Железная звезда

Джон Тейн

Железная звезда

ГЛАВА 1. ТАЙНА ИЗ ДЖУНГЛЕЙ

Молодой доктор Колтон был озадачен. У его пациента – седеющего, мускулистого мужчины лет сорока пяти – не наблюдалось ни признаков нервного срыва, ни симптомов какого–либо органического поражения. Свейн разделся догола, и после долгого, дотошного осмотра у врача не осталось неисследованным ни единого участка тела. И все же этот марафон не дал ровным счетом ничего. Между тем пациент был тяжело болен – куда тяжелее, чем догадывался сам.

Двадцать лет службы врачом–миссионером в гнилых, охваченных лихорадкой болотах и джунглях верховьев Конго выпили из него все соки и до самого основания разложили натуру. Втайне Свейн знал, какой недуг его точит, но болезнь так исказила разум, что он пытался обмануть даже себя, скрывая ее истинную природу.

Некогда прямой и открытый как ладонь, теперь бывший миссионер лгал с такой изворотливостью, какая и не снилась иным пациентам. Спустя пять лет после возвращения в Америку Свейн разыскал Колтона – "того самого чикагского Колтона", блестящего светила в области тропической медицины. Он явился с громогласным намерением исцелиться, но подспудно желал иного: доказать, что он неизлечим и куда умнее любого лекаря на свете. И сейчас, втайне злорадствуя при виде озабоченно нахмуренного лба доктора, Свейн праздновал победу.

Застегивая рубашку и поправляя воротничок, он ощутил смутный укол обезьяньей хитрости. Словно сметливый примат, выставляющий дураком своего хозяина, он, безвестный миссионер, чьих познаний в науке едва ли хватало на то, чтобы вправить вывих или прописать капли от колик, наголову разбил великого Колтона на его же собственном поле.

Болезнь его была тропической – ведь подхватил он ее в тропиках. Вот только ни Колтон, ни любой другой врачеватель человеческих недугов не смогли бы дать ей названия, ибо природа ее была нечеловеческой. Свейн понимал, что отныне он может грешить в абсолютной безопасности. Если уж цвет тропической медицины в лице Колтона бессилен его раскусить, то и чикагская полиция подавно не раскинет сетей, способных уловить его прыткие ноги.

– Значит, вы понятия не имеете, что со мной? – спросил он с иронической усмешкой. – А мне говорили, вы лучший в Америке специалист по тропическим болезням.

Колтон пропустил сомнительный комплимент мимо ушей.

– Вы больны, – медленно произнес он. – Это заметил бы и деревенский аптекарь. Но я не уверен, что вы обратились по адресу, несмотря на все ваши двадцать лет в тропиках. – Он умолк и, пока Свейн завязывал шнурки, посмотрел в окно на бликующую гладь озера. – Кстати, – небрежно обронил доктор, – вы когда–нибудь принимали наркотики?

Суровые складки у глаз и рта отставного миссионера обозначились отчетливее, на лице проступило выражение добродетельного упрямства.

– Я склонен полагать, – ответил он с пуританской чопорностью, – что подхватил какую–то неизученную тропическую лихорадку во время миссии в Африке.

– Но вы не отрицаете, что принимали опасные препараты? – настаивал Колтон.

На долю секунды Свейн замешкался. Его моральный кодекс давно сделался настолько растяжимым, что без труда вмещал ложь – при условии, что она была невинной или, на худой конец, нейтральной. С чисто звериным лукавством он рассудил, что откровенная правда прозвучит сейчас куда обманчивее любой невинной лжи.

– Нет, – ответил он, вызывающе взглянув на скептически настроенного врача. – Я никогда не был наркоманом. Соблазн опуститься до уровня тех дикарей–вырожденцев, которых я пытался спасти, возникал часто. Но я не поддался. Вы ведь не назовете вредной привычкой редкий прием веронала от бессонницы?

– Смотря что считать "редким", – сухо парировал доктор. – Впрочем, не стану настаивать, если веронал – ваша единственная слабость. Жертвой этой конкретной глупости вы не стали, во всяком случае пока. В корне ваших бед лежит что–то другое, какой–то менее очевидный порок. – Тон Колтона резко ожесточился. – Не веронал, не морфий и не хлоралгидрат превратили вас в то, что вы есть сейчас. Полагаю, в джунглях Конго все это не так–то просто достать. Но, – его голос хлестнул, точно бич, – вы откопали в этой Богом забытой дыре какую–то куда более мерзкую, животную гадость и стали ее рабом. Ни один врач в мире не принесет вам ни грамма пользы, пока вы тратите свой изощренный ум на то, чтобы прятать болезнь. Ну же, признавайтесь. Тогда я, возможно, сумею вам помочь. Иначе с тем же успехом вы можете выбросить деньги в окно.

– Я пришел в ваш кабинет, чтобы проконсультироваться о здоровье, а не выслушивать оскорбления. Всего хорошего.

Колтон добродушно рассмеялся. Он полагал, что прекрасно знает капризы больных, – и действительно знал, если дело касалось обычных людей.

– Что ж, мистер Свейн, раз вы так это воспринимаете, гонорара я с вас не возьму. Сбереженные деньги можете бросить в озеро, вреда будет меньше. Заглядывайте, когда появится желание поговорить начистоту.

Свейн захлопнул дверь и размашистым шагом пересек приемную, не глядя по сторонам. Однако не одно лишь желание сбежать от тихого сарказма Колтона гнало его сломя голову по коридору к лифту. Неодолимая тяга внезапно схватила его за горло и чтобы утолить этот противоестественный голод, ему необходимо было во что бы то ни стало добраться до своей квартиры.

В нетерпеливом ожидании лифта он сдерживал себя из последних сил, с трудом подавляя дикое желание рвануть на себя железные створки шахты и на руках соскользнуть вниз по стальному тросу. Налившиеся яростью мышцы шеи вздулись узловатыми жгутами, сухие, сильные пальцы судорожно сжимались и разжимались. Наконец лифт остановился напротив, решетчатые двери с лязгом распахнулись, и он метнулся в кабину, точно затравленный зверь. Полминуты спустя он уже мчался через Мичиган–авеню, лавируя в потоке машин с проворством хорька, без оглядки несясь к ближайшей станции Иллинойсской центральной железной дороги. Южный экспресс умчал его вместе с ужасным недугом – бок о бок с сотней нормальных, здоровых людей – в сторону жилого квартала Гайд–парк.

После стремительного ухода пациента Колтон принялся медленно мерить шагами кабинет перед открытыми окнами. Временами он замирал, глядя на снующие внизу автомобили или на озерную даль, и напряженно думал о человеке, чей случай совершенно поставил его в тупик. Его талант диагноста впервые натолкнулся на столь серьезное препятствие, и абсолютное бессилие разгадать пациента раздражало врача.

Его не оставляло странное чувство, будто он подошел вплотную к разгадке, но та ускользала от него лишь потому, что в памяти не всплывало одно–единственное, простое слово. Доктор рассеянно разглядывал вывески на окнах офисного здания напротив, словно надеясь отыскать там ключ к тайне.

Далеко внизу, на уровне улицы, его внимание привлекли высокие позолоченные буквы салона красоты, вспыхивавшие под лучами предвечернего солнца. В этих буквах и крылась разгадка, но мысль доктора блуждала совсем в других сферах и пока не зафиксировала подсказку. Отодвинувшись от окна, Колтон снова принялся расхаживать по комнате. И вдруг, точно из ниоткуда, слово, которое он тщетно искал, яркой вспышкой озарило сознание.

Волосы.

На протяжении всего скрупулезного осмотра доктор безуспешно пытался совладать с жутким чувством смутного понимания, которому не находил объяснения. Почему, недоумевал он, этот пациент так настойчиво напоминал ему существо, стоящее чуть ниже человека? И что именно вызывало в памяти тело Свейна? Колтон сдался. В конце концов, причудливое распределение волосяного покрова на теле Свейна могло оказаться обычной причудой природы, редкой аномалией, не значащей ничего особенного.

Теперь, сопоставляя детали, он вспомнил крошечные завихрения пушка на тех участках кожи Свейна, которые у нормального человека остаются гладкими. Общее впечатление от этой причуды анатомии оставалось крайне отталкивающим.

Колтон решил выбросить увиденное из головы. Бесплодные размышления не принесли бы пользы ни ему, ни пациенту. Решительно повернувшись к столу, он засел за рукопись своей будущей книги "Человек и амеба". Неприятная мысль, которой со временем предстояло перевернуть всю его жизнь и забросить в неведомые края, какие и не снились большинству смертных, на время затерялась в завлекательных лабиринтах медицинских изысканий.

Тем временем Свейн, мускулистый и напряженный, точно горилла, выскочил из экспресса на Пятьдесят третьей улице и помчался на запад размашистой походкой вразвалочку. Ему нужно было добраться до квартиры сию же минуту, иначе он сойдет с ума. Вдруг он замер как вкопанный, услышав пронзительный крик итальянца–зеленщика:

– Бананы, апельсины, спелые бананы, сладкие апельсины! – тонким тенором распевал лоточник, медленно толкая тележку вдоль самого тротуара.

Свейн глазами пожирал багрово–золотую гору фруктов на тележке всего в десяти шагах от него. Мышцы его натянулись, в уголках рта выступила слюна. Заметив потенциального покупателя в диковатом человеке у фонарного столба, торговец оставил тележку и поспешил к нему с корзиной бананов. На миг показалось, что живому ему до тротуара не дойти.

Звероподобная маска слепой ярости исказила хмурое лицо бывшего миссионера, его округлившиеся глаза сузились, наливаясь багровым гневным светом, и намертво впились в испуганного торговца. Напряженные мышцы ног сжались, готовые к прыжку. Но прыжка не последовало. Гримаса ненависти и неестественного вожделения внезапно сменилась судорогой потрясения; странным, диким, совершенно нечеловеческим движением Свейн крутанулся на одной руке вокруг фонарного столба и припустил на запад – качающейся, разболтанной походкой, точно пьяный.

На Эллис–авеню он свернул на юг. Через пару минут он уже открывал дверь квартиры, но ключ в дрожащих пальцах никак не попадал в скважину. Перескакивая через три ступеньки, он взлетел по лестнице. Весь второй этаж принадлежал ему, так что таиться ему было незачем.

Лицо его искажала мучительная судорога. Опустившись на корточки возле кровати, он заглянул под нее. Небольшой плоский дорожный сундук стоял на прежнем месте – в его отсутствие никто не позарился на безымянное сокровище. Мускулистая рука нырнула под кровать и вцепилась в железную ручку. С полминуты раб порока пыхтел и тужился, пытаясь сдвинуть с места неказистый сундучок. Наконец, задействовав всю силу спины, рук и мощной груди, он нашел нужный упор. Дюйм за дюймом сундук нехотя выползал наружу.

То, что лежало внутри, обладало чудовищной, противоестественной тяжестью.

Все еще тяжело дыша от усталости, Свейн нащупал ключ. Пот градом катился по лицу и шее, когда он повернул ключ в замке и откинул крышку.

Сундук был пуст. Обнаженные доски не прикрывали даже обрывки привычной бумажной или тканевой обивки. К самому дну одиноким гвоздиком была прибита визитная карточка Свейна с набросанным карандашом адресом в Конго. За вычетом этой довольно странной метки ничто не указывало на имя владельца. Снаружи виднелись обычные багажные наклейки, но никаких имен на них не было.

Присев на край кровати, Свейн уперся локтями в колени и подпер кулаками щеки. Добрых десять минут сидел он так над пустым сундуком, не отрывая взгляда от гвоздика, которым была прибита визитная карточка. Случайный наблюдатель, застав его за этим занятием, непременно решил бы, что Свейн погрузился в самогипноз.

Пока он неподвижно созерцал гвоздик, черты его лица претерпели причудливое превращение. Описать природу этой едва уловимой перемены, постепенно искажавшей напряженные лицевые мышцы, было бы непросто. Слово "нечеловеческий", хоть оно и не вполне точно и служит лишь грубым приближением к истине, пожалуй, лучше любого другого передавало новый облик этого несчастного. В глазах угасла искра разума, а расплывшиеся очертания рта и ноздрей подернулись маской тупого животного безразличия. Черты лица не огрубели физически – они словно стали более плотскими, тяжелыми.

Наконец в пустом взгляде снова блеснул огонек, и раб странного порока глубоко вздохнул. Наклонившись еще ниже, он опустил голову в сундук и несколько раз жадно, во всю грудь, вдохнул застоявшийся там воздух. И снова случайный свидетель обманулся бы слишком очевидной картиной. Что могло быть естественнее мысли, будто изнутри сундук обработали каким–то летучим алкалоидом, чьи тяжелые ядовитые пары наполнили его невидимым пьянящим дурманом и забвением?

Как Колтону предстояло узнать много позже, это простое объяснение было бесконечно далёко от истины. Зловещее влияние, какова бы ни была его природа, не имело ни вкуса, ни запаха, ни цвета. Но Колтон еще даже не приступал к расследованию этого безымянного зла, со зловещей быстротой разрушавшего тело и душу Свейна. Прежде чем подступиться к тайне, нужно было вырвать у Свейна признание, а чтобы тот решился признать свой противоестественный порок, его необходимо было лишить источника пагубного вдохновения.

Тихое царапанье с той стороны двери, ведущей во внутреннюю спальню, вернуло Свейна к действительности. Он встрепенулся и поспешил к запертой двери, оставив сундук распахнутым у кровати. Достав из кармана ключ, он отпер замок и приоткрыл дверь на пару дюймов.

– Чего тебе? – потребовал он.

В ответ донеслось лишь невнятное горловое урчание. Тем не менее Свейн, похоже, отлично понял, чего хочет обитатель спальни. С раздраженным восклицанием он оглядел комнату и, не найдя искомого, поспешно направился на кухню.

Вскоре он вернулся с широким тазом, полным свежей воды.

– На, держи, – сказал он, распахивая дверь уже на добрых два фута.

Смуглая мускулистая рука, почти сплошь покрытая жесткой черной шерстью, резко высунулась наружу, и сильные пальцы вцепились в таз. С содроганием и отвращением Свейн поспешно захлопнул дверь и повернул ключ. Затем, тяжело пыхтя и надрываясь, он задвинул сундук обратно под кровать и, бросив прощальный взгляд на комнату, стремительно вышел. Через несколько мгновений он уже шагал по Эллис–авеню к Мидуэю той самой причудливой, качающейся походкой, из–за которой прохожие шарахались от него, как от пьяного.

Невзирая на сигналы светофора, он, рискуя жизнью, лавировал между проносившимися автомобилями и спешил на юг, к Пятьдесят третьей улице. Целью его была овощная лавка.

– Бананов, – буркнул он подошедшему итальянцу. То ли продавец слишком медленно выполнял нехитрый заказ, то ли владевшее Свейном зловещее влияние заставило его напрочь забыть о приличиях, но он с нечленораздельным яростным рыком рванулся вперед, выбил из рук итальянца изогнутый нож для срезки плодов и силой вырвал всю банановую связку. Затем, не обращая внимания на оцепенение покупателей, он принялся срывать бананы со стебля и пожирать их вместе с кожурой с какой–то звериной свирепостью. Дюжина, две дюжины, три дюжины исчезли в его оскаленной пасти. Теперь Свейн ел лишь раз в день, и голод оборачивался для него поистине ненасытным аппетитом. Наконец он насытился.

– Сколько? – бросил он, игнорируя изумление итальянца.

– Доллар сорок пять центов.

Свейн расплатился и, покачиваясь, вышел из лавки. Свернув на восток, он направился к Джексон–парку. Неодолимое желание вырваться из грохота надземки и дребезжания трамваев гнало его вперед едва ли не бегом. Прохожие расступались, давая ему дорогу, но он словно не замечал недоуменных взглядов. Регулировщик на Вудлон–авеню крикнул ему подождать разрешающего знака, но преследуемый своим недугом человек лишь прибавил шагу и с невероятной ловкостью, буквально на волосок, разминулся со смертью под колесами автоцистерны.

К воротам парка он подобрался незадолго до заката. Для его затравленного взгляда ухоженные кустарники и аккуратно подстриженные деревья были лишь жалкой пародией на дремучие лабиринты Конго. Это были не деревья, а изнеженные заморыши из какой–то чахоточной теплицы. Сам воздух казался спертым и зловонным, пропитанным испарениями слишком людного города.

Толпы, возвращавшиеся с полей для гольфа или теннисных кортов, завидев этого дикого, осунувшегося человека с седеющими волосами, обходили его стороной. Не один прохожий содрогнулся при мысли о том, каково было бы встретить подобное существо в одиночку ночью на темной парковой дорожке, а одна пара и вовсе решила заявить в полицию. Но они забыли об этом или просто поленились, предпочтя за ужином в гольф–клубе смыть неприятный осадок от встречи с безумцем. Больше о нем ничего не было слышно до следующего утра, когда десятки горожан вспомнили это вечернее происшествие.

Из газетной заметки следовало, что дежуривший у купален полицейский услышал в парке крики вскоре после десяти часов вечера. Как известно, с точностью определить направление звука крайне трудно. Страж порядка рассудил, что кричали в роще у южной оконечности лагуны. Прибыв на место, он не обнаружил ничего необычного. В лунном свете под деревьями мирно раскинулась лужайка, а спокойная гладь лагуны дремала без единой ряби. Осмотрев окрестности и успокоившись, он направился обратно к купальному павильону, чтобы связаться с участком и доложить обстановку.

Возвращался он другой тропой, петлявшей под раскидистыми ивами. Услышав над головой легкий шорох, полицейский поднял глаза и отчетливо увидел высоко в ветвях ивы, под которой проходил, черную тушу человека или какого–то человекообразного существа, раскачивающегося на руках. Приказ спуститься был проигнорирован, и тогда патрульный предупредил, что будет стрелять на поражение. Едва грохнул первый выстрел, существо словно ожило. С невероятной быстротой и легкостью оно перемахнуло с ветки на ветку, перепрыгнуло на соседнее дерево, промелькнуло сквозь крону и наконец спрыгнуло на землю на четвереньки. В тот же миг оно выпрямилось и в два прыжка достигло зарослей кустарника, где и скрылось с треском ломающихся веток. Полицейский выстрелил в упор по кустам, но ни крика, ни стона в ответ не услышал.

Рассудив, что пуля угодила твари прямо в мозг, он полез проверять заросли. Но стоило ему пробиться в самую гущу, как темный силуэт метнулся буквально у него из–под ног и проломился сквозь кусты к тропинке с противоположной стороны. Не имея возможности прицелиться из–за ветвей, сковывавших руки, полицейский выстрелил наугад. Пули ушли в молоко, а когда он наконец продрался к тропе, от беглеца и след простыл.

Прибывшие из управления детективы обнаружили лишь два ряда следов: один принадлежал посрамленному стражу порядка, другой – предположительно, беглецу. Однако отыскать их среди сотен других отпечатков на оживленной дорожке, ведущей от купален к полям для гольфа, оказалось невозможно. Тайна ночных воплей так и осталась неразгаданной. Вероятно, виновники переполоха не горели желанием попасть в газеты и были рады, что отделались лишь сильным испугом.

Ограничившись общим предупреждением горожанам не сворачивать в темноте с хорошо освещенных аллей, полиция выставила в ключевых точках парка агентов в штатском и стала ждать повторного появления "маньяка". Но меры предосторожности оказались напрасными.

***

Медицинский конгресс подходил к концу. Шесть дней ведущие врачи Соединенных Штатов, собравшиеся в Чикаго, заслушивали доклады и лекции мировых светил, ведущих непрестанную борьбу с болезнями. Эта, последняя лекция сессии, носила научно–популярный характер, и вход на нее был свободным. Сэр Эмброуз Пейджет, крупнейший авторитет в области искусственного выращивания человеческих тканей, собирался изложить результаты своей работы языком, понятным для широкой публики.

За час до начала огромный амфитеатр был забит до самых галерей. Сюда валом повалили не только городские эскулапы и студенты–медики; судя по блеску вечерних туалетов и роскошных шляпок, на лекцию явился и весь высший свет.

Колтон, человек практичный и опытный, пришел пораньше и занял место в первом ряду балкона. С ним были знаменитые Блейки, отец и сын, эксперты по расщеплению атома. В ученом мире этот уникальный тандем именовали не иначе как Большой Том и Маленький Том. Большому Тому, отцу, не исполнилось еще и пятидесяти, и он сам выпестовал сына себе на смену. Двадцатичетырехлетний Маленький Том наступал отцу на пятки с такой резвостью, что Большому Тому вскоре пришлось бы бежать со всех ног, дабы не отстать безнадежно в гонке за научными лаврами. Их последняя работа – радикальное усовершенствование радиоламп – почти целиком была заслугой младшего Блейка. В данную минуту отец и сын вели с Колтоном жаркий спор.

– Говорю тебе, – с нажимом втолковывал Большой Том, – этот врач – набитый дурак. Мне перемена обстановки нужна не больше, чем ему самому. Идея угробить целый год на "путешествия и отдых" просто смехотворна. Человек моего склада, бездельничая, ни черта не отдыхает. К тому же я терпеть не могу душные вагоны и сквозняки на палубах.

– Попробуй пеший туризм, – предложил Колтон. – Поверь мне, не все врачи – шарлатаны. А твой доктор, насколько я знаю, первоклассный консерватор и представитель старой школы. Если он говорит, что тебе нужен годовой отпуск, шансы сто к одному, что так оно и есть.

– Поддерживаю предложение! – горячо подхватил Маленький Том. – Если Большой Том берет отгул на год, мне придется сделать то же самое. Да и я, признаться, сыт работой по горло. Поедем куда–нибудь, поглядим на заграничных красоток.

– Отечественных ты в последнее время и так пересмотрел с избытком, – сухо отрезал отец. – Если уж нам и впрямь придется тащиться в эту чертову поездку, я настаиваю на стране, где женщины обходятся без кокетства и столичных штучек.

– Новая секретарша пыталась его окрутить, – пояснил Маленький Том Колтону, – а он сделал вид, будто ему это не по душе. Ладно, Большой Том, если хочешь, давай махнем в Африку.

– А что, дело говорит, – согласился Колтон. – Почему бы вам обоим не поехать со мной в Конго?

– Чтобы подхватить сонную болезнь? – возразил Большой Том. – Нет уж, спасибо. Я и без того туго соображаю.

– Но ведь сонная болезнь побеждена! – с обидой в голосе запротестовал Колтон.

– И чтобы доказать это, – подмигнул Маленький Том, – Институт посылает тебя туда пересчитывать трупы.

– Вовсе нет, – с жаром возразил Колтон. – Вы вообще ничего не поняли. Новое лекарство, "Байер – двести пять", творит чудеса. Институт отправляет меня собрать факты и цифры для масштабной агитации. Нам нужно убедить деловых людей – тех, у кого в руках доллары, – что медицинские исследования приносят пользу, иначе они больше не раскошелятся. С точки зрения чистой тропической медицины моя экспедиция – сущий анекдот. Все равно что наводить румянец на спелый персик. Но как веский довод, чтобы выбить миллионы на борьбу с другими болезнями, эта поездка – просто высший класс, если понимаете, о чем я.

– Кажется, понимаю, – признал Большой Том. – Одна из этих сирен в нашей бухгалтерии точь–в–точь так же отзывалась о моем многообещающем сынке.

– Какая именно? – живо поинтересовался Маленький Том.

– Неважно, – отрезал отец. – Вчера она уволилась.

– Хочешь сказать, ты ее уволил, старый, злобный, ревнивый сухарь!

– Эй, вы оба! – приструнил их Колтон. – Делить трофеи будете снаружи. Здесь научная арена, а не боксерский ринг. В общем, подумайте. В Конго я устрою вам незабываемое времяпрепровождение. Если вам так уж нужно побыстрее вернуться, обернемся всего за девять месяцев. Ба, – внезапно прервал он сам себя, – интересно, что этот господин забыл на лекции?

Колтон кивнул на высокую, мускулистую фигуру Свейна, который как раз собирался сесть в первых рядах партера. В нескольких словах, не выдавая врачебной тайны, он рассказал друзьям все, что знал о пациенте.

– Кажется, бывший врач–миссионер в Конго. Я бы скорее подумал, что тропические болезни интересуют его куда больше, чем выкладки Пейджета об искусственном выращивании тканей. Интересно, понимает ли он, куда вообще пришел?

– Не нравится мне, как выглядит твой приятель, – заметил Большой Том, внимательно всмотревшись в ничего не подозревающего Свейна. – Какой–то он дерганый, вам не кажется?

– Перебрал Конго, не иначе, – предположил Маленький Том. – Вот и ты станешь таким же, – повернулся он к отцу, – когда мы вернемся.

– Если только нас не приберет сонная болезнь, – хмуро отозвался Большой Том.

– Да говорю же вам, сонная болезнь больше не опасна! – с раздражением повторил Колтон.

Его дальнейшие излияния оборвались с появлением лектора на трибуне. Когда восторженные аплодисменты наконец стихли, сэр Эмброуз перешел прямо к сути дела. Для большинства присутствующих медиков это была уже знакомая история, хотя изыскания сэра Эмброуза начались всего два года назад. Остальной же зал затаил дыхание, внимая простому и величественному откровению о новом мире, едва брезжившем на тёмном горизонте неизведанного.

После первых же вводных фраз лектора Колтон поймал себя на том, что неотрывно наблюдает за Свейном. Вскоре игра противоречивых чувств на лице бывшего миссионера захватила его так сильно, что на самого сэра Эмброуза доктор больше не смотрел. Завороженный страх, неверие и тайное торжество сменяли друг друга на лице Свейна, точно зыбкие блики на воде. Очевидно, тот и не подозревал, что за ним наблюдают и подвергают безжалостному разбору.