отношении к обычному железу, найденному на Земле. Оно сформировалось в совершенно иных условиях, возможно, в гораздо более горячей и плотной звезде, чем наше солнце. Но даже при всем этом – это аномалия. Я думаю, нет ни одного другого известного случая, когда вес одной разновидности элемента при равном объеме в два с половиной раза превышал бы вес другой разновидности.

– Не виню тебя за то, что ты торчишь в комнате, вместо того чтобы устраивать пиршество для муравьев.

Скрипнула половица. Они резко обернулись и обнаружили Свейна, который свирепо смотрел на них, словно разъяренный зверь. От неожиданности ни один из них не произнес ни слова. Свейн нарушил молчание.

– Это принадлежит мне, – прорычал он, указывая на осколок метеоритного железа в руке Блейка.

– И как давно ты тут нас подслушиваешь? – с намеренной дерзостью спросил Большой Том. Он так и не смог перебороть свое глубокое отвращение к этому человеку.

Свейн сделал шаг вперед. Его лицо вновь превратилось в ту жестокую маску, что озирала пустой сундук в его чикагской квартире. Колтон наблюдал за лицом Свейна с холодным, пристальным вниманием. Для него эта ситуация была крайне интересной медицинской задачей, а не актом человеческой трагедии. Блейк покрепче перехватил гаечный ключ.

– Приди в себя, – резко сказал он, – не то я огрею тебя этим по голове.

На секунду показалось, что Свейн вот–вот прыгнет. Но в то же мгновение маска изменилась. Судорога изумленной боли, похожая на недоуменный ужас души, проснувшейся в аду, исказила его лицо; мускулы расслабились, и черты снова обрели человеческий вид.

– Прошу прощения, что вошел без стука, – пробормотал он. – Я пришел узнать, не разрешите ли вы мне воспользоваться рентгеновским аппаратом на несколько минут.

Блейк уже собирался резко отказать, но взгляд Колтона остановил его.

– Хорошо, – сказал он. – Пожалуйста, пользуйся.

– Спасибо, теперь мне это не нужно. – Его глаза были прикованы к осколку железа в руке Блейка.

– Похоже, это тебя заинтересовало, – заметил Колтон, кивнув на железо. – Видел его раньше?

Свейн, спотыкаясь, опустился на стул, сгорбился над столом и разразился ужасными, надрывными рыданиями. Двое мужчин смотрели на него с чувством беспомощного стыда. Никому не следует видеть, как другой человек так теряет самообладание. Для Колтона это был новый аспект дела, для Блейка – отвратительное и слезливое проявление дурного тона. Доктор начал думать, что ошибся насчет своего пациента. Этот человек, в конце концов, был способен на чувства. Так думал Колтон, но правда, как он узнал позже, оказалась куда менее простой. Никто ведь не приписывает искренних чувств пропитому пьянице или наркоману в стадии слезливого раскаяния.

Наконец Большой Том не выдержал.

– Да возьми же себя в руки, человек, сядь прямо! Чего ты расклеился из–за пустяка?

Свейн поперхнулся, прекратил эти ужасные звуки и повернулся к Колтону.

– В последний раз я видел это железо, – с трудом выговорил он, – в тот день, когда умерла моя дочь.

Большому Тому стало неловко, и это было заметно по его лицу. Доктор же, помня рассказ начальника станции, просто ждал.

– Ты занимался разведкой недр? – предположил он, прекрасно зная, что ничего подобного Свейн не делал.